30 years

..И если завтра начнется пожар и все здание будет в огне 

Мы погибнем без этих крыльев, которые нравились мне..

Наутилус Помпилиус — «Крылья».

18.01.2026 Рыжие волосы развевались на холодном ветру: с годами цвет утерял ту подростковую яркость, потускнел под тяжестью ответственности; картинка «идеальной» жизни для семьи и бывших друзей имела смысл, но стоила ли она того? Предательства, лжи, лицемерия? Ценности и принципы, к счастью или сожалению, изменились, вот только поздно. Перемен уже не требовали ни наши сердца, ни имена на гробах.  Волнистые пряди падали на лицо, закрывали обзор; черное пальто не согревало так, как когда-то теплые объятия. Правда, и от них больше не было толку.   Кожаная перчатка прошлась по гравировке на могильной плите: жаль, что у мусульман не принято запечатлевать тяжесть взгляда, остроту лица, морщины между густыми бровями. Рука подрагивала: подушечки чувствовали мерзлоту поверхности, ткань поверх не имела смысла. Был ли то внутренний страх? Волнение? Но ведь холодное сердце не способно на глубокие чувства.  Дыхание обрывисто, губы треснуты. Взгляд: он отражал годы самокопаний, последствия непринужденных действий, усталость — от жизни и мыслей. Ледяная радужка — или она лишь казалась таковой, — пуста, но в то же время так глубока. И лишь один человек, когда-то маячащий, режущий, был способен расколоть окаменелую душу.  Куст кроваво-красных цветков разбился о белый, чистый снег. Как наркотик в теле ребенка. Как насильная потеря невинности.  Лепестки невольно выделялись, напоминали… потерю? Он сам не знал.  Зима — время цветения. Словно специально выбрал именно середину, словно мать — святая она женщина — нарочно.  — Мне восемнадцать бутонов камелии. — Вы уверены? Четное? Мужчина, вы точно не ошиблись?  — Точно. Мне для почтения памяти.  — Примите мои соболезнования.  Яркое пятно издевалось над пустотой: и души, и кладбища. Резко стало все равно на дорогую ткань, и он опустился рядом, облокотился спиной, позволил себе телесное прикосновение: кожа к камню.  Горло сжалось: говорить не хотелось; поздно. Под кожей все еще чувствовалась гнилая, ядовитая дата, что по сей день пробирала на дрожь, оживляла не зажившие раны:  «18.01.1996» Истинную причину так никто и не узнал.  Догадки, предположения: «Избаловали!», «Нет, нет, вы что? Били мало!», «Точно из-за девушки…», «Дамир это все. Я тебе клянусь, братан! Это все из-за Дамира!», «Неужто это из-за нас, Юр?».  Сплетни никогда не бывают честны. Правда крылась в письме: завуалированная, скрытая, но настоящая. Вот только плохо, очень плохо обстояли дела: не стоило все прекращать. 

***

Оранжевое пламя поглощало останки, окутывало скелет.  Паника. Тихая, глухая.  Ноги ватные; мир плыл, мир — галлюцинация.  «А?»  Юра посмотрел на свои руки: красная жижа — кислота, — прожигала кожу, тихо капала; кап-кап, кап-кап.  Звук тихий… или громкий? Это писк? Слух режет сильно.  Он перевел взгляд на машину. Машины уже почти не было.  Пламя облизывалось, жаждало большего: оно пожирало пространство? или зрение? Нет, зрение плыло… погодите, колесо?  Странное чувство; я — не я, я — воздух? пыль? сгусток энергии? От третьего лица… конечности немеют…  Вдох — резкий, как нож: скребется в легких. Опять вдох. Контроль… его нет. Задыхается? Захлебывается пустотой? Нет, вот он — выдох.  Тук-тук в ушах. Тук-тук в ушах… но сердце же не в ушах?  Минута — час, секунда — минута. Время больше не имело смысла: его и не существовало. Туда-сюда, туда..сюда.., ту..д…а..  Челюсть свело. Ян? Ян предупреждал о таких последствиях… Это его вина… что не остановил… Потеря…  Что-то пол поплыл: четыре ноги, мушки, вспышки.. зубы стучат: тук-тук-тук-тук. Крик. Оглушающий, он напоминал фоновый звук. Второстепенный герой фильма. или книги; женско-животный, до боли знакомый.  А потом стало тихо. Веки, не выдержав, сомкнулись. Сознание отключилось, мир окутала тьма. Он маленький, но глубокий, местами гнилой, уникальный; израненный, дырявый, перешитый, а теперь почти убитый.  Кто-то звал его. Из-под воды не слышно, даже не пытайтесь.  Настойчиво: склизкая жижа прошлась по щеке, стирая… слезу?  — Юра! — это были рыдания? — Юр, очнись! Аскар…, — всхлип. — Он… он…, — пустота постепенно испарялась, — умер! — щелчок. — Юр, слышишь?.. Он умер!  Рывок, вдох, — и вот он, — Юра. Тело обрело вес, туман рассеялся. Зрачки сфокусировались: стеклянные глаза, боль, подтекшая тушь; вкус осознания.  Аскар.  Чужие руки на плечах нервно теребили заусенце на пальцах: Иса закрывала обзор. Зрачки бегали, бегали.., бегали… цеплялись… Невесомое касание, требующее движения: девушка подчинилась, не в силах больше сопротивляться.  — Юра… — слова так и застыли в ее горле.  Первый шаг — хруст стекла, отлетевшая фара. Второй — огонь наступал, хриплым хохотом манил. Третий — аромат жареного, вкусного мяса.  Ноги больше не двигались: подкосились в коленках, и тот осел на асфальт. Больно. Но бесчувственной душе больнее.  Где-то в сознании вспыхнула картина: счастливый Аскар; смех, белая-белая улыбка, кружка с чаем в руке. Одна из сотни домашних посиделок, незначительная в их истории.  Незначительная.. Невидимая молния, сотканная из всепоглощающей вины, пробила сквозную дыру: животный рев заполнил пространство.  Ручьем текли поражающие слезы, слюна мешала дышать. Кулаки сжались, ногти впились в кожу; дрожь прошлась разрядкой по телу.  Треск огня рвал поток мыслей; внутри образовалась черная дыра, что поедала орган за органом. Казалось, смысл парил круче дыма, целился вдаль.  Случилось самое страшное: Юра потерял контроль над собой. Юра потерял контроль над ситуацией.  Мыслей не было. Пока что.  А вокруг все кипело: плач Исы, что странно, скорая помощь, милиционеры.  И всем что-то надо. И все эгоисты.  Память подводила: Дамир, больница, «Волна», похороны — они смешались в одно месиво, кучку слипшихся дней.  Он помнил запах медикаментозный, черный пакет, горечь утраты на кончике языка. Он помнил тяжелую ладонь Дамира, немую поддержку; как обрывисто тот дышал, как тряслась сигарета, зажатая у края губ.  Он помнил третий день после аварии. Чьи-то слова: «Он что, сам себя?..». Внутри Юра хотел ударить, снаружи мог лишь закатить глаза. А тело все еще двигалось на автопилоте: руку туда, руку сюда.  Помнил молитву, что читал Мулла. Почтение, остывший чай, потерянной Алисы взгляд.  Помнил слова Дамира, прощание с «Волной»; тату на левом плече — крест на замаливание грехов.  Свеча — единственный источник света: Юра сидел на подоконнике в чужой квартире. Тучи поглотили лунный свет, город настигла вечная тьма. Холодный воздух просачивался сквозь щели в стене; подрагивающими пальцами поднес сигарету к губам, и пепел, в итоге, прожег дыру в бумаге. Вот досада: и он теперь зависимый. В руках тот держал письмо — последние слова. Оно было найдено случайно: прийдя сюда, дабы забрать забытые вещи, Юра залез в прикроватную тумбу; совсем новая кассета, вышедшая в этом месяца: «Наутилус Помпилиус — Крылья». Там и обнаружился небрежно оторванный лист бумаги. Один.  — Я пойду, — послышался тихий голос из коридора. — Тебя ждать?  — Нет, — отрезал парень.  — Ладно, — смиренный выдох, — Ключи у зеркала оставлю. Не задерживайся: мучить себя необязательно.  Сеня — он тоже часто оставлял вещи у друга. Потеря ударила и по нему: оказывается, они были близки.  Хлопок дверью, тяжелый вздох: зажав сигарету в зубах, Юра развернул послание: «Юр, если ты это читаешь, то, видимо, я уже того… Умер, да?  Я не подготавливал речь, пишу так, от души. Так что не удивляйся, если предложения будут нескладными.  Прости. Мне жаль, что я оказался слишком слабым для того, чтобы вытерпеть и побороть столь ничтожные проблемы. Извини, что бросил тебя, что думаю только о себе, прости за то, что я эгоист.  Я жалею, что родился слишком робким, слабым и отчасти закрытым в плане доверия. Может, если бы я не стыдился всего подряд, не боялся мнения окружающих, нас бы ждал другой конец.  Недосказанность, агрессия… за это тоже прости.  Бля, не хочу в очередной раз нагружать тебя самокопанием. Ты — лучшее, что случалось со мной. Тебе я мог и открыться (хоть и не делал этого), и поплакаться. Мог посмеяться, подурачиться с тобой. Ты открыл мне глаза на мои недостатки, помогал и мотивировал двигаться дальше, не сдаваться.  Спасибо тебе за эмоции, воспоминания… Клянусь, это лучшие два года в моей жизни.  Спросишь: «почему? зачем?». Я отвечу: «устал. по-приколу».  Ты, главное, не вини себя. Ни в коем случае. Ну, знаешь, мало ли что тебе в голову взбредет… А за мои тараканы в башке ответственен только я.  Никогда не сдавайся. Не слушай окружающих. Иди за своей мечтой… А я буду сверху оберегать тебя.  Еще раз спасибо.  И… ну… я люблю тебя? да.»  Много зачеркнутых слов, спешные рисунки по бокам: автор не планировал искать читателя.  Надо же, какой позор: второй раз слезы льются за неделю. Сами, не подчиняются контролю они. Отражают отчаяние, глубочайшее.  Внутри прорастала роза: шипами впивалась, высасывала соки. Или то черная дыра? Странно: и все, и ничего одновременно… Жгучая вина закипала: терять того, кто был единственным, сложно. Стыд… ошибки…  Осознание приходит позже; лживая пленка отстраненности слезает с кожи, открываются истинные чувства: ненависть к себе, своим принципам, поступкам. Предательство — грех, только почему-то страдает от него жертва, а не виновник.  Достижение абсолютной свободы — не зависеть, не привязываться: Юра пролетел везде; письмо сжечь не смог, пачку сигарет выбросить не хватило воли.  Есть то, к чему стремился: и деньги, и счастливое будущее. Но стоило ли оно того, такой ценой? Обрел? Или же… потерял?  Станет ясно позже.  18.01.2026 Потерял. Очевидно.  Море не залечило пулевое ранение.  Мозг трещал; воспоминания, воспоминания, воспоминания. Рука на виске, взор в небо: облака плывут быстротечно, птицы торопятся.  В правом кармане завибрировал телефон: «Иса».  Нет. Не до разговоров. Вспышками летали моменты прошлого: моргнул — вечер на кухне, моргнул — смена на работе, моргнул — последняя встреча.  В памяти осталось все, кроме самого ценного и любимого — глаз. Надгробный портрет помог бы, думал мужчина: простительно лишь из уважения к традициям.  — Тридцать лет прошло, — охрипший голос, — а я все никак не отпущу тебя.  Что-то тянуло вниз; он никак не простит себя, никак не решится сжечь то письмо. Слишком больно будет, хуже, чем сейчас.  Он поднялся: не любил задерживаться здесь. В левом кармане нащупал кассету; песня, что разорвет бинты и гипсы, та, которую страшно включать уже третий десяток лет. Любимая песня. — Уже как тридцать лет тебе восемнадцать, — сухо сказал, ногами топча снег.  Он достиг многого: всех мечт, целей. Примерный семьянин, успешный карьерист. На первый взгляд — счастье. Но насколько идеальной бы ни была жизнь, пока Юра возвращается к этой могиле, истинного спокойствие ему не обрести. Как и свободы, что затмило взросление.  — С днём рождения тебя, Аскар, — развернулся. — До следующего года.