дай мне больше (всего себя)

Ты с раздражением стянула с тела потертое колючее платье, которое носила, не снимая, последние пару недель. Оно было не лучшего качества, даже хуже, чем ты привыкла, а кожа от него краснела и чесалась. От этого каждая остановка у рек или озер, в которых вы вдвоем купались, воспринималась, как дар богов.  Не глядя, ты швырнула платье на пенек. Волосы защекотали голую спину: ты потянулась навстречу ветерку, выгибая позвоночник, и сделала первый шаг в воду. Ручей охладил усталые стопы. «Хорошо», подумала ты расслабленно.  Чуть больше недели со дня похорон сира Арлана вы шлялись по Простору, метя в Эшфорд. Дунк вбил себе в голову, что участие в турнире принесет ему почет и славу, а ты его не отговаривала: что остается бедняге, кроме как надеяться на милость какого-нибудь лорда? Ты не могла предложить альтернативы получше и потому помалкивала. (И, честно говоря, тебе хотелось верить в успех Дунка. Ты бывала сентиментальной, а если кто-то в этих семи королевствах и заслуживал славу, так это твой благородный дурачок Дунк). Ты же искала работу. В родной деревне делать было нечего, а в Эшфорде пара знакомых девчушек обещала службу у лорда — может, даже и у самих Эшфордов, ты не уточняла. Любой замок сойдет: дома не было ни семьи, ни дома, а с гостиницы скупые ублюдки-хозяева тебя выперли в день, когда ты повстречала Дунка. Дунк, то есть, Дункан. Конечно, ты так его никогда не звала — его растерянное глуповатое лицо не претендовало на имя серьезнее, чем Дунк. Подумать только, ты была в ужасе, когда встретила его впервые: семифутовое чудище с мечом на поясе на таком же здоровенном коне. Ты не могла оторвать взгляд, когда видела его, потому что никогда до этого не видела настолько высоких мужчин. Ему было достаточно открыть рот, чтобы твой страх развеялся, словно его никогда и не было.

***

И что делать?  Ты хмуро смотришь на скомканное платье, чувствуя, что точно, абсолютно точно не хочешь заново его надевать. Кожа впервые не чешется спустя долгую неделю в пути, а за последние полчаса ты оттерла кожу и волосы так, что влезть в него означало бы испачкаться снова. Волосы понемногу высыхали. Ты распутываешь их пальцами, как можешь, а гребень с собой взять не додумалась — он остался с Дунком, на месте, где лежат все ваши пожитки, а он их попутно охраняет. Несколько дней назад вас чуть не ограбили, едва не лишив Дунка коня, и с тех пор он очень бдителен. Итак. Ты отказываешься влезать в этот кустарник, по ошибке названный платьем, в ближайшие часы, а ничего другого при тебе нет. Пожав плечами, ты подхватываешь его и направляешься к Дунку. Потемневшие от влаги волосы змеятся по спине, тело же ощущается приятно свежим и чистым: где-то можно было заметить красные полосы от ногтей, которыми ты скребла по коже. Густая лесная зелень щекочет бока и ягодицы, когда ты ищешь путь обратно к Дунку.  Земля под ногами ощущается чудесно. Быть голой и чистой, окруженной природой, ощущается чудесно. Белая задница Дунка, стирающего одежду в ручейке, тоже чудесная. Ты улыбаешься, поняв, что он тебя не слышит: толстые мышцы рук напряглись, а русая голова сосредоточенно склонилась над водой. Сгорбленный, он кажется не таким устрашающим, даже наоборот — Дунк выглядит сущим дурачком. Низ живота окатывает возбуждением, когда ты переводишь взгляд на его спину, широкую и рельфную, с выступающими лопатками. Изначально ты хотела просто посидеть, пока не высохнут волосы, но теперь... Дунк не оставляет выбора, так?  Бесшумно подойдя ближе, смягчая шаги в траве и не сводя жаждущих глаз со склоненного затылка, ты прижимаешься грудью к его спине. Левая рука соскальзывает вниз, сжимая ягодицу: ты подавляешь порыв ущипнуть ее, решив, что просто так, в ладони, она тоже великолепна. Ты бы укусила его за за задницу в следующий раз, потому что мужчинам грешно иметь такие ягодицы.  Прикоснувшись к нему, ты констатируешь, что, должно быть, он уже некоторое время назад вылез из воды: кожа почти сухая, но он так и не успел отогреться. По загривку от волос стекают капельки — тебе нестерпимо хочется их слизать.  Ты так и делаешь. Дунк вздрагивает, кажется, испугавшись, и глядит на тебя своими растерянными голубыми глазами. Его плечо приятно сминает твою грудь, когда он поворачивается, и от одного контакта кожи с кожей твоя похоть резко подскакивает вверх.  — Что ты делаешь? — взволнованно спрашивает он, оглядываясь по сторонам. Наверное, боялся, что вас заметят.  Пользуясь тем, что он все еще не стоит в полный рост, ты обхватываешь его шею руками и утыкаешься щекой в щеку. Потираешься грудью о спину, отчетливо понимая, что его это возбудит: не было еще ни одного мужчины, который бы был в силах проигнорировать прижатую к нему голую женщину. Если он, конечно, не мужеложец.  Дунк совершенно точно не мужеложец. Ты уже видишь, как твердеет его член меж пышных мускулистых бедер: спустя несколько раз с тобой он все еще возбуждался легко, как мальчишка. Ты находила это милым, как и все в Дунке. — А на что похоже? — игриво спрашиваешь, скользя рукой на поджавшийся живот. Ты обводишь рельефы его мышц, наслаждаясь тем, какой он мягкий и крепкий одновременно. Если бы тебе довелось однажды съесть Дунка, то особенно долго ты бы смаковала его бедра и плечи: неудивительно, что он столько ест, учитывая, насколько большое в нем все.  Дунк обычно не настолько застенчив, но сейчас он почти сжимается, пытаясь ограничить тебе доступ.  — Мы снаружи, — боязливо напоминает он, накрывая твою руку своей, большой и мозолистой. Не слушая, ты трешься об него внутренней стороной бедра, едва не вскарабкиваясь на него, как на башню: ты сейчас такая влажная, что он должен ощутить эту влагу у тебя между ног.  Ты здорово осмелела с первого раза. Тогда вы вели себя примерно одинаково: застенчиво и сдержанно, заглушая звуки руками и стараясь не сильно скрипеть постелью в гостинице.  — И что? Здесь никого нет, — и ты действительно так считаешь: вы отошли достаточно далеко от шатров, чтобы искупаться и передохнуть. Даже если и есть, то что с того? Тебе было бы не стыдно, даже увидь тебя кто-то голой, с Дунком по яйца внутри. Все равно тебя бы не было видно за его громадным телом. — Ну же, Дунк... Возьми меня здесь.  Тебе правда нравится обниматься тут, голыми на берегу ручья. До этого вы всегда находили крышу над головой, а если ее не было, то просто ничем не занимались. Это тебя разочаровывало: Дункан, думаешь ты, прекрасно смотрится с голой задницей в окружении деревьев. Он осторожно поворачивается, откидывая недостиранную мокрую одежду на гладкие камни у ваших ног, чтобы подхватить тебя на руки: ты с готовностью подпрыгиваешь, зная, что он не уронит, и обхватываешь ногами его талию. В такой позе Дунк мог бы взять свой здоровенный член в руку и направить его в тебя прямо сейчас, и эта мысль нравится тебе настолько, что между ног становится втрое теплее. Дунк ничего не делает — лишь целомудренно держит тебя за поясницу, чтобы ты не упала. Вблизи ты видишь, как влажная челка прилипла к его лбу. Потянувшись, ты зачесываешь ее назад, наслаждаясь мягкостью его коротких темно-русых волос. Затем, улыбнувшись, легко целуешь в губы. — Что будешь делать, если сюда кто-то придет? — все еще бормочет он, давая понять, тем не менее, что ты добилась своего: одна его рука скользит на ягодицу и сжимает ее, мучительно отказываясь двинуться дальше. Руки у него чертовски большие, такие, что от одного их ощущения на заднице ты готова растаять.  Ты мнешь большим пальцем его полные розовые губы, наслаждаясь тем, как они ощущаются и как он на тебя смотрит. Глаза у Дунка мутно-голубые, дурашливые. Ты обожаешь, когда он смотрит на тебя. — Тогда, — ты выдыхаешь, заправляя прядь волос за ухо, — я буду стонать так громко, что сюда никто не сунется.  Теперь ты целуешь его, жадно впиваясь в этот мягкий рот, и выгибаешь спину, когда длинные большие пальцы проникают между ягодиц и трогают тебя там. Пальцы у Дунка большие, настолько, что двух уже достаточно для имитации обычного размера у других мужчин — других, не у Дунка. Иногда ты приходишь в себя и поражаешься, как такой человек вообще может существовать. Но вот он, живой и дышащий, целует с языком и собирается трахнуть пальцами. Великолепно. — Ты ужасна, — бормочет он, едва вы отстраняетесь друг от друга, и засовывает в тебя первый палец. Ты стонешь в голос, сжимая его внутри: в таком положении они проникали легко, настолько, что почти и не чувствовались. Секс с Дунком, бывало, сопровождался болью, когда он входил в тебя по-настоящему, но ты научилась ценить и это.  На самом деле, тебе нравится все, что он с тобой делает, каким бы неряшливым и глупеньким он при этом ни был. Это же Дунк — он не знал, куда вставлять, когда вы впервые делили постель, и все делала ты, усевшись на нем сверху, подпрыгивая и вращая бедрами, как наездница.  Но ты не жаловалась. Вид был замечательный. — Дунк, — ты стонешь, желая попросить его войти прямо сейчас, но знаешь, что просто так будет больно. Боль — часть наслаждения теперь, когда ты трахаешься с самым большим мужчиной в семи королевствах.  Вам понадобился день совместного путешествия, чтобы впервые возлечь вместе. Как иначе? Тебе всегда нравились добрые мужчины, а Дунк был очень добр и очень забавен — ты почти в нем не сомневалась, когда упросилась вместе доехать до Эшфорда. На дороге тебя могли обидеть, но если рядом был Дунк, то все было в порядке. На следующий день ты невинно предложила поделить плату пополам и переночевать на одной постели в гостинице, а затем ты его трахнула. Трогательная вышла история любви, да?  — Больше, — ты кусаешь его мясистое плечо, почти желая оторвать эту сладкую белую плоть. Ты ничего не можешь поделать: Дунк слишком аппетитный, и его постоянно хочется сьесть. Раз уж ты не можешь получить его внутрь так, то получишь по-другому: — Три пальца, Дунк.  Он глухо стонет, одной рукой придерживая тебя на себе, а другую засовывая внутрь: послушный, он прибавляет сначала второй палец, а затем и третий. Теперь тебе немного больно: Дунк двигает внутри нежно, но глубоко, и растяжение жжет. Ты лишь целуешь его, потянувшись вниз, к твердому члену и тяжелым яйцам. Дунк ощутимо вздрагивает, когда ты сжимаешь его в руке. Его пальцы в тебе дергаются, спотыкаясь о собственное удовольствие, и ты ведешь рукой по члену, желая выбить его из равновесия еще сильнее. Он в тебе, ты на нем — все так идеально, что ты готова кричать от восторга. На ощупь он горячий и упругий. Ты стискиваешь собой пальцы Дунка, когда представляешь, как он входит в тебя своим членом, большим и пульсирующим. Вот бы он остался внутри навсегда: ты хочешь, чтобы он вошел и больше никогда не выходил. — Трахни меня, — просишь ты, вращая бедрами, чтобы глубже насадиться на его пальцы. — Трахни меня очень хорошо, Дунк. Дунк, никогда не понимавший, что говорить во время секса, низко стонет. Мышцы под его нежной кожей красиво двигаются, когда он, держа тебя одной рукой на весу, вытаскивает вторую: влажными (от тебя) пальцами он водит по твоим ягодицам, отчего те покрываются мурашками. Ты теснее оплетаешь его талию, подавляя желание униженно запрыгать на нем, словно беснующееся животное.  Ты всегда себя так чувствуешь рядом с Дунком. Ни один мужчина, даже те, с которыми ты спала, не заставлял чувствовать себя так.  Ты нетерпеливо раздвигаешь ноги, когда он укладывает тебя на мягкую, не тронутую никем траву и нависает сверху. Его взгляд, в котором читается желание секса, скользит по тебе: от груди, вздымающейся в такт твоему дыханию, к истекающим складкам у тебя между бедер. Желая посмеяться, ты строишь из себя стыдливую девицу: прикрываешься ладошками и томно выдыхаешь: — Не смотрите так, сир Дункан... — рукой, тем временем, ты тесно сжимаешь грудь, отчаянно желая, чтобы это сделал он. Представление работает: беспомощно рассмеявшись, Дунк вклинивается, прижимаясь членом к твоей промежности, и бережно обхватывает твою челюсть ладонью: она у него такая большая, что твое лицо помещается без труда. Дунк наклоняется и целует твои надутые губы: член его при этом трется внизу, отчего ты беспокойно ерзаешь и стонешь.  Иногда ты представляешь, что было бы, будь Дункан немножко злее. Он бы с легкостью подавил тебя, даже бы не заметил сопротивления: где он, семифутовый рыцарь, а где ты? Он мог бы стиснуть оба твоих запястья в одной своей руке и навалиться так, что ты бы и не сдвинулась с места. Его крепкие плотные руки бы держали тебя на земле, а бедра двигались без остановки, не слушая нет или хватит, я устала. Ты не знаешь, ужасает тебя эта мысль или возбуждает: с поведением Дунка легко забыть, насколько он на самом деле чудовищно силен.  Он бы сломал тебя, если бы захотел.  Но твой Дунк — нежный добряк. Он целует тебя почти невинно, просто чмокая в губы, а затем сжимает в руке грудь: ты выгибаешь спину от этого ощущения, готовая молиться его рукам. Он целует и кусает тебя, словно беззубый щенок, и ты охотно отзываешься на его прикосновения.  — Ну же, Дунк, — хнычешь ты, желая извиваться, как змея. Пяткой ты ударяешь по его пухлой заднице. — Войди в меня. — Скажи, если будет больно, — по-доброму говорит он и движет бедрами. Ты стонешь так громко, как и обещала ранее. Дунк тут же накрывает твой рот рукой, заглушая звуки, и медленно, дюйм за дюймом, продвигается внутрь. Он ощущается, как божество, как воплощение Воина, спустившееся вытрахать из тебя весь дух, как Дунк — милый дурак с огромным членом. Он растягивает тебя так хорошо, что у тебя сводит дыхание и ты едва не плачешь: ты сдерживаешься, зная, что Дунка это напугает. Но каждый раз, трахаясь с ним, тебе хочется плакать от того, как сильно тебе это нравится. Он просто такой... хороший. Ласковее всех, кто у тебя был — удивительно, но с Дунком, несмотря на его габариты, ты испытывала меньше неудобств, чем с остальными. Дунк всегда удостоверялся, что ты правда его хочешь, и он действительно слушался, если ты говорила, что тебе больно или неприятно.  Это подкупало тебя так, как ни один дар от сладкоречивых звонкоголосых певцов.  — Тише, ну же, держи себя в руках, — ласково шепчет он тебе в волосы, все еще накрывая твой рот. Ты судорожно киваешь. и он медленно отстраняет руку: успеваешь лизнуть ее напоследок, вызывая у него смех. Толстые бицепсы надуваются, когда он опирается на землю рядом с твоей головой. — Хочешь созвать сюда весь лес?  В этот же момент он, войдя на половину, совершает подлый маневр: выскальзывает, оставляя внутри лишь кончик, и с силой толкается внутрь. Яйца шлепают о твои ягодицы, все внутри растягивается, все так тесно, так тепло... От неожиданности ты впиваешься зубами в его запястье рядышком и издаешь громкий, развязный стон. В уголках вспыхивают слезки: наполовину от боли, потому что, опять же, Дунк огромный, а на другую половину — ты в полнейшем восторге от знания, что он входит полностью.  Кончик его члена упирается в твое чрево. Интересно, дети бы от Дунка получились такие же громадные? Ты бы родила ему дюжину оруженосцев, если бы это означало, что он бы изливался в тебя снова и снова — он мог бы это сделать.  — Ты так глубоко, — хнычешь, мутно наблюдая, что на коже Дунка остался след твоих зубов. Его ладонь крепко сжимает твое бедро, раздвигая его еще сильнее: ты знаешь, что ему нравится смотреть, как он — его член — двигается в тебе. Чертов извращенец. Ты сжимаешь свои груди, пытаясь приспособиться. — Погоди немного, Дунк. Минутку. Мне нужно привыкнуть.  Он послушно остается внутри: его член, кажется, проникает еще глубже, когда он наклоняется за поцелуем. Дунк любит ласковые, нежные поцелуи, но ты делаешь все грязным: по-животному вылизываешь его рот, тяжело дыша от растяжения. Пальцами зарываешься в его влажные волосы, оттягивая корни у волос.  Поначалу ты вечно чувствовала себя единственным инициатором того, что происходит между вами. Дунк стеснялся проявлять желание, считая, что навязывается тебе, и всегда дожидался твоего явного разрешения: обычно, сесть ему на колени и начать трогать за член было достаточно, чтобы он убедился во взаимности.  Даже тогда он сдерживал себя. Останавливался, если твой стон звучал чересчур тонко, и боялся применять силу: не смешно ли, что самый сильный мужчина в твоей жизни так упорствовал в том, чтобы эту самую силу не показывать? По большей части тебя это устраивало. — Давай, — горячо шепчешь ему на ухо, когда его присутствие внутри становится естественным, как дыхание. Возможно, вы были рождены трахаться: его член идеально подходил твоей дырке, заполнял так правильно, что сводил тебя с ума. — Не сдерживай себя. Тогда Дунк двигается. Тебе не стыдно за то, как влажно хлюпает твое тело, когда он покидает и возвращается в него: ты действительно хочешь Дунка. Обхватываешь его ногами и целуешь, выгибаясь навстречу толчкам, а он стонет, так стонет тебе на ухо... Голос у Дунка ниже во время секса. Одно его звучание насылает мурашки.  Теперь его, кажется, не волнуют животные похотливые звуки, которые вы издаете.  Он такой массивный на тебе — его силуэт загораживает свет. Тебе нравится, когда он так тебя покрывает: можно просто спрятаться за его большим телом и наслаждаться членом, который он тебе дает. Это ощущается дико, словно ты лишь течная сука, готовая подставить зад жеребцу посильнее, но... Отчасти это правда, разве нет? Дунк самый сильный, самый высокий, самый крупный — и самый добрый. — Сильнее, — ты утыкаешься в его шею, шире раздвигая ноги. — Т-трахай меня сильнее, Дунк, ну же, не сдерживайся, используй меня, будь со мной груб... Беспомощно застонав, Дунк наваливается сверху, придавливая тебя к земле всем своим весом, и принимается втрахивать в эту же землю: в его движениях столько желания, столько эгоистичного желания достигнуть пика, столько простой, первобытной похоти, что ты едва не пищишь. Бедра ускоряются, бьют по твоим так мощно, что точно оставят следы, яйца ударяются о твою промежность. Вас даже не назвать людьми. Лишь животными, удовлетворяющими свои плотские желания в лесу, на голой траве, низведенные до первобытного состояния. Тебе остается лишь лежать, обнимая его, и принимать-принимать-принимать, не в силах уйти или выбраться из-под него. Это возбуждает. Тебе нравится мысль, что теперь Дунк не остановится, даже попроси ты его. Ты не просишь — лишь широко открываешь глаза, запрокидывая голову, потому что Дунк впервые так напорист.  — Ду-у-ункан, — едва не рыдаешь, царапая его широкую спину. Его член постоянно так точно ударяет тебя внутри, так пульсирует, что ты готова сгореть от перевозбуждения: тебе жизненно необходимо, чтобы он излился внутрь, чтобы ты чувствовала его часами, чтобы его семя вытекало из тебя... Дунк целует тебя, заглушая звуки, и вы глухо стонете друг другу в рот. Он ни на секунду не перестает двигаться. — Я близко, — он тяжело дышит, разрумянившийся и пьяный от похоти, и толчки его становятся сильнее и неряшливее: он вбивается в тебя, словно хочет оставить свой след внутри, выбить форму своего члена, сделать так, чтобы ни один другой больше никогда не казался тебе подходящим.. Ты едва успеваешь открыть рот, чтобы попросить его излиться в тебя, но Дунк уже выходит: его огромная рука пару раз водит по члену, пульсирующему в мизерных дюймах от твоей дырки, но затем он кончает на внутреннюю часть бедра: семя горячо оседает на коже, вязко стекая вниз, на траву. Ты лениво прослеживаешь это взглядом.  Вы оба тяжело дышите, а Дунк кусает губу, беспомощно поднимая брови. Лицо у него все розовое от удовольствия, а губы пухлые и красные — ты их зацеловала. — Иди сюда, — протягиваешь ты руки, приглашая в свои объятия, и вы снова целуетесь. Пустота в тебе ощущается неприятно: ты хочешь, чтобы он вернулся внутрь и трахал тебя еще, как минимум, час. С Дунком этого хочется как можно больше и как можно интенсивнее. Твоя рука поглаживает его грудь и живот, тихо сползая вниз. Ты шепчешь: — Хочешь еще раз?  Дунк, возможно, и не был уверен, но его член восстанавливался быстро: вы целовались и миловались с минуты две, а он снова твердел у тебя в руках. Обычно вы занимались этим лишь раз, максимум два, если было время, но тебе всегда хотелось большего: Дунком было тяжело насытиться. Хихикнув в ответ на его опьяненное лицо, ты отползаешь на локтях и ловко переворачиваешься на живот: ты, должно быть, выглядишь полнейшей проституткой, когда выгибаешь спину и выпячиваешь задницу, а с бедра все еще течет его семя.  — Ну же, — ты виляешь задницей, покрываясь мурашками без его тепла рядом с собой.  — Ты погубишь меня, — ты слышишь, как Дунк подползает ближе, прижимаясь пахом к твоим ягодицам, а руками накрывая поясницу. Тебе жаль, что ты не увидишь его лица, но в этом тоже что-то есть: утыкаться в ладони, пока тебя трахает самый большой член в округе. Живот окатывает нетерпеливым возбуждением, и ты толкаешься на его член, отчаянно желая, чтобы он вошел прямо сейчас. Но судя по тому, как быстро он входит и начинает в тебе двигаться, Дунку это было нужно так же, как и тебе. В этой позе его яйца при каждом толчке шлепаются именно туда, куда нужно, и это сводит тебя с ума: ты до хруста выгибаешь спину, подставляясь под Дунка. Травинки щекочут лицо, но тебя не волнует даже риск испачкаться о землю — вы просто заново искупаетесь, чтобы смыть пот, семя и твои выделения.  Шлеп. Ты стонешь, закрываясь волосами. Шлеп. Дунк стискивает твои ягодицы, раздвигая их руками. Шлеп. Ты напрягаешь руки, чтобы тебя не подбрасывало при каждом сильном толчке.  — Еще, еще, еще, пожалуйста, дай мне еще, — ты лихорадочно шепчешь, потянувшись рукой себе между ног, и удовольствия становится так много, что сложно не сойти с ума. Наверное, ты не справляешься. На долгие минуты разум покидает тебя, возвращаясь лишь урывками смущения: вы трахаетесь, как животные, думаешь ты, чтобы в следующий же момент застонать, прося его быть жестче. Ты готова унизиться, если дело в Дунке, готова умолять тебе вставить, готова выгибаться, как сучка, и молить о большем... Постойте-ка, ты уже это делаешь.  — Дунк, Дунк... Дункан... — твой голос звучит высоко и тонко, смешиваясь с его тяжелым дыханием и звуками соприкосновения ваших тел. Он грузно накрывает тебя собой, прижимая к земле, и глубоко трахает, не останавливаясь ни на одну чертову секунду: в какой-то момент твои локти подгибаются, и становится легче просто лежать, позволяя ему управлять тобой, как вздумается, поднимая бедра в воздух и все такое. И принимать — Дунка ты принимаешь с удовольствием. — Куда мне кончить? — спрашивает он, щекоча твое ухо за волосами и осыпая шею короткими поцелуями. — Скажи мне. — Вну-утрь, — тянешь ты, ноя и хныча от нарастающего напряжения между ног. Ты сгоришь, если он двинется так еще пару раз. — Сделай это внутрь. — Я не могу, — с искренним сожалением бормочет он, целуя тебя в часть щеки, до куда дотягивается. Ты жалобно виляешь бедрами, желая только ощутить его тепло внутри, почувствовать, как его семя разливается в чреве, как он дергается и пульсирует... — Я кончу тебе на задницу, ладно?  Ты судорожно киваешь, одновременно стискивая его внутри — на самом деле ты не желаешь, чтобы он уходил. Тем болезненнее чувствовать пустоту, когда он скользко выходит из тебя, тяжело ложась в ложбинку между ягодиц: его член, лежащий на заднице, достает до копчика. Это чувство, в купе с твоей рукой в промежности, доводит тебя до края: Дунк изливается на твои покрасневшие ягодицы, а ты несколько раз сжимаешься вокруг пустоты, мечтая, чтобы внутри были хотя бы его пальцы. Он утыкается тебе в лопатки мокрым лбом, щекоча своим дыханием. Ты закрываешь глаза, все еще чувствуя, как все дергается внутри. — Нам нужно снова ополоснуться, — говоришь, наконец, переворачиваясь на спину. Дунк ложится тебе на грудь, утыкаясь носом в твердый сосок, и лениво поглаживает бедро.  — Ага, — он сонно моргает, выглядя так, так очаровательно со своими мутными голубыми глазами и растрепанными волосами, что ты тепло прижимаешь его к себе и закидываешь сверху ногу.  — Давай полежим, — предлагаешь, наслаждаясь тем, какой Дунк большой и теплый.  Он кивает, удобнее устраиваясь в твоих руках. Моргает все медленнее, пока не закрывает свои самые красивые глаза на свете. Ты разглядываешь бледные веснушки, которые обычно и не замечала.  Дунк хороший. Ты надеешься, что он выиграет турнир и станет знаменитым рыцарем — он это заслужил.  Милый, милый Дунк.