look of love

look of love

No.1 party anthem — arctic monkeys

чонвон смотрел на рики так, будто отыскал единственно верный оттенок любви среди всех возможных — ясный, безошибочный и самый прозрачный в своей чистоте. его взгляд был полным, законченным признанием. и в глубине его глаз мерцали не просто звезды, а целые туманности, рождённые лишь для одного — освещать это единственное лицо. нишимуре казалось, что этому теплу нет ни конца, ни края, что оно способно растворить любую, даже самую неподъемную стену. от этого взгляда кровь в висках пульсировала иначе, отливая от мозга и заставляя мир вокруг терять четкие очертания, превращаясь в мягкий, немного заторможенный восторг. но каким-то образом именно рядом с чонвоном рики переставал бояться собственной неидеальности. с ним можно было наконец снять тяжелую, не по годам надетую маску — маску преждевременной взрослости, маску безразличной холодности. можно было просто быть: глупым, неуклюжим, смешным, уязвимым. просто существовать, и этого было более чем достаточно. и чонвон, как влюбленный в само понятие существования своего парня дурак, лелеял каждую его частичку. неважно, сколько раз ниши жаловался на несправедливый мир, на собственные промахи, на черствую самонадеянность, которая потом оборачивалась болью. ян выслушивал все это, а потом его пальцы, нежные и точные, стирали следы слез с длинных ресниц, а теплая ладонь ложилась на макушку, задерживаясь там в долгом, успокаивающем поглаживании — точно так гладят забредшего в дом бродячего кота, отвыкшего от ласки, но отчаянно в ней нуждающегося. он превозносил рики не за грандиозные победы, а за самые обычные старания. за утреннее «привет», за стакан воды, поставленный на ночной столик, за терпеливое слушание. ему хватало самого малого знака внимания, чтобы его мир закружился в вихре чистого, ничем не омраченного счастья. была у них одна открытка. неумелая, сделанная руками младшего к их первому дню святого валентина. бумага была чуть помята в уголках, в некоторых местах клей проступил белесыми пятнами, а вырезанные сердечки не совпадали по линиям. но для чонвона это был самый драгоценный артефакт во вселенной. он не просто поставил ее на полку. он держал у груди, обняв, как что-то хрупкое и живое, а потом, смеясь сквозь внезапно навернувшиеся слезы, зацеловывал щеки смущенного японца, шепча что-то неразборчивое между поцелуями. теплоты в чонвоне было столько, что поначалу рики думал — он просто такой со всеми. вежливый, заботливый, излучающий мягкий свет. и да, ян старался относиться к миру так, как хотел бы, чтобы мир относился к нему. но вскоре стало ясно: то, что было между ними, не подчинялось общим правилам. это была отдельная физика, своя атмосфера. нишимура для него был не просто человеком. он был явлением из параллельной вселенной, редкой и прекрасной аномалией, которая заслуживала особого, трепетного поклонения. «поверить не могу, что ты мой, нишик», — говорил чонвон иногда, просто так, глядя на него за ужином или поправляя сбившуюся прядь темных как смоль волос. на что японец лишь хихикал, отводя черные глаза и пожимая плечами, как будто не понимая, как можно так сильно чему-то удивляться. каждое их касание было крошечным откровением, неизбежной волной, накатывавшей изнутри и сметавшей все тревожные мысли. рука, накрывающая руку на сиденье такси. прикосновение плеча к плечу в тесной очереди за кофе. каждый раз от этого пробегал разряд, заставлявший сотни невидимых бабочек вспорхнуть где-то под ребрами. они никуда не торопились. их мир ограничивался поцелуями в щеку, в лоб, в сонные веки. в их привязанности была кристальная, почти детская чистота. первая любовь — это всегда небрежное прикосновение к костяшкам пальцев под столом. крепкое, душное объятие на прощание, когда пахнет кожей и стиральным порошком. едва ощутимый, чуть влажный след от чмока в лоб, который потом горит еще полчаса. и каждый такой момент они старались запечатлеть на пленочный фотоаппарат рики и на камеру в телефоне старшего. у них был особый культ черно-белых снимков. режим black & white. ниши утверждал, что в них больше правды. цвет, считал он, часто лжет, приукрашивает. а в черно-белой размытости, где силуэты теряли четкость, а суть ускользала, оставалось самое важное — ощущение. чувство, что здесь и сейчас существовало что-то огромное и настоящее, даже если его нельзя было разглядеть в деталях и обозначить привычными красками. «No. 1 party anthem» — песня одной известной британской группы, надолго занявшая место в плейлисте вона,  ровно также как и младший в его сердце. что-то было в этих строчках, что-то ему знакомое, близкое его сердцу.  the look of love — the rush of blood влюблённый взгляд — кровь в висках поёт. the «she's with me» — the Gallic shrug небрежное «со мной» — лишь плечом поведешь. the shutterbugs — the Camera Plus фото на любителя, вспышки камер на IPhone,  the black and white — the colour dodge чёрно-белый мир, где цвета нет. the good time girl — the cubicles вечерний смех в тишине, четыре стены, the house of fun — the number one party anthem наш главный гимн для них одних. этот «гимн всех вечеринок» был везде. в том, как чонвон слушал младшего с наушником в одном ухе, разделяя не только музыку, но и весь окружающий шум — гул зимнего ветра, скрип снега под обувью, объявления в вагоне токийского метро. в том, как их пальцы сцеплялись в кармане пальто старшего, разделяя и холод, и тепло. это был их собственный, ни на что не похожий гимн. не шумная вечеринка, а тихий, сокровенный антракт между двумя людьми, где единственной музыкой был стук двух сердец, постепенно учившихся биться в одном ритме. и в центре этого всего — взгляд, полный любви. тот самый, бесконечно нежный и ласковый, в котором тонуло всё остальное. взгляд, который был и вопросом, и ответом, и безмолвным обетом. для самого рики чонвон был не просто уютом. он был тишиной. той самой благословенной тишиной, которая наступает после долгого дня в шумном городе, когда закрываешь за собой дверь и наконец можешь выдохнуть. в этой тишине не было места для страха, не было надрыва, не было необходимости быть кем-то. чонвон был для него живым воплощением этой тишины — спокойной, глубокой, всеобъемлющей. иногда, просто глядя на то, как старший сосредоточенно что-то чинит или читает, рики ловил себя на мысли, что вот оно — самое настоящее чудо. не фейерверк, а незыблемое теплое пламя в очаге, у которого можно греться вечность. рики обожествлял в нем не героические поступки, а обыденное. то, как ян мог слушать его полчаса, не перебивая, просто кивая. то, как он всегда помнил, что рики не любит в кофе корицу. то, как его смех начинался не с голоса, а с легкого прищура глаз, будто радость была таким хрупким секретом, которым он делился только с ним. для холодного, привыкшего держать дистанцию нишимуры эта способность чонвона видеть красоту в простых вещах была магией. и он молился на эту магию, на эти ничем не примечательные руки, которые могли одним прикосновением остановить шторм внутри. быть любимым чонвоном — это было все равно что найти в бесконечном, холодном космосе свою собственную, дышащую и живую планету. и ради этого чувства рики был готов на всё. иногда, когда ян замирал, глядя на него, нишимуре казалось, что он тает под этим бездонным взглядом. они были разными до кончиков пальцев, до изгиба бровей и ритма дыхания, но где-то в самой глубине, под слоями кожи и костей, их сердца бились в одной, немой и совершенной тональности. ниши походил на скульптуру, высеченную самым искусным мастером: высокий, с точенной изящной талией, за которую старший любил его хватать… но непозволительно бледный и худой, с острым подбородком и россыпью родинок, которые чонвон считал его личным созвездием. особенно он обожал две, что прятались прямо под глазами, — будто следы от вечных, невыплаканных им слезинок. и еще одну на выразительном подбородке. «мои путеводные звезды», — шептал он тогда, целуя каждую, и нишимура, обычно такой молчаливый, что его могли принять за статую, только закрывал глаза, чувствуя, как внутри всё размягчается и теплеет. а чонвон был... чонвоном. с медовой, разгоряченной кожей, усыпанной веснушками, заметными только вблизи, когда он смеялся. с обворожительной улыбкой, раскрывавшейся, как цветок, и оставлявшей на щеках безупречные, сводящие с ума ямочки  — от одного их вида у рики каждый раз спирало дыхание. мягкие, непослушные волосы, с которыми так любил играться младший, чуть завивались на концах, неряшливо падая на виски. он носил свою физическую форму с той же естественностью, с какой носил свою душу — широкие плечи, тонкая, хорошо очерченная талия, все пропорции будто сошли с эскиза художника, восхищенного самой жизнью. но главное — его глаза. кошачьи, мудрые, способные одним прищуром выразить больше, чем иной — целой речью. рики утыкался носом в воротник его футболки, в тепло кожи, и бормотал что-то сонное, невнятное: то ли «чонвон-хён», то ли «чонвон-сан». и неважно, какое слово вырывалось наружу — японское вежливое или корейское родное, — эффект был один: ян застывал, а потом его глаза, прекрасные и по-кошачьему ленивые, превращались в полумесяцы, сужаясь от беззвучного смеха, и он притягивал высокого брюнета ближе, к груди — туда, где когда-то зародилось это согревающее чувство, известное только им двоим. в этой простой безмятежности и скрывалась их главная тайна. рики, чья социальная батарейка садилась от пяти минут пустого разговора, мог слушать бесконечные, слегка сумбурные монологи вона обо всём на свете: о недавно прочитанной книге, о хмуром виде прохожего, о причудливой форме облака, о воздухе после дождя. и не просто слушать, а отвечать — тихо, обдуманно, вытаскивая наружу слова, которые для всех остальных навсегда оставались бы погребенными где-то глубоко внутри. с ним не надо было говорить. с ним — хотелось. это не требовалось объяснять или оглашать. в этом и заключалась вся простота. и когда уставший чонвон засыпал первым, тяжело положив голову ему на плечо, рики сидел неподвижно, затаив дыхание и боясь пошевелиться, и смотрел. смотрел на рассыпанные по щеке бледные веснушки, о существовании которых знал только он, на трепещущие ресницы, и на губы, невинно разомкнутые во сне. и этот «взгляд любви» старшего, который он так боготворил, получал свой немой, но столь же полный ответ. он заключался не в звездах и не в утешении бурь, а в этой тихой, непоколебимой готовности быть рядом. быть безмятежной пристанью. быть домом. просто потому, что иначе — уже и не могло быть.