По эту сторону инстинкта

Воздух в коридоре общежития всегда был насыщен смесью запахов: чистящих средств, еды на вынос и множества альфа-ароматов — древесных, пряных, резких. Феликс научился фильтровать их, как белый шум. Его собственный запах, сладковатый и неуловимый, как спелый персик, был надежно спрятан под слоем химической нейтральности. Дорогие, сильнодействующие подавители стали такой же частью его утреннего ритуала, как чистка зубов. Без них он бы не смог учиться здесь, в этом престижном, жестко альфа-доминирующем университете, а уж тем более жить в общежитии, где на одном этаже с ним обитали десятки молодых, импульсивных альф. Его соседом по смежной стене был Хван Хёнджин. Звездный старшекурсник, лицо факультета спортивных наук. Идеальный альфа во всех проявлениях: высокий, статный, с врожденной уверенностью, которая исходила от него волнами спокойной, почти морской силы. Его естественный аромат, который даже сквозь подавители Феликс улавливал краем сознания, напоминал дымный виски и старые книги — сложный, дорогой, подавляющий. Они редко пересекались. Пару раз столкнулись на кухне, обменялись кивками. Хёнджин был вежлив, но отстранен, его темные глаза скользили по Феликсу, видя в нем просто бета-соседа, тихого и незаметного. Феликс этому только радовался. Любое внимание было опасно. Это была пятница. Феликс, измотанный после недели проектов и напряженной учебы, вернулся в свою комнату-студию. Голова гудела. Он машинально потянулся к флакону с таблетками на тумбочке, но рука дрогнула. Внутри все сжалось от внезапной волны тошноты. «Просто стресс, — подумал он, откладывая флакон. — Приму позже, с ужином». Он заказал лапшу, съел ее перед монитором, погрузившись в сериал, и постепенно забыл о таблетках, о запахах, о всем на свете. Он даже не заметил, как легкий, едва уловимый фруктовый след начал пробиваться сквозь химический барьер, как пар из-под крышки. Сон накатил на него тяжело и беспокойно. Феликсу снились горячие, бесформенные сны. Ему было то жарко, то холодно. Одеяло то прилипало к коже, то сбрасывалось на пол. Посреди ночи он проснулся от судороги внизу живота — острой, влажной, всепоглощающей. Сознание прояснилось на секунду, и леденящий ужас пронзил его насквозь. «Нет. Нет, нет, нет, не может быть». Но тело не лгало. Волна жара раскатилась от центра живота к конечностям, заставив его содрогнуться всем телом. Внутри все будто расплавилось, стало тяжелым, пульсирующим, требовательным. Между ног было мокро. Не от пота. Знакомая, предательская влага смазывала его вход, готовя тело к тому, для чего оно было создано, против чего он так яростно боролся все эти годы. Течка. Самая сильная за всю его жизнь. Подавители, пропущенные всего один раз, отплатили ему жестоким, сокрушительным прорывом. Феликс сдернул с себя одежду, задыхаясь. Комната наполнилась его запахом. Густой, пьянящий, сладкий аромат перезрелых фруктов, меда и чего-то глубоко эротичного, что невозможно было игнорировать. Он попытался встать, чтобы дойти до аптечки, до таблеток, но ноги подкосились. Он рухнул на кровать, закусив кулак, чтобы заглушить стон. Каждая клеточка его тела кричала о пустоте, о необходимости быть заполненным, отмеченным, взятым. Разум цеплялся за обломки контроля: «Тихо. Дверь на замок. Шторы закрыты. Никто не должен знать». Но стены в общежитии были тонкими. Хёнджин вернулся поздно после тренировки. Он принял душ, собираясь пойти спать, когда его альфа-нос уловил нечто на грани восприятия. Он замер. Не еда. Не химия. Что-то… органическое. Сладкое. Он нахмурился, пытаясь распознать. Аромат был призрачным, едва уловимым, но он заставлял что-то глубинное в его животе сжиматься. Он отмахнулся. Наверное, с улицы. Он лег в кровать, но сон не шел. Запах не исчезал. Напротив, он становился гуще, насыщеннее, навязчивее. Он витал в воздухе его комнаты, просачиваясь сквозь вентиляцию, сквозь бетон. Хёнджин сел на кровати, глаза расширились в темноте. Теперь он понимал. Это был запах омеги. Омеги в течке. Дикой, неконтролируемой течке. Инстинкт заставил его вскочить на ноги. Адреналин ударил в кровь. Кто? Не в его блоке, это точно. Слева жил тот тихий парень, Феликс, бета. Справа — пустая комната. Снизу? Сверху? Аромат казался настолько близким, что его почти можно было потрогать. Альфа внутри него рычал, требуя действий. Найти. Защитить. Взять. Но Хёнджин был известен своим контролем. Он сжал кулаки, чувствуя, как напрягаются мышцы челюсти. Нет. Он не животное. Кто-то, должно быть, нуждается в помощи. Омега, забытый, одинокий, в такой опасности… Он не мог просто закрыть глаза. Его долг как альфы — проверить. Он вышел в коридор. Аромат здесь был сильнее, и он вел прямо… к двери Феликса. Хёнджин замер, ошеломленный. Это невозможно. Феликс — бета. Он пах нейтрально. Но сейчас из-под его двери тянулся тот самый густой, манящий шлейф. И сквозь дверь доносились звуки. Приглушенные всхлипы, шуршание простыней, прерывистое, тяжелое дыхание. — Феликс? — глухо позвал Хёнджин, постучав. — Ты в порядке? В ответ раздался сдавленный, полный боли и стыда звук, больше похожий на рычание. Дверь была заперта. — Уйди… — донесся голос, хриплый, неузнаваемый. — Пожалуйста, просто уйди. Но этот голос, пропитанный отчаянием и сладостью, стал последней каплей. Контроль Хёнджина, выстроенный годами, дал трещину. Аромат омеги в беде бил прямо по его примитивному мозгу. Он инстинктивно надавил на ручку — старый замок поддался с глухим щелчком. Свет из коридора ворвался в темную комнату, выхватывая из мрака картину, которая навсегда врезалась в память альфы. Феликс лежал на смятой простыне, полностью обнаженный. Его кожа лоснилась от пота, отливала в полумраке жемчужным светом. Глаза, дикие и полные ужаса, были широко раскрыты. Он пытался прикрыться одеялом, но тело выгибалось в немом стоне, предавая его. Воздух в комнате был плотным, почти вкусным от его запаха. И этот запах… он ударил по Хёнджину с силой физического удара. Виски, книги, весь его сложный аромат вспыхнул в ответ, заполнив пространство, смешиваясь со сладостью в дурманящий коктейль. — Боже… — вырвалось у Хёнджина. Он замер на пороге, его разум отказывался соединять факты. Тихий сосед. Бета. И этот… этот совершенный, извивающийся в муках омега перед ним. Феликс смотрел на него, и в его взгляде была паника загнанного зверя. — Закрой дверь… — прошептал он, и в его голосе была мольба. — Все… все почувствуют. Действуя на автомате, Хёнджин шагнул внутрь и захлопнул дверь за спиной. Заклинил ее стулом. Теперь они были заперты в этом адском, благоухающем раю вдвоем. Темнота снова сомкнулась, но теперь их ароматы висели в ней густым, осязаемым облаком. — Ты… омега, — констатировал Хёнджин, и его собственный голос прозвучал чужим, низким, с бархатной хрипотцой. Феликс закрыл лицо руками, его плечи тряслись. — Уходи… Я… я все контролирую. Просто уйди. Но он не контролировал. Волна течки накатила с новой силой, и Феликс выгнул спину, издав глухой, похожий на стон звук. Его бедра непроизвольно потерлись о простыню, ища трения, облегчения. Этот вид, этот звук разорвали последние остатки рассудочности в Хёнджине. Альфа зарычал — низко, грудью, звук, от которого задрожали стены и похолодела спина у Феликса. — Ты не контролируешь ничего, — прозвучало в темноте, и Хёнджин медленно, как хищник, приблизился к кровати. — Ты горишь. И твой запах… — он сделал глубокий вдох, глаза блеснули в темноте, — он сводит меня с ума. Феликс отполз к изголовью, страх на секунду пересилил желание. — Не подходи… Я не хочу этого… — Лжешь, — отрезал Хёнджин, садясь на край кровати. Пружины прогнулись. Его аромат теперь был повсюду, обволакивал, подавлял, обещал. — Твое тело хочет. Оно кричит. Я слышу. Он протянул руку, не касаясь, просто позволив теплу своей ладони излучаться над голой лодыжкой Феликса. Омега вздрогнул, как от удара током. По его коже побежали мурашки. Низ живота сжался пульсирующей, влажной болью. — Я не просил тебя… — начал было Феликс, но Хёнджин мягко, но неумолимо положил ладонь на его икру. Кожа горела. — Но нуждаешься. И я… — он замолчал, борясь с собой. Его дыхание тоже сбилось. — Я здесь. И я не могу уйти. Не сейчас. Это признание, вырванное вопреки инстинкту и долгому контролю, заставило Феликса посмотреть на него. В темноте он видел только силуэт, напряжение широких плеч, блеск глаз. Это был не тот холодный, идеальный Хёнджин из коридора. Это был альфа на грани, его маска сорвана тем же безумием, что терзало Феликса. Еще одна судорога, более сильная, пронзила омегу. Он застонал, не в силах сдержаться. Рука альфы на его ноге сжалась. — Позволь… помогу, — голос Хёнджина был густым, как патока. Он больше не просил. Он почти что утверждал. И Феликс, разум которого тонул в море эндорфинов и боли, сдался. Он кивнул, крошечное, почти невидимое движение. Или, может быть, он просто перестал сопротивляться. Хёнджин двинулся. Он не набросился. Его движения были медленными, налитыми сдерживаемой силой, будто каждое действие давалось ему через сопротивление внутренних цепей. Он лег рядом на кровать, лицом к лицу с Феликсом. Их дыхание смешалось. — Страшно? — тихо спросил альфа. Его пальцы осторожно, почти с нежностью, отодвинули мокрые волосы со лба Феликса. Тот снова кивнул, не в силах вымолвить слово. Страшно было до дрожи. Страшно, стыдно, и при этом невыносимо желанно. — Мне тоже, — неожиданно признался Хёнджин. — Я… я не хочу причинять тебе боль. Но то, что ты делаешь со мной… то, что твой запах делает со мной… — он притянул Феликса ближе, так что их тела едва соприкоснулись. Грудь к груди, живот к животу. Омега почувствовал твердую, огромную выпуклость в штанах альфы, и его собственное тело отозвалось потоком свежей смазки, предательски увлажнившей его внутренности. Он скулил, уткнувшись лицом в шею Хёнджина, вдыхая его дымный, пьянящий аромат, который казался теперь единственным якорем в бушующем море. — Пахнешь так хорошо… — прошептал Феликс против его кожи, и это было чистой правдой. Этот запах успокаивал и одновременно разжигал, он обещал безопасность и безумие в одном флаконе. Хёнджин ответил рычанием, но на этот раз в нем было меньше ярости, больше одобрения. Его руки скользнули вниз по спине омеги, ощупывая изгибы позвоночника, останавливаясь на ягодицах. Он сжал их, и Феликс вскрикнул, прижимаясь всем телом к альфе. — Ты весь мокрый, — пробормотал Хёнджин, и его пальцы нашли скользкую, горящую щель между ягодиц. Феликс вздрогнул всем телом, когда подушечка пальца альфы едва коснулась его отверстия, уже приоткрытого, пульсирующего и обильно смазанного его собственной природной смазкой. — Пожалуйста… — выдохнул омега, не зная, о чем он просит: остановиться или продолжать. Альфа, кажется, понял это лучше его. Он осторожно, с непривычной для его размеров деликатностью, перевернул Феликса на спину. Он не отрывался от него, его губы нашли губы омеги в темноте. Это был не нежный поцелуй. Это было обладание. Глубокое, влажное, требовательное. Язык Хёнджина вторгся в его рот, повторяя ритм, который оба их тела отчаянно жаждали. Феликс ответил с такой же яростью, впиваясь пальцами в его спину, чувствуя, как под кожей играют мощные мышцы. Хёнджин оторвался, чтобы снять с себя одежду. Феликс слышал звук ткани, рвущейся молнией, чувствовал, как матрас пружинит под его движениями. И вот, наконец, кожа к коже. Горячая, почти обжигающая грудь альфы прижалась к его собственной. Разница в размерах, в силе была оглушающей, подавляющей… и невероятно возбуждающей. Феликс обвил ногами его бедра, чувствуя между ними твердую, тяжелую плоть альфы. Он был огромен. Даже в тумане течки где-то на задворках сознания мелькнула мысль о страхе. Хёнджин, словно поймав эту мысль, снова заговорил, его губы были у самого уха Феликса: — Расслабься. Я… я буду осторожен. Покажи мне. Его рука снова ушла вниз, между их тел. Два его пальца, смазанные теперь обильной смазкой омеги, круговым, нежным движением обвели его вход. Феликс задержал дыхание, а потом выдохнул стоном, когда один палец, толстый и уверенный, легко, без сопротивления, вошел в него по первую фалангу. — Боже… так открыто… — прошептал Хёнджин, пораженный. Он двигал пальцем, осторожно исследуя горячие, бархатистые внутренние складки. Феликс постанывал, двигая бедрами навстречу. Второй палец присоединился к первому, растягивая, готовя. Но готовить было почти не к чему — тело омеги, пожираемое течкой, открывалось жадно и влажно, принимая пальцы альфы как долгожданных гостей. — Довольно… достаточно… — задыхаясь, проговорил Феликс. — Пожалуйста, Хёнджин… Альфа… нужно больше. Это обращение, «альфа», произнесенное сломленным, нуждающимся голосом, стало последней чертой. Хёнджин убрал пальцы. Он приподнялся на руках, встал на колени между ног Феликса. В слабом свете, пробивавшемся из-за штор, Феликс увидел его: огромный, напряженный член, темный на фоне кожи, с явно выраженным утолщением у основания — узлом. Вид заставил его сглотнуть, но желание пересилило. Хёнджин наклонился, смазал себя обильной влагой омеги, которая почти что текла по его промежности. Он приставил головку к раскрытому, пульсирующему входу. — Смотри на меня, — приказал он мягко. Феликс поднял глаза и встретился с его взглядом. В темноте они горели янтарным огнем. — Сейчас, — просто сказал Хёнджин и толкнул бедрами. Было тесно. Невыносимо тесно, даже несмотря на подготовку и смазку. Феликс вскрикнул, впиваясь ногтями в плечи альфы, чувствуя, как его тело разрывается на части. Но боль была острой, яркой и быстро тонула в накатывающей волне чего-то большего. Чувства полноты. Принадлежности. Правильности. Хёнджин замер, полностью погруженный, его лоб упал на плечо Феликса. Он дрожал от напряжения сдерживания. — Ты… невероятный… — он выдохнул слова в его кожу. — Такой тугой… горячий… Он начал двигаться. Медленно сначала, вытягиваясь почти до конца и снова погружаясь. Каждый толчок задевал внутри Феликса что-то, от чего по всему телу пробегали разряды белого огня. Стоны омеги стали громче, беспрерывнее, они сливались с хриплым дыханием альфы в единую симфонию. — Да… вот так… — лепетал Феликс, уже ничего не стыдясь. Его ноги обвились вокруг талии Хёнджина, притягивая его глубже с каждой подачей. — Еще… сильнее… Его просьба сорвала последние оковы. Хёнджин изменил угол, приподняв бедра Феликса выше, и начал двигаться быстрее, глубже, мощнее. Звук их тел, шлепающих друг о друга, заполнил комнату. Запахи сплелись в неразделимый клубок — сладость и дым, море и фруктовый сад. Феликс чувствовал, как внутри него растет незнакомое, давящее наслаждение. Каждый удар альфы по его внутренним стенкам приближал его к краю. — Я… не могу… — закричал он, когда волна оргазма наконец накрыла его с головой. Его тело сжалось вокруг Хёнджина конвульсивными спазмами, внутренние мышцы обхватили альфу, пытаясь удержать. Это было слишком. Хёнджин издал низкий, животный рык, его движения стали резкими, безритмичными. Он вогнал себя в Феликса до упора в последнем, мощном толчке, и Феликс почувствовал, как глубоко внутри его распирает, наполняет горячая пульсация. Альфа-узел у основания члена набух и закрепился, намертво приковав их друг к другу. Хёнджин рухнул на него всем весом, поймав себя на локтях в последний момент. Они лежали, слившись воедино, тяжело дыша, пока волны их взаимных оргазмов медленно отступали. Узел держал их связанными, и Феликс чувствовал каждую пульсацию внутри себя, каждое последнее извержение альфы. Это было интимнее, чем сам акт. Постепенно до Феликса стало доходить. Он лежал под мощным телом альфы, запертый им, заполненный им, помеченный им. Стыд и паника попытались вернуться, но они были приглушены тяжелым, довольным спокойствием, которое излучал Хёнджин, и химией, все еще бушующей в его крови. Альфа медленно, осторожно перевернул их на бок, не разъединяя. Он притянул Феликса к себе, обвил его руками, нос уткнулся в его потную шею, прямо в железу. Он сделал глубокий, спокойный вдох. — Мой, — прошептал он хрипло, сонно. И это не звучало как собственничество. Звучало как констатация факта, как облегчение. — Мой омега. Феликс, на которого навалилась непреодолимая усталость, не стал спорить. Он прижался спиной к его груди, к теплу, к безопасности, и позволил тьме забрать себя, все еще соединенным с альфой самым интимным из возможных способов. *** Феликс проснулся от луча солнца, пробившегося сквозь щель в шторах. Первым, что он ощутил, была боль. Приятная, глубокая боль в мышцах, на коже… и внутри. Воспоминания нахлынули на него водопадом, заставив сердце бешено заколотиться. Он лежал на боку, к нему спиной был прижат Хёнджин. Его мощная рука лежала на талии Феликса, дыхание было ровным и глубоким. Они больше не были связаны узлом, но следы ночи покрывали их обоих. Феликс осторожно приподнялся, чувствуя, как по внутренней стороне бедра стекает что-то липкое. Стыд, жгучий и всепоглощающий, сдавил ему горло. Он попытался выскользнуть из объятий, но рука на его талии сжалась. — Куда? — голос Хёнджина был низким, хриплым от сна, но совершенно ясным. Феликс замер. — В душ. И… ты должен уйти. Это… это было ошибкой. Хёнджин перевернул его на спину, навис над ним. Утро освещало его лицо, и Феликс увидел в его глазах не отвращение и не триумф, а сложную смесь задумчивости и чего-то, похожего на озабоченность. — Ошибкой? — он повторил. — То, что произошло, было неизбежностью с того момента, как я вошел в дверь. Ты не мог терпеть, а я… я не мог уйти. — Но я лгал тебе, — выдохнул Феликс, отводя глаза. — Все это время. Если в университете узнают… — Они не узнают, — твердо сказал Хёнджин. — От меня. Феликс посмотрел на него с надеждой. — Значит… это был разовый случай? Мы забудем? Хёнджин помолчал, его взгляд скользнул по его шее, груди, скрытой под одеялом. — Твоя течка, — сказал он наконец, — по всем признакам, была сильной и внезапной. Она может вернуться волнами. Следующие несколько дней… ты будешь уязвим. Феликс сглотнул. Он это знал. Мысль о том, чтобы пережить это снова в одиночку, с таблетками, которые уже подвели, была невыносимой. — Что ты предлагаешь? — тихо спросил он. Хёнджин наклонился. Он не поцеловал его. Он просто прижался носом к его шее, к железе, и снова сделал глубокий вдох, наполняя легкие их смешанным ароматом. — Я предлагаю помощь, — сказал он, и его губы коснулись кожи Феликса, заставив его вздрогнуть. — Пока это не закончится. Пока ты снова не станешь в безопасности. Но, Феликс… — он отодвинулся, чтобы посмотреть ему в глаза, и в его взгляде было что-то неумолимое, альфа-команда, высказанная тихо, но четко, — ты больше не будешь принимать эти подавители в таких дозах. И ты больше не будешь от меня скрываться. Понял? Феликс, загипнотизированный его близостью, серьезностью тона и глубинным облегчением от того, что он не один, кивнул. — Понял. — Хорошо, — Хёнджин смягчился, легкая улыбка тронула его губы. Он провел пальцем по его щеке. — Тогда первым делом — душ. А потом я принесу тебе завтрак. Ты должен восстановить силы. Он встал с кровати, и Феликс не мог не смотреть на него: на мощную спину, испещренную царапинами, на уверенные движения. Этот человек, этот альфа, был теперь частью его реальности. Страшной, сложной, совершенно незаконной… но реальности. Когда Хёнджин вышел в коридор, направляясь к своей комнате, Феликс прислушался. И понял, что больше не слышит пугающего гула альфа-ароматов извне. Он чувствовал только один — дымный, морской, глубокий. Запах Хёнджина. Запах, который теперь, как он понимал, будет всегда ассоциироваться у него не со страхом, а с безопасностью, со страстью и с началом чего-то нового, непредсказуемого и очень, очень личного. Запах его альфы. *** Душ смыл с Феликса пот, запахи и следы страсти, но не смог смыть ощущение. Ощущение вторжения, принадлежности и странного, глубокого спокойствия, которое следовало за пиком паники. Когда он вышел, закутанный в банный халат, на кухонном столе его крошечной студии уже стояла картонная коробка с кофе, свежая булочка и тарелка с фруктами. Рядом лежала записка, написанная уверенным, размашистым почерком: «Ешь. Я вернусь вечером. Дверь запри. — Х.» Феликс съел все до крошки, изголодавшийся не только физически. Потом он нашел флакон с подавителями. Рука снова дрогнула над ним. Воспоминание о низком голосе в темноте: «Ты больше не будешь принимать эти подавители в таких дозах.» Он сглотнул, открутил крышку и высыпал половину таблеток в раковину, смял и выбросил инструкцию. Принял только одну, минимальную дозу, как делал это в самом начале, когда только начал скрываться. Эффект был слабее, но и голова не раскалывалась. Его собственный запах, все еще сладковатый, но уже без той животной дикости, витал в комнате, смешанный с дымным шлейфом, оставшимся на простынях. Он провел день в лихорадочной уборке, стирая постельное белье, проветривая. Но запах альфы, казалось, въелся в стены, в его кожу. К вечеру слабая тревога начала снова ползти по животу — не полномасштабная течка, а ее далекое, беспокойное эхо. Он сидел на диване, обняв колени, и прислушивался к каждому звуку за дверью. Шаги послышались ровно в девять. Твердые, уверенные. Не остановились у соседней двери. Ключ щелкнул в замке его комнаты — Хёнджин, оказывается, взял его ключ утром. Альфа вошел, неся пакет из продуктового магазина. Он выглядел… обычным. Собранным. Но его глаза сразу нашли Феликса, просканировали с ног до головы, и в воздухе напряглась невидимая струна. — Как себя чувствуешь? — спросил Хёнджин, отнес пакет на кухню. — Нормально, — выдавил Феликс. — Спасибо за завтрак. — Не за что. Наступила тяжелая пауза. Хёнджин разгружал продукты: сок, йогурты, курицу, рис — простую, здоровую еду. — Ты купил… на двоих? — неуверенно спросил Феликс. — Ты нуждаешься в питательной пище. И тебе лучше не показываться лишний раз, пока твой гормональный фон не стабилизируется, — ответил альфа, его тон был практичным, почти клиническим. Но когда он повернулся, его взгляд был далек от научного. Он изучал Феликса, как изучал бы территорию. — Запах стал слабее. Но он еще здесь. Феликс покраснел, отводя глаза. — Я принял одну таблетку. Только одну. — Хорошо, — одобрил Хёнджин, и в его голосе прозвучала та самая низкая, альфа-нотка, от которой по спине пробежали мурашки. — Доверься мне в этом. Я чувствую твое состояние лучше, чем любой анализ. Он подошел ближе, опустился на корточки перед диваном, чтобы быть на одном уровне с Феликсом. Его близость снова наполнила пространство тем самым дымным ароматом. — Слушай внимательно. То, что было — было необходимостью. Но теперь у нас есть выбор. Твоя течка может вернуться волнами в течение трех-пяти дней. Каждая волна будет слабее, но все еще интенсивной. У тебя два варианта. Первый: я могу принести тебе специальные блокаторы, сильнодействующие. Они снимут симптомы, но выбьют тебя из колеи на неделю, будут жечь изнутри. Или… — он сделал паузу, его глаза стали темнее, — ты позволяешь мне помочь тебе пройти через это. Естественным путем. Без боли. Это не будет как вчера. Это будет… контролируемее. Феликс смотрел на него широко раскрытыми глазами. «Контролируемее». Слово звучало как насмешка, когда весь его мир перевернулся из-за потери контроля. — А что это значит для тебя? — тихо спросил он. — Почему ты это предлагаешь? Из долга? Из-за инстинкта? Хёнджин на мгновение задумался, его взгляд стал отстраненным. — Я не знаю. И то, и другое. И… кое-что еще. Вчера, когда я вошел и увидел тебя… это был не просто инстинкт. Это было узнавание. — Он произнес это слово с легким удивлением, как будто и сам его только что осознал. — Я не хочу, чтобы ты страдал. И я не хочу, чтобы кто-то другой… почувствовал тебя таким. Последняя фраза прозвучала как рычание. Низким, предупреждающим. Феликс почувствовал, как что-то горячее и приятное сжимается у него в груди. Страх еще был там, на дне. Но поверх него нарастало что-то новое. Любопытство. Доверие. Желание. — Я не хочу блокаторов, — прошептал он. — Они… они заставляют меня чувствовать себя неживым. На лице Хёнджина появилось что-то вроде облегчения. Он кивнул. — Тогда правила. Во-первых, ты никуда не ходишь один, пока это не закончится. Во-вторых, ты слушаешь свое тело и говоришь мне, когда начинаешь чувствовать приближение волны. В-третьих… — он потянулся и положил большую, теплую ладонь на шею Феликса, большой палец лег на место пульсации под челюстью, — ты перестаешь бояться меня. Я не причиню тебе вреда. Никогда. Прикосновение было одновременно властным и успокаивающим. Феликс невольно наклонил голову, подставляя шею, в древнем жесте покорности, который он никогда раньше сознательно не делал. Хёнджин замер, его дыхание замерло. Потом он медленно провел большим пальцем по коже, и этот простой жест был более интимным, чем многое из того, что было ночью. — Хороший омега, — тихо сказал он, и Феликс почувствовал, как по его телу разливается тепло от этих слов. — А теперь иди спать. Я буду здесь. — Ты… останешься? — На диване. На случай, если что. И Хёнджин остался. Он не прикасался к Феликсу больше той ночью. Но Феликс засыпал под звук его ровного дыхания и в облаке его защитного аромата, и это был самый спокойный сон за многие годы. *** Волна накатила на следующее утро. Не такая всесокрушающая, но навязчивая, как зубная боль во всем теле. Феликс проснулся с легкой дрожью в руках, с влажностью между ног. Он лежал, прислушиваясь. На диване шевельнулись. Через секунду Хёнджин стоял в дверном проеме его спальни, уже одетый, бдительный. — Чувствую, — просто сказал он. Его собственный запах усилился, стал более пряным, откликаясь на вызов. — Как сильно? — Терпимо… но… — Феликс не знал, как описать эту нарастающую нужду. — Довольно, — Хёнджин подошел к кровати. Он не лез под одеяло. Он сел на край и положил руку Феликсу на лоб, как будто проверяя температуру. — Мы можем попробовать просто через прикосновения. Без проникновения. Чтобы облегчить, но не разжигать. Феликс кивнул, сгорая от стыда и благодарности. Хёнджин был методичен. Его руки, большие и умелые, гладили спину, разминали напряженные мышцы плеч, бедер. Каждое прикосновение было точным, снимающим напряжение, но когда его пальцы скользнули по внутренней стороне бедра Феликса, тот вздрогнул и издал сдавленный звук. — Вот здесь, да? — тихо спросил Хёнджин, его голос был густым. Он не трогал его напрямую, только водил ладонями по соседним областям, позволяя теплу и давлению излучаться. — Дыши. Концентрируйся на моих руках. Это сработало. Медленно, мучительно медленно, волна отступила, оставив после себя приятную, разбитую истому. Хёнджин вытер его влажное лицо краем простыни. — Видишь? Контроль. Твой и мой, — сказал он, и в его глазах светилось удовлетворение, больше похожее на гордость за сложную выполненную работу, чем на похоть. Но контроль был хрупким. Вечером того же дня Феликс, нервничая, вышел вынести мусор в контейнер в конце коридора. Всего на две минуты. Но этого хватило. В лифте он столкнулся с альфой с другого этажа, большим, грубым парнем с запахом дешевого пива и агрессии. Тот принюхался, его глаза расширились. — Эй, малыш, от тебя так вкусно пахнет… что-то приболел? — он шагнул ближе, загораживая выход. Паника, чистая и ледяная, затопила Феликса. Он отпрянул, прижавшись к стене, чувствуя, как его собственный запах, испуганный, ударил в ответ новой, резкой волной сладости. Альфа зарычал от удовольствия. В этот момент дверь лифта открылась, и в проеме, заполняя его собой, возник Хёнджин. Его лицо было каменной маской ярости. Его аромат — обычно сложный и сдержанный — обрушился в пространство лифта ураганом морской мощи и угрозы. — Оторви свою лапу от моего омеги, — прозвучало низко, без единого повышения тона, но в голосе была сталь. Другой альфа замер, инстинктивно оценивая более крупного, более опасного соперника. Его запах тут же сдался, стал подчиненным, испуганным. — Извини, братан, не знал, что он занят… — Убирайся, — сказал Хёнджин, не повышая голоса. Тот альфа почти выбежал из лифта. Как только он скрылся, Хёнджин втянул Феликса обратно в коридор, к своей двери, зашел внутрь, захлопнул ее и запер на все замки. Только тогда он обернулся к Феликсу. — Я же сказал не выходить одному! — его голос прогремел, впервые по-настоящему сердитый. Он схватил Феликса за плечи, не больно, но крепко, встряхнул. — Ты понимаешь, что могло случиться? Если бы я не почуял твой испуг… — Я просто… мусор… — пробормотал Феликс, слезы наворачивались на глаза от осознания того, чего он смог избежать благодаря Хёнджину. — Черт с ним, с мусором! — Хёнджин отпустил его, провел рукой по лицу. Его гнев был направлен не на Феликса, а на ситуацию, на себя, на весь мир. — Пока что ты не выходишь за порог без меня. Понял? Ты теперь… — он замолчал, сжав челюсти. — Твоя проблема? — горько закончил за него Феликс. Хёнджин резко посмотрел на него. — Моя ответственность, — поправил он твердо. — И моя… территория. То, что произошло в лифте, — это мой запах на тебе, мое заявление. Другие альфы почувствуют это теперь. Но некоторые могут решить оспорить. Или, что хуже, решить, что раз ты гуляешь один, то заявление недействительно. Он подошел вплотную. Его гнев сменился чем-то более темным, более властным. — Ты разжег не только того идиота в лифте. Ты разжег меня. Видишь? — Он взял руку Феликса и опустил к жесткой выпуклости в своих штанах. — Это не просто желание. Это инстинкт защиты. Маркировки. И после такого… простая ласка не поможет. Ты это чувствуешь, да? Феликс чувствовал. Испуг в лифте переплавился в нечто острое, жаждущее. Его тело, все еще чувствительное от течки, отозвалось на ярость и силу Хёнджина мощной, влажной волной. Он кивнул, не в силах говорить. — Хорошо, — прошептал Хёнджин, его гнев растаял, превратившись в концентрацию. — Тогда мы делаем это по-другому. На моих условиях. Чтобы утолить и успокоить. Чтобы закрепить. Он повел Феликса не в спальню, а в гостиную, к большому дивану. Он усадил его на колени лицом к себе, так что Феликс оказался нависающим над ним, его ноги были по обе стороны от бедер альфы. Это положение, доминирующее по форме, но полностью контролируемое альфой по сути, заставило Феликса затаить дыхание. — Ты будешь двигаться сам, — сказал Хёнджин, его руки лежали на бедрах омеги, направляя, но не принуждая. — Так, как тебе нужно. Так быстро или медленно, как хочешь. Я не сдвинусь с места, пока ты не разрешишь. Он освободил себя и омегу от одежды, и тогда Феликс почувствовал под собой твердую, горячую плоть. Он был все еще влажен от собственного возбуждения. Дрожа, он приподнялся на коленях, нашел позицию и медленно, очень медленно опустился. На этот раз не было боли, только глубокое, растягивающее заполнение. Он издал долгий, дрожащий выдох. Хёнджин замер, его лицо было искажено наслаждением от сдерживания, мышцы на шее напряглись. — Да… вот так, — прошептал он ободряюще. — Все под твоим контролем. Контроль был иллюзией, и оба это знали. Но сама эта иллюзия, дарованная альфой, была мощным афродизиаком. Феликс начал двигаться, неуверенно сначала, потом находя ритм. Он смотрел вниз, на лицо Хёнджина, на его полуприкрытые глаза, на капельку пота на виске. Он чувствовал, как мощные руки на его бедрах помогают ему, направляют, но не ускоряют. Это было не безумие течки, а медленное, осознанное соединение. Каждый подъем, каждое опускание задевали ту самую точку, от которой темнело в глазах, но Феликс сдерживался, растягивая наслаждение, чувствуя, как внутри него нарастает знакомое давление. — Хёнджин… — он прошептал, теряя ритм. — Я здесь, — ответил альфа, его голос был хриплым от напряжения. — Можешь кончить, когда захочешь. Но Феликс не хотел, чтобы это заканчивалось. Он наклонился вперед, поймал губы альфы в поцелуе. Это было медленно, глубоко, влажно. Хёнджин ответил с такой же бездонной нежностью, его язык повторил ритм их соединения. Руки альфы скользнули с бедер на ягодицы, сжимая, помогая двигаться. — Я не могу… больше… — простонал Феликс, отрываясь от поцелуя. — Тогда разреши мне, — попросил Хёнджин, и в его просьбе была вся мощь его альфа-сущности, смиренная перед волей омеги. Феликс кивнул, потеряв дар речи. И тогда Хёнджин взял управление на себя. Его бедра пошли вверх мощными, точными толчками, попадая в самую суть Феликса с каждым движением. Контроль рухнул, но на этот раз не в пропасть животного инстинкта, а в море взаимного доверия. Феликс крикнул, когда оргазм прокатился по нему, сжимая внутренние мышцы вокруг альфы. Хёнджин, сдавленно зарычав, последовал за ним, вгоняя себя в него до упора, и на этот раз Феликс почувствовал не только пульсацию, но и легкое, давящее расширение у основания — узел снова сделал свою работу, закрепив их вместе в моменте пика. Они застыли, дыша навстречу друг другу. Хёнджин, не разъединяясь, перевернул их, уложив Феликса на спину на диван, не выходя из него. Он был тяжелым, реальным, и его запах теперь был повсюду. — Больше никогда один не уходи, — прошептал он ему в губы, это был уже не приказ, а просьба, обет. — Пожалуйста. — Хорошо, — прошептал в ответ Феликс, обвивая его руками. — Обещаю. В ту ночь он спал в комнате Хёнджина, в его кровати, прижатый к его груди. И ни одна новая волна течки не потревожила его сон. *** Оставшиеся дни прошли в странном, интимном ритуале. Хёнджин ходил на занятия, но всегда возвращался вовремя. Феликс оставался в их комнатах, занимаясь учебой, читая, иногда заходя к соседу, чтобы «проверить, как дела», а на самом деле — чтобы вдохнуть его запах, убедиться, что он все еще здесь. Они ели вместе. Смотрели фильмы. Говорили — сначала осторожно, потом все более открыто. Феликс рассказывал о годах страха, о родителях-бета, которые не знали, как справиться с омега-сыном, и потому оплатили ему лучшие подавители и научили скрываться. Хёнджин говорил о бремени быть «идеальным альфой», об ожиданиях, о том, как его контроль был одновременно и даром, и клеткой. Физическая близость стала… языком. Способом общения. Когда подступала слабая волна, Хёнджин умел снять ее поцелуями, прикосновениями, иногда просто держа Феликса в объятиях, пока тот дрожал, пока волна не отступала, побежденная более сильным, спокойным альфа-присутствием. А иногда близость была не для утоления, а для исследования, для удовольствия. Медленной, приводящей в исступление нежностью, когда Хёнджин часами изучал тело Феликса языком и пальцами, узнавая каждую реакцию, а Феликс учился просить, направлять, отдаваться без тени страха. На пятый день Феликс проснулся и понял, что фоновая тревога ушла. Его тело было спокойным, отдохнувшим. Его запах вернулся к своей естественной, легкой сладости, больше не крича о нужде. Он лежал и смотрел на спящего Хёнджина, на расслабленное, молодое лицо, и что-то болезненно сжалось у него внутри. Период «помощи» подходил к концу. Что теперь? Как будто почувствовав его взгляд, Хёнджин открыл глаза. Он сразу проснулся, ясный, и его взгляд стал оценивающим. Он приподнялся на локте, принюхался. Легкая улыбка тронула его губы. — Прошло, — констатировал он. — Да, — тихо сказал Феликс. — Спасибо тебе. — Не за что. Наступила пауза. Та самая, тяжелая, в которой висели все невысказанные вопросы. — Значит… — начал Феликс, отводя глаза, — мы возвращаемся к нормальной жизни? Ты — к своей, я — к моей. Мы соседи. И… мы забудем? Хёнджин не ответил сразу. Он сел на кровати, его спина была к Феликсу, широкие плечи напряглись. — Я не могу забыть, — наконец сказал он, и голос его был низким, серьезным. — И не хочу. И ты, я думаю, тоже. — Но что это меняет? — в голосе Феликса прозвучала отчаяние. — Я все еще омега в альфа-общежитии. Ты — звездный альфа, у которого вся жизнь впереди. У нас не может быть… ничего. Разве что тайных встреч, пока нас не поймают. Хёнджин обернулся. Его глаза горели. — А кто сказал, что ничего не может быть? — он схватил руку Феликса, прижал его ладонь к своей груди, где билось сердце — ровно, сильно. — Я чувствую здесь тебя. Мой внутренний альфа признал тебя. Ты думаешь, это просто так проходит? Как насморк? — Это гормоны! Инстинкт! — возразил Феликс, пытаясь вырвать руку, но не слишком сильно. — В первый раз — да! — Хёнджин не отпускал. — Но сейчас? Сейчас, когда ты спокоен? Я все еще хочу быть рядом. Я все еще злюсь при мысли, что кто-то другой посмотрит на тебя. Я сплю лучше, когда ты в моей кровати. Это не просто инстинкт, Феликс. Это нечто большее. И ты… разве ты не чувствуешь ничего? Феликс замер. Он чувствовал. Огромную, пугающую привязанность. Безопасность, которой он никогда не знал. Желание, которое стало не просто физическим, а глубоко личным — желание видеть его улыбку, слышать его смех, чувствовать его поддержку. — Я чувствую, — прошептал он. — Но я боюсь. — Я тоже, — признался Хёнджин, и это признание обезоружило. — Боюсь потерять контроль по-настоящему. Боюсь навредить тебе. Боюсь этого… этого чувства. Но я готов попробовать. Если ты готов. — Попробовать что? Тайно встречаться? Жить в постоянном страхе? — Нет, — Хёнджин покачал головой. — Мы меняем правила игры. Ты перестаешь скрываться как омега. Ты становишься моим омегой. Публично. Феликс отпрянул, как от удара. — Ты с ума сошел! Меня вышвырнут из университета! Из общежития! — Не вышвырнут, — настаивал Хёнджин. Его глаза сузились, в них загорелся тот самый стратегический огонь, который, вероятно, делал его звездой на поле и в учебе. — Если мы сделаем это правильно. Если это будет не «скрывающийся омега», а «омега, состоящий в зарегистрированной, серьезной связи с альфой-старшекурсником, членом сборной, с безупречной репутацией». Это другой статус. Это защита. Моя защита. Мой статус станет твоим щитом. Феликс молчал, его разум лихорадочно работал. В этом была своя, извращенная логика. Омеги, связанные с влиятельными альфами, действительно существовали в своего рода привилегированной категории. Их не трогали. Они считались… «занятыми», стабильными, не представляющими угрозы для порядка. — А что это значит? «Быть твоим омегой» публично? — осторожно спросил он. — Это значит, что ты больше не носишь эти сильные подавители. Ты позволяешь своему естественному, мягкому запаху быть. Рядом со мной он будет смешиваться с моим, создавая совместный шлейф. Это заявление. Это значит, что мы появляемся вместе в общественных местах. Не обязательно целуясь на столе в столовой, но… рядом. Я провожаю тебя на занятия. Мы едим вместе. Ты присутствуешь на моих матчах. Это значит, — он взял его за подбородок, заставил смотреть в глаза, — что я могу прикасаться к тебе на людях. Положить руку тебе на шею. На талию. Чтобы все видели и знали. Сердце Феликса бешено колотилось. Мысль о том, чтобы выйти из тени, была одновременно ужасающей и невероятно соблазнительной. Не скрываться. Не бояться каждого сквозняка, несущего его запах. — А в частном порядке? — его голос дрогнул. — В частном порядке, — Хёнджин наклонился, его губы почти коснулись уха Феликса, — ты мой. А я — твой. Мы выясняем, что это значит для нас, шаг за шагом. Без спешки. Без страха. С полным доверием. Я обещаю защищать тебя, заботиться о тебе и уважать твои границы. А ты… — он отодвинулся, смотря ему прямо в глаза, — ты обещаешь доверять мне. Говорить, если что-то не так. И никогда, слышишь, никогда снова не скрывать от меня свою боль или свои потребности. Это звучало не как договор собственника, а как клятва. Неравная, основанная на биологии, но клятва тем не менее. — А что если… что если ты встретишь другого омегу? Или альфу? Или просто… передумаешь? — выдохнул Феликс свою самую глубокую тревогу. Хёнджин улыбнулся, но в его улыбке не было веселья. — Мой внутренний альфа уже выбрал. Он упрямый. И, кажется, у него отменный вкус. А что касается меня… — он пожал плечами, — я никогда не впускал никого так близко. Никто не заставлял меня терять контроль и одновременно обретать его по-новому. Для меня это тоже впервые, Феликс. Мы будем учиться вместе. Он протянул руку. Не для прикосновения, а для рукопожатия. Как на равных. Феликс смотрел на эту большую, сильную ладонь. Ладонь, которая могла быть нежной и властной, которая защитила его, которая узнала его в самом темном моменте. Он принял ее. Их пальцы сцепились. — Хорошо, — сказал Феликс, и в его голосе впервые зазвучала твердость. — Я в деле. Мы пробуем. И в тот момент, когда их руки соединились, а их взгляды встретились в согласии, что-то щелкнуло. Не в мире, а между ними. Как последний замок, открывающий дверь в неизвестное, страшное и бесконечно желанное будущее. Их будущее. Ветер с улицы донес запах весны, смешанный с ароматами города. Но в комнате, за закрытой дверью, уже царил свой, новый, общий аромат — сладких персиков, залитых старым виски и овеянных морским бризом. Аромат их договора. Аромат их начала.