Молю о прощении твоем.

В пустой зал заплыла хрупкая фигура послушника в бордовом одеянии. Он еще не успел пройти полноценного посвящения в бхикшу и его длинные черные волосы были затянуты в тугой пучок на макушке. Юноша взглянул на духовного учителя, Сиддхартху Гаутаму. Золотой лик смотрел добродушно и приветливо, словно распологал к душевной исповеди. Церинг низко поклонился статуе. Затем он скромно расположился на коврике возле, зажигая несколько палочек с благовониями. Аромат растянулся по помещению. Церинг ощутил себя в густом лесу с живой, сочной зеленью и многовековыми древесными великанами. Зажигание благовоний завораживало его сильнее медитаций или духовных учений. От одного только запаха начинала кружиться голова и в теле вспыхивали тысячи ярких пятен. Сам процесс медитации казался чем-то недосягаемым. Лама объяснял Дхарму упорно, старательно приводил примеры, помогал освоиться. А Церинг понимал только начало. Дальше все термины сливались в одно большое непонимание. Зачем все это? Его не интересовало ни просветление, ни поиск себя. В Церинге тлела надежда. Такая же, как плывущий дым от благовоний, готовый в один миг превратиться в ничто, оставив после себя только легкое напоминание о сладких мечтаниях. Надежда, глупая и беспощадная надежда на встречу с ним толкнула его на самый безрассудный поступок. В его жизни не было излишеств, но все это за неимением прочего стало для Церинга самым ценным. И все это он покорно положил на алтарь во имя надежды. Отринув все прошлое, направился в монастырь. Его надежда временами казалась глупой детской мечтой о невозможном. Эти мысли приносили острую боль. Вздохнув, Церинг ощутил себя древним старцем, несущим вековую ношу. — Ом Мани Падме Хум. Чистый голос юноши разрезал тишину. Медитация должна была помочь справиться с тревогой и дурными мыслями. Сосредоточиться не выходило. Все мысли неуклонно возвращались к нему. Последняя свеча погасла, покрывая сгорбленную фигуру мраком. Церинг не посмел пошевелиться. Вдруг если он шевельнется, то отпугнет его? Он не мог поверить, что они не смогут больше поговорить. Их разговор перед уходом Вангьяла в монастырь не был ссорой в привычном понимании. Они разошлись спокойно, каждый, как казалось, не держал в тот момент зла. Но Церинг знал. Знал всем нутром о чужой ненависти и о своем горе. Судьба милостиво пока не позволила им встретиться здесь, иначе он упал бы на колени перед Вангьялом прямо перед удивленной толпой и умолял. Он много раз прокручивал в голове возможный разговор. Да, Вангьял, я был монстром! Я отвратительная тварь, но молю, о, как же я молю, чтобы ты попытался простить меня. Избей меня, опозорь, унижай... Я заслужил твой гнев. Прошу, уничтожь меня в дребезги, ибо только так можно искупить мои грехи. Позволь ползти за тобой. Я хочу этого. Я желаю. Мысли в моей голове превратились в огромных жуков, они грызут мои мозги и кости. Совсем скоро от меня не останется ничего, но даже изъеденным до души я продолжу ползти за тобой и молиться земле, по которой ты шел. Я больше не человек. Я — червь. Дверь слезно скрипнула. Церинг мгновенно остолбенел в своей жалкой позе. — Вангьял? Это ты? ... Прошу, скажи, что это ты. Мне слишком страшно обернуться и увидеть незнакомое лицо. Фигура замерла где-то за спиной Церинга. Он слышал только хриплое дыхание. — Вангьял, ты заболел? Отчего ты так тяжко дышишь? Тишина. Церинг понимал, что бывший друг не захочет говорить с ним. Вот он, единственный шанс. Он не должен его потерять. — Я понимаю, что мне не стоило приходить сюда. Я снова все испортил, влез в твою жизнь... Я... Прости. Мне трудно собраться с мыслями, слишком многое хочется сказать. Церинг ощутил как по щекам потекли тяжелые капли. Когда он восстанавливал в голове чужой образ и пытался представить диалог, слезы всегда пробивались сквозь попытку сохранить лицо. Теперь же этот поток имел огромную мощь и мог затопить весь здравый смысл в нем. — Ты помнишь наш последний разговор? Я не должен был вести себя так, словно ты для меня никто. Знаешь, как мне было больно отталкивать тебя? Мне все еще ужасно стыдно. Иногда я думаю о том, как бы сложилась наша жизнь, если мы тогда не разошлись в разные стороны. Я мог бы попытаться исправиться и помочь тебе. Мне всегда хотелось спасти тебя. Но мы оба больны, Вангьял. И я не могу без тебя. Тогда я и не задумывался о своем поведении. Я считал себя выше, умнее. Мне хотелось все контролировать. Сейчас я понимаю, каким ужасным тогда был. И знаешь что? Я не изменился. Мне хочется исправить тебя и исправить себя. Снова попытаться сделать вид, что мы нормальные. Снова играть в счастье и мучить друг друга. Именно поэтому тебе стоит уничтожить меня. Прошу, вырви мой язык, чтобы я не смог звать тебя, выколи глаза, чтобы не видел тебя и вырви мое сердце, ибо оно должно принадлежать тебе. Тишина продолжала оставаться незыблемой. Церинг напряженно вслушивался в хриплое дыхание и свое, сбивчивое. — Вангьял?... Ты сможешь простить меня? По-настоящему простить. Хочу, чтобы ты знал... А я не смогу простить тебя. Никогда. Моя ненависть душит меня вместе с виной. Ты испортил меня и сделал из меня отвратительное, мерзкое существо. Я животное. Поэтому молю о прощении твоем. Сжалься над жалкой собакой, испорть меня окончательно, сломай, уничтожь и выбооси. То, что сейчас говорит с тобой, не может зваться настоящим человеком. Мне нужно уйти из этой жизни, чтобы тоска больше не снедала меня. Пожалуйста, не дай мне натворить глупостей! В нашем случае есть только один вариант. ... Но, Вангьял, тебе давно нет дела до меня после того трусливого побега. Может тогда умереть стоит именно тебе? Сознание Церинга тонуло в слезах и безумии. Возможно его молчаливым собеседником стала пустота, сейчас это совсем не имело значения. Золотой лик Сиддхартхи Гаутамы смотрел по-прежнему с доброй улыбкой. — И что самое паршивое... Даже сейчас мне не хочется прибегать к крайностям. Мне хочется... Мне хочется вернуться. Это самая правильная вещь на свете, Вангьял. И одновременно самая противоестественнвя. Ему захотелось неприменно взглянуть в лицо этому не-Вангьялу. Убедиться, что давний друг либо замолк навсегда, либо так и не пришел. Лелеять хрупкую надежду больше не имело смысла. Церинг с нечеловеческим усилием обернулся. Ему мешал воздух, мешала надежда, мешало тело, мешали злые духи. Он смог преодолеть все эти испытания ради... Ради награды. Верно? Ради прекращения этих сладких мучений и установления истины. В нескольких шагах от хрупкий фигуры Церинга стоял человек. Его лицо было трудно разглядеть в полумраке. С диким, испуганным криком Церинг отскочил назад, завалив низкий столик с благовониями и свечами. — Не подходи ко мне, чудовище! Перед ним, слабо пошатываясь и содрогаясь в мелкой дрожжи, стояло нечто. Нечто отвратительно худое, как тонколапое насекомое с непропорционально кривым телом и бледной кожей, плотно обтягивающей кости. Шея, толстая и длинная, несла на себе небольшую голову с зияющими чернотой кругами вместо глаз. Улыбка растянулась на всю нижнюю часть головы. Оно было одето в монашеские одеяния. Две маленькие белые точки сфокусировались на Церинге. Только одна истеричная мысль осталась в голове: оно меня видит. Не просто смотрит, а именно видит. Церинг наконец осознал.