расскажи мне о любви

      — Ну как? — Ванька заваливается в гримерку взмокший, но довольный и улыбающийся. Мирон кивает ему и потягивается, выпивает разом почти половину бутылки воды, шумно выдыхает.       — Мне кажется, что сегодня разъебали, — он улыбается. Репаблик — в целом не самая большая площадка, но понимать, что на твой концерт пришла почти тысяча человек уже охуеть. У Мирона от этого по всем нервным окончаниям шарашит, потому что на него ходят. Его слушают, его текста знают наизусть и зачитывают вместе с ним, люди выкупают то, о чем он читает. И от этого захлестывает эйфорией.       Мирон тянется к Ване и обнимает его, тянет ближе к себе за шею, губами в губы вмазывается и целует. Медленно, неторопливо и совсем осторожно, почти благодарит за то, что он рядом и за то, что спрашивает, что поддерживает просто присутствием.       Ваня, конечно же, отвечает. Укладывает ладони ему на поясницу, целует так же мягко. Они вообще скорее лижутся, чем всерьез целуются, но сейчас это нужно. Мирон отстраняется только тогда, когда чувствует, что обоим нужно отдышаться и прийти в себя. Так они и стоят, просто обнявшись и выдыхая друг в друга, когда в гримерку заваливается Рома.       — Ну, мужики, емае, — он делает вид, что закрывает глаза рукой. — Сколько можно?       — Сколько нужно, столько можно, — отзывается Евстигнеев, а Мирон молча показывает в сторону Англичанина средний палец. Весьма красноречиво. Рома поднимает обе ладони в жесте капитуляции, мол «да, сдаюсь, был не прав», и заваливается на диван. Мирон не удивляется этому и не сгоняет его, но отпускает Ваню и допивает оставшуюся воду.       — Какие планы на вечер? Рядом с отелем есть барчик, — Рома усмехается и смотрит на Рудбоя, Рудбой, как по цепочке, смотрит на Федорова. Мирон мнет в руках податливую пластмассу пустой бутылки и качает головой.       — Потащу Ваньку культурно обогащаться, — после этой реплики главное и самое сложное — не смотреть на Рудбоя, потому что его расстроенная моська сразу скажет, где он вертел все Мироновы культурные обогащения и сколько раз. Федоров титаническим усилием воли все-таки не смотрит, Ванька все равно пойдет с ним, потому что иначе и быть не может. Конечно, немного поворчит, но пойдет. — Хочешь с нами?       Бровь медленно приподнимается, Мирон забирает со спинки стула свой худос и отряхивает, прежде чем надеть. Рома морщится, откинувшись на спинку дивана, Ваня переводит взгляд с одного на другого и, кажется, вообще перестает понимать, что происходит.       — Не. Минск, знаешь ли, красивый на фотках и то, если летом или весной. А тащиться куда-то жопу морозить — это без меня, так еще и в ночь. Ты вообще помнишь, во сколько мы завтра уезжаем? — удивительно длинная фраза, как для Сащенко. Мирон натягивает на себя худос и поправляет рукава, пытаясь сообразить, во сколько же там они выезжают. Кажется, что-то около шести утра, чтобы успеть спокойно доехать, заселиться, пожрать, провести саунд-чек и так далее по списку.       — Где-то в шесть вроде, — он жмет плечами. Рома кивает, крутит зажигалку в пальцах.       — Примерно. Ну, вы как хотите, а я в барчик все же пойду, — Ванька вздыхает, но Федоров все равно остается непреклонен. В бар они могут зайти и после, если хватит сил, а когда будут в следующий раз в Минске — хрен его знает. Может скоро, а может через года или вовсе никогда. Нельзя упускать такую возможность погулять по городу.       Тем более, середина ноября, еще не так холодно, чтобы из-за этого оставаться в помещении. Мирон думает, что не помешает пройтись после концерта и немного выдохнуть, прийти в себя, прежде чем делать что-то еще. Ему хочется движения, хочется не стоять на месте, а мысль о том, чтобы просто лечь спать, например, вовсе кажется невыносимой.       — Вань, одевайся, — Федоров бросает на него короткий взгляд, надевает свою куртку и хлопает по карманам, проверяя наличие сигарет и телефона. Зажигалку всегда можно будет взять у Рудбоя. Им нужно доехать до гостиницы в любом случае, и Мирон сомневается, прокатиться ли на Минском метро или вызвать такси. Он посильнее натягивает капюшон худоса, думая об этом. Ждет Ваньку уже на улице, курит и медленно выдыхает дым, позволяя ему утекать вверх.       Мысль про метро берет верх. В конце концов, здесь его не так сильно узнают, да и будут ли смотреть на каких-то двоих мужиков, просто едущих в метро?       Пять минут они тратят на то, чтобы дойти до метро, еще пять на то, чтобы разобраться, сколько денег нужно на два проездных. Ваня предоставляет Мирону разбираться с этим самостоятельно, а он просто оглядывается по сторонам, стараясь не думать о том, что людей вокруг много. Уже на станции становится понятно, что к ним не собирается никто бежать или тыкать пальцем, но Федоров на всякий случай все равно не всматривается в лица окружающих и держит руки в карманах. Ваня рядом тоже молчит и это создает какую-то свою атмосферу, настраивающую на предстоящую прогулку.       В вагоне метро Ваня становится в угол, будто бы спрятаться пытается, а Мирон встает рядом и утыкается ему в плечо. Кто обратит внимание на двух друзей? Мало ли, может один из них напился или просто плохо себя чувствует. От Вани привычно пахнет духами, Мирон бы этот запах узнал из тысячи, он всегда пользуется одними определенными.       Федоров закрывает глаза и вслушивается в людской гул. Люди говорят о чем-то, он ловит обрывки слов и фраз, чужой смех и гудение состава, вслушивается в объявление следующей станции «Наступная станцыя Спартыўная». Потом все дублируется на английском языке, и Мирон улыбается, засовывая ладонь в карман Ваниной ветровки. Им нужно проехать несколько станций до пересечения с зеленой веткой, а потом пересесть на нее и там еще одна станция. Кажется, совсем чуть-чуть, но для Федорова это расстояние растягивается в другие меры измерения. Дыхание, прикосновения к ладони Вани, количество пойманных чужих фраз и количество услышанных новых названий станций. Когда они выходят на улицу — Мирон вдыхает полной грудью холодный ноябрьский воздух и задирает голову, разглядывая оказавшиеся перед ним здания.       — Половина Минска построена в Сталинском Ампире, — он поворачивается к Ване и пытается всмотреться в его лицо. Кончик сигареты отвлекает внимание на себя и Федоров продолжает, развернувшись в нужную сторону и начиная идти прогулочным шагом. — Его начали отстраивать в сорок четвертом. А музей Великой отечественной начали собирать аж в сорок втором.       Рядом два здания, зеркально похожие друг на друга, разделенные одной улицей. Это, можно сказать, центр города. Не исторический, но по факту рядом вокзал и автовокзал. Мирон любуется на постройку из светлого кирпича, думая, что при дневном освещении это смотрелось бы наверняка куда лучше. Только вот времени у них не так много, чтобы успеть все посмотреть.       — Ты-то откуда это знаешь? — пока Федоров увлеченно разглядывает здания, Ваня приходит в себя и задает интересующий его вопрос. И смотрит исподлобья жалобно немного, все-таки, свалить с Ромой в бар ему хотелось больше, чем таскаться с Мироном по ночным улицам. До пизды романтично, конечно, но после концерта бы прибухнуть и отдохнуть, а не вот это вот все.       — В номере была брошюрка с рекламой экскурсий. Я полистал. Там и про исторические моменты было немного, и про достопримечательности, — Федоров жмет плечами. Людей, на самом деле, не так уж много, как он ожидал увидеть в центре города. Да, машины ездят и то тут, то там встречаются редкие прохожие, спешащие по своим делам, но их так мало, будто бы в предрассветный час в Петербурге. За ребрами невесомо тянет теплом. Питер — что-то невыносимо родное и Мирон любит его особой нежной любовью, этот город занимает в сердце такое место, которое никогда не займет другой город. — Сейчас направо.       Они доходят до угла второго здания и заворачивают на более узкую улочку, Федоров примерно понимает, куда им нужно идти, чтобы выйти на нужные места. По правую сторону снова светлое здание с низкими балконами, кажется, что до них можно и рукой дотянуться. Они доходят до конца здания по левой стороне, и Мирон поворачивает налево.       — Это, кстати, здание юридического факультета… одного из вузов, кажется.       — Тоже в брошурке было? — Ваня усмехается и качает головой, а затем щурится, разглядывая ближайшие лавочки в поисках урны.       — Там на табличке написано, — Мирон закатывает глаза. Иногда все немного проще, чем кажется, а он просто увидел и прочитал табличку. Правда, конкретное название вуза было ему неизвестно, поэтому его упоминать он не стал. Ваня выкидывает окурок, и они идут дальше, сворачивают снова налево — впереди ступеньки и арка, а дальше подземный переход. Федоров искренне наслаждается и смотрит по сторонам так, будто бы оказался как минимум в картинной галерее, даже телефон не достает. Они выходят на противоположной стороне улицы и Мирон ловит пальцы Рудбоя, чуть сжимает. Ваня этот жест знает и считывает — эмоций слишком много, настолько, что Мирону слишком нужно прикоснуться.       — И что это за улица, умник? — Ваня выдыхает, глядя на Мирона почти с умилением. Когда он увлекается, остается либо бежать и прятаться, либо смириться и идти за ним. Ваня всегда выбирает второе, потому что иначе не может, даже если самому хочется только засесть в ближайшем баре и нажраться в сопли. Федоров умеет делать так, чтобы рядом с ним все горели тем же, чем и он сам.       — Проспект независимости, — заметив интерес Мирон отвечает, а затем разворачивается и указывает на здание, рядом с которым они стоят. Оно отстроено из красного кирпича, круглые окна и достаточно необычный их вид показывают, что это не просто какая-то историческая постройка. — А это Костел Семена и Елены. Красный костел. Про него даже легенда была.       — И ты, конечно же, ее запомнил? Я в ужасе, Мир, — Ваня тихо смеется, пока они подходят ближе и разглядывают строение. Постепенно начинает сгущаться туман, ноябрьская прохлада забирается под одежду и Федоров вздрагивает из-за внезапного порыва ветра.       — Честно говоря, только в общих чертах. Что-то про богатого дворянина, у которого было двое детей… сын умер еще совсем маленьким, по нему горевали родители и сестра, а потом, когда она выросла, ей приснился чертеж этого храма. И потом она заболела, а последним ее желанием было, чтобы Костел построили и, как ты понимаешь, этот дворянин действительно вложился, — Федоров рассказывает, увлекаясь. Он заворачивает в сторону от храма, к небольшому фонтану. Конечно, фонтан уже не работает, но вода там все еще есть. А еще рядом, совсем недалеко, ярко горит вывеска бара. — Зайдем потом, если хочешь. Попозже.       Ваня кивает. Кажется, он уже понял, что просто так его никто не отпустит. Да он и сам не собирается кидать Мирона гулять в одиночестве, потому что, зная его, это обернется смертельной обидой, не меньше. Если Мирон говорит так увлеченно, то Рудбой идет за ним, Федоров разве что за невидимый поводок не дергает, и на том спасибо. Дальше какое-то время они идут молча, прямо по улице, мимо двух зданий и упираются в еще одно, находящееся на реставрации. Мирон не отпускает его руку, потому что уверен, что их сейчас никто не увидит, а Ване слишком плевать. Он устал после концерта и хочет побыть вместе, вдвоем, без постоянных подъебов от Ромы или от других парней.       — Кстати, это вроде бы бывшая синагога, — Мирон бросает короткий беглый взгляд на здание, и Ваня растерянно останавливается.       — Ты точно один раз прочитал эту брошюрку? Или еще до этого успел на экскурсию по ней сгонять?       Мирон жмет плечами и загадочно улыбается, но тянет Ваню дальше, мол, нечего вопросы задавать, пойдем дальше гулять. Рудбою приходится подчиниться его желанию, и он только вздыхает. Они сворачивают налево, и улица заворачивает вниз, Евстигнеев старается запомнить маршрут, чтобы потом можно было по нему же вернуться обратно. Когда они доходят до перекрестка — Мирон в задумчивости останавливается. Справа здание, тоже красного кирпича, рядом с которым остановилась пожарная машина, прямо узкая улочка, а направо Федоров даже не смотрит. В итоге он тащит Ваню прямо, разглядывая разноуровневые низкие дома.       — Видишь эти полоски между этажами? — Ваня поднимает голову, пытаясь понять, на что Федоров вообще указывает. Потом он действительно видит, что на домах есть выступы, которые находятся между этажами. Евстигнеев кивает и смотрит уже на Мирона, ожидая продолжения, какого-то факта или объяснения. — Скорее всего эти дома достраивали. Знаешь, как когда сначала построили один этаж, а потом постепенно надстраивали следующие. Здесь начинается старый город, так что это вовсе не удивительно.       Ване вообще в принципе уже ничего не удивительно, даже такой искренний интерес Федорова к этому городу. Кажется, Мирон попросту не хочет сидеть на месте и этим все сказано. Остается только смириться. Они идут дальше, до середины улочки, а потом сворачивают налево, на пешеходную часть. Приходится отпустить руку Мирона, потому что здесь людей внезапно становится больше. Оно не удивительно, рядом бары и, если завернуть в одну из арок на правой стороне улицы, можно увидеть шумные компании молодых людей, разговаривающих о чем-то.       Они доходят до очередного перекрестка, и Мирон останавливается рядом с табличкой, на которой значится называние улицы.       — Рэ... рэвалюцыйная. Интересно, — он хмыкает, название вроде бы обыкновенное для постсоветской страны, но написание и звучание далеко от привычного. Ваня жмет плечами, потому что до этого не особо задумывался о различии в звучании русского и белорусского языка, ведь в даже в Минске многие говорят на русском. — Грустно, что никто в большинстве не говорит на белорусском здесь. Это красивый язык.       — Наверное. Много, где его слышал? Кроме метро, — они переходят через дорогу, и Мирон тянет его в какую-то невзрачную арку, больше похожую на любимую подворотню маньяка.       — Не сказать, что прям много, но они похожи с украинским. И с русским, на самом деле, но это все еще группа славянских языков, так что, опять же, неудивительно, — Ваня старается понять, где они. В подворотне шумно, потому что несколько девчонок со своими кавалерами обсуждают, что стоило бы уже ехать в отель, а другие три пацана рассуждают на тему вселенной и космоса. — Здесь достаточно известное туристическое место. Называется красный дворик, собственно из-за цвета стен. Нетипичный для Минска двор-колодец, там что-то было про то, что это арт-пространство. И что раньше здесь было управление железной дороги.       Мирон стопорится внезапно и Евстигнееву интересно, что он там заметил. Типичная для подобного места история: обклеенный множеством наклеек внешний блок от кондиционера.       — Ты выложил маркер? — Мирон щурится, разглядывая надписи. Ваня лезет по карманам, закатывая глаза.       — Держи, — их пальцы снова сталкиваются и Мирон улыбается, забирая маркер. Ване даже интересно, какую метку он оставит, но ничего сверх — он рисует круг и три икса внутри, решив не выебываться слишком сильно.       — Пойдем, — Федоров тащит его обратно из подворотни, дальше по улице. Ваня с тоской заглядывается на приветливо светящиеся вывески баров, но Мирон идет дальше, оглядывается на него и качает головой.       — Может, все-таки зайдем в какой-то бар? — Ваня старается состроить самые умоляющие щенячьи глаза, когда предлагает. Иногда это работает, но сейчас Мирон неумолим.       — Позже, — он тормозит у здания, разглядывая надпись. «Міністэрства надзвычайных сітуацый» — Надзвычайных. Это типа…       Он морщится и пытается прикинуть, что это могло бы значить. Ваня достает телефон и успевает вбить в переводчик слово.       — Это типа мчс. Видишь, тут даже рядом плакат висит, — он кивает на стену соседнего здания, и Мирон кивает, тоже заметив наличие плаката.       Дальше они идут вверх по этой же улице, Мирон тянет ладонь и снова сжимает его пальцы. Уменьшилось число баров и пропорционально количество людей вокруг. Они снова выходят на достаточно широкую улицу и Федоров разворачивается, ища что-то взглядом. Он идет направо и достаточно быстро останавливается, Ваня останавливается рядом с ним. Кажется, это еще один храм. Мирон стоит, задрав голову и, кажется, даже не дышит, пока Ваня разглядывает здание.       — Еще один католический костел, этот — святой девы Марии. Он был основан в 1710, — говорит, поворачиваясь к Евстигнееву. Мирон вообще любит такое, забуриться в историю города, в построение, в то, как все начинало появляться и развиваться.       — Ты такой задрот, Мир, — Ваня смеется и тянется обнять его, коротко уткнуться в макушку.       — За то и любят, — Федоров фыркает, но не заставляет отстраниться. — Там внутри красиво очень, я посмотрел фотки. А еще башни, которые по краям, разбирали во времена союза.       — Удивил ежа голой жопой. Найди мне храм, который во времена союза не тронули, вот тогда я скажу охуеть, — Ваня отпускает его и вовремя, чтобы увидеть осуждающий взгляд и закатывание глаз. Мирон направляется к пешеходному переходу.       Они переходят дорогу, видимость становится чуть хуже и туман застилает землю, клубится совсем рядом, напоминая о том, что для подобных прогулок они выбрали промозглую ноябрьскую ночь. Ваня тяжело вздыхает, потому что с Мироном либо в огонь, воду и медные трубы, либо никак, третьего не дано.       — Тут, кстати, рядом есть гостиница, в которой я изначально и хотел снять номера. Очень красивое здание и историчное такое, но бля, стоит дохуя и больше, — Ваня, вообще-то, помнит, потому что именно ему Мирон выносил мозг на тему цен в подобных гостиницах, но только согласно кивает. — А здесь, кстати, раньше была городская ратуша. А памятник вроде с ключами от города. Тут тоже должна быть историческая справка, но я устал и забыл.       Они проходят мимо неспешно, чтобы успеть разглядеть все вокруг, а затем выходят на небольшую развилку. Два храма и еще один памятник, но Мирон, на удивление, ничего не говорит про них, а идет дальше.       — Тут недалеко было здание, где душили немцев…       — Тебя до сих пор после Шокка не попустило? — Ваня со смешком фыркает, предчувствуя, что ему сейчас прилетит.       — Ой, в пизду тебя, — Мирон отпускает его ладонь и идет дальше, гордо задрав голову и показывая таким образом недовольство.       — Может лучше в бар? Когда в бар?       — У меня уже есть один БАР, нахуя мне еще? — тут они оба ржут, уже не сдерживаясь. Мирон ведет его дальше, к смотровой площадке, с которой открывается неплохой вид на затянутый туманом Минск. Очень романтичное место и Ваня почти уверен, что рядом не особо много людей, поэтому чуть склоняется к Мирону и целует его. Конечно, они не целуются долго, но Мир отвечает вдумчиво и мягко, а значит точно не злится на Ваню и это радует.       Несколько минут Мирон вглядывается в вид, а Ваня вглядывается в Мирона, пытается понять, о чем он думает и что происходит в его бедовой голове. Куда дальше потащит? Федоров обнимает его внезапно крепко, стискивает так, что Ваня даже на секунду забывает, как дышать.       — Мир, — ничего больше выдавить из себя не получается, только уложить ладони на плечи Федорова и так же крепко обнять. Мирон в такие моменты редко что-то говорит, поэтому Ваня и не ждет ответа. Вместо — ему достается поглаживание по спине, ровно между лопаток.       Мирон все-таки дотаскивает его до «дома, где душили немцев», распинается о том, как удобно было из-за угла подкарауливать патрульных и «потом в подвал и в бочку из-под вина», Ваня слушает, доставая пачку сигарет. После этого они идут к станции метро неподалеку и Федоров тормозит возле памятника. Разглядывает розы и тюльпаны на ступенях, но разобрать текст на табличке не выходит, все-таки для этого нужен переводчик с белорусского языка.       — Метро уже закрыто, поэтому поедем на трамвае. Нам подойдут шестой, первый или третий. И, да, зайдем в бар. Тот, что рядом с гостиницей.

***

      Они заваливаются в номер посреди ночи. Бронировали впопыхах и поздно, не совсем тот отель, который Мирон хотел, так что вышло в итоге по трое в одном номере, у них три односпалки. Свои Мирон с Ваней сдвинули сразу, как только зашли, Рома же не стал делать ничего. Пошутил только, что, если услышит хоть звук, ебнет их подушкой.       Ваня сходу прижимает Мирона к стене, не дает даже стянуть ветровку и худос, целует глубоко и влажно, кажется, что языком в рот выебать пытается. Мирон отвечает ему с тем же рвением, удерживает пальцами за затылок, не позволяя отстраниться, когда Ванька мычит и пытается отодвинуться. Он помнит, что Мирон кусается, но каждый раз попадается в эту ловушку, то ли специально поддаётся, то ли ему нравится это достаточно, чтобы нарываться.       — Тише, — Мирон шумно выдыхает в губы Вани, расстегивает свою ветровку и стаскивает ее, а после — принимается за одежду. С Вани, такое ощущение, что проще все вместе с кожей снять. Куртка, худос, футболка: все оказывается на полу, у них под ногами, Мирон скользит пальцами по голой и взмокшей коже как торчок, дорвавшийся до наркоты.       Ему ебейше нравится Ваню трогать, особенно вдумчиво, когда ощущения из кончиков пальцев бьют электрическими разрядами прямо в мозг, обостряют все чувства, выкручивая на максимум. Ваню бы сожрать или в себя вплавить, так сильно грудину разрывает от эмоций, направленных на него. Словно бы оттуда рвется как минимум чужой, но Мирону это привычно, он только пальцы на боках Рудбоя сильнее стискивает и к себе его прижимает. Ваня снова целует, на этот раз чуть мягче и медленнее, лезет пальцами к ширинке джинсов, оглаживает и чуть сжимает. Мирон давится вдохом, потому что не ожидал, что так быстро заведется, но с Ваней всегда с пол-оборота, много им обоим не нужно. Достаточно поцелуев и трения через одежду друг о друга.       Даже учитывая, что они успели выпить, все равно встает и хочется большего. Конечно, вряд ли получится, потому что Рома их пришибет, если проснется, а быть тихими они не умеют. Мирон отстраняется первым и тянет Ваню к кровати, там будет удобнее.       — Пидоры, — Рома недовольно фыркает, садится и на прикроватной тумбочке ищет сигареты. — Двадцать минут. Потом вернусь.       Он поднимается и идет к выходу из номера, спотыкается о раскиданную у двери одежду и снова матерится. Ваню пробивает на смех, потому что после шотов ему плевать, что они помешали Роме спать. Да и вообще на все плевать, кроме того, как Мирона плавит под его ладонями.       — Хочу тебя пиздец, — Мирон царапает плечо, вцепляясь в него пальцами и Рудбой опирается коленом между его ног, склоняется ниже, чтобы поцеловать. Они не уступают друг другу принципиально, Мир кусается и не позволяет забрать инициативу полностью, а Ваня пытается это сделать, потому что сегодня хочется именно так. Хочется Мирона под собой, хочется вжать его в кровать так, чтобы не мог пошевелиться и только принимал.       — Нарываешься? — Ваня усмехается, отстраняясь ненадолго. Он стягивает с Мирона джинсы и белье разом, оставляя его полностью обнаженным.       — А ты в нужном настроении? — Рудбой возится и ищет смазку и резинки, пока Мирон разглядывает его в темноте номера. Ваня находит нужные вещи и возвращается, заставляет Мирона развести колени шире, чтобы можно было удобнее устроиться между.       — Вполне.       Они снова целуются, и Мирон чувствует, что Ваня не отступит, поэтому позволяет ему это. В следующий раз отыграется и побудет сверху, а пока что можно позволить себе расслабиться и дать такую возможность Евстигнееву. В их отношениях часто все решает случай и настроение, Мирону нормально позволить что-то подобное, если хочется этого, ровно так же нормально уложить на обе лопатки Ваню, если они оба этого хотят.       Рудбой кусается в отместку, оставляет несколько следов на плечах, чтобы никто не увидел. Конечно, Мирон знает, что хочется оставить еще и на беззащитно подставленной шее, но сейчас это будет слишком очевидно. Ваня сползает ниже, закидывает его бедро себе на плечо и смотрит так ехидно, ну точно задумал что-то. Мирон любит этот взгляд и когда Ваня вот такой, когда подтягивает под себя, когда командует и ждет от него подчинения.       Слишком уж горячо это выглядит, даже если у них нет много времени разыграть этот сценарий подробнее, всегда можно вернуться к чему-то подобному потом. Мирон запускает пальцы в его волосы и тянет, специально старается сжать посильнее, чтобы Ваня там не втыкал. Рудбой снова зыркает, но на этот раз недовольно и льет смазку на свои пальцы, которые очень быстро оказываются возле сжатого кольца мышц.       — С-сука, холодная же, — Мирон вздрагивает от соприкосновения смазки и кожи, чувствует, как по бедрам мурашки бегут. И так не июнь месяц, а тут еще Ваня, задница такая, пожалел времени немного согреть смазку.       — Нехуй выебываться, — Ваня коротко целует его во внутреннюю сторону бедра, а затем склоняется ниже и касается губами члена. Сначала просто обхватывает головку, вбирает в рот и примеряется, но Мирон выдыхает шумно почти сразу, ерзает и старается не слишком уж давить на затылок Рудбоя. — Лежи спокойно.       Ваня чуть отстраняется, чтобы сказать это, но Мирон не успевает ничего ответить — почти давится возмущением, когда Евстигнеев влажно ведет языком от головки к основанию и обратно, а затем берет в рот. Ваня прекрасно знает его и его реакции, знает, что просто спокойно принимать ласку Мир не способен и зачастую играет на этом, как, например, в такие моменты. Он медленно вставляет один палец, пока осторожничает и боится навредить, но как только Мирон начинает двигать бедрами навстречу или пытаться за волосы потянуть, насадить его ртом на себя — отстраняется и продолжает только растягивать.       — Мудила, — Мирон специально чуть дергает Ваню за волосы, выражая свое недовольство. Второй палец медленно оказывается внутри, но, кажется, Рудбой все еще излишне осторожничает. — Я не развалюсь, если будешь чуть жестче.       — Жестче, значит, Мирон Янович? Ну, как скажешь, — Ваня ухмыляется, пока вставляет два пальца до костяшек. Не дает времени привыкнуть, почти сразу разводит их внутри, двигает, и второй рукой придерживает Мирона поперек живота, чтобы не мог выгнуться или уйти от прикосновений. К члену он больше не притрагивается, видимо считает, что Мирон довыебывался и теперь должен об этом попросить.       Мирон, конечно же, не собирается об этом просить. В принципе, он ни о чем не собирается просить и надеется, что если будет достаточно упрямым, то Ваня сдастся сам. Ваня считает, что Мирона давно стоило уткнуть ебалом в подушку и хорошенько выебать, чтобы стонал и скулил, потому что заебал со своими выебонами и вечным желанием все контролировать.       С третьим пальцем Ваня не затягивает, хоть и чувствует, что стоило бы еще немного подождать, но Мирон сам нарывался на это, и хочет он именно этого, иначе не торопил бы и не пытался заставить быть жестче с собой. Иногда им обоим это нужно: вызвериться, выпустить пар и отпустить контроль. Мирону особенно, потому что на нем все-таки довольно большая ответственность и нагрузка, а Ваня всегда рад помочь. Особенно в таком деле и таким способом.       Он вытаскивает пальцы и переворачивает Мирона на живот, так им обоим сейчас будет удобнее, а еще — так куда проще не позволить перехватить контроль. Ваня не хочет сейчас дать даже малейшего шанса сделать это, потому что Мирону нужно расслабиться. А Евстигнееву нужно выгулять своих демонов, чтобы и дальше спокойно тусить за плечом Мира, позволяя ему считать, что он все решает и всем рулит.       Натянуть резинку не занимает много времени; Ваня тянет Мирона чуть вверх, заставляет подняться на колени, но одну его руку заводит за спину, не давая выпрямиться. Входит — пиздец, как туго, но Мирон не останавливает, пытается даже сам насадиться до конца, да так, что Ваня его за бедро придерживает второй рукой и посильнее другую руку выворачивает.       — Давай без самодеятельности, — он предупреждает почти мягко, но мягкость в голосе обманчивая, даже несколько опасная, и Мирон замирает, учуяв это. — Вот так. Молодец.       — Заткнись, а, — Ваня явно слышит, как Мир закатывает глаза.       — Я подумаю.       Ваня замирает в нем полностью, до самого основания. Горячо, пиздец как, даже через резинку ощущается, а Мирон еще и сжимается, будто бы специально, чтобы острее все почувствовать. Евстигнеев отпускает его руку, но ведет одной ладонью по позвоночнику, почти гладит, любуется Мироном. Взгляд упирается в татуировку почти на загривке, и Ваня наклоняется, касается ее губами, а затем — кусает. Чуть выше, чтобы отпечаток зубов остался возле самого края футболки или даже выглядывал из-под него, явно намекая на произошедшее ночью.       Стон в подушку слышится хуже, более сдавленно, но Ваня все равно улавливает его и довольно зализывает укус. А затем, наконец, начинает двигаться, вжимая одну ладонь между лопаток, чтобы Мирон прогнулся в позвоночнике сильнее. Ему нравится, что Мирон действительно выгибается, такой податливый сейчас и позволяет ему все, и даже чуточку больше.       Хочется верить в то, что никому другому он бы ничего такого не позволил, но это совсем не то, о чем хочется думать сейчас. Думать хочется о Мироне, о том, как хорошо брать его, удерживая за бедро, как он глухо стонет в подушку и какой он красивый в принципе. Особенно, когда не душнит и не выебывается своими невъебенными знаниями касательно чего-либо.       Ваня, вообще-то, любит его любым и от мысли, что Мирон полностью его… внутри что-то довольно сворачивается клубком, это ли его самостоятельный монстр или что-то другое не менее собственническое, он не знает. Знает только, что их двадцать минут подходят к концу и знает, что ему на это абсолютно плевать, потому что оторваться от Мирона в подобный момент как слезть с иглы, когда ты плотно торчишь. Абсолютно невозможно на физическом уровне.       — Вань, — Мирон зовет, чуть поворачивает голову, чтобы было удобнее говорить и продолжает. — Сильнее.       Почти просьба, хоть он и не произносит ни «прошу», ни «пожалуйста», но Рудбой слишком хорошо выучил этот умоляющий тон, который Мирон использует, если хочет чего-то добиться. Пальцы чуть сильнее сжимают бедро, и Ваня усмехается, двигается резче, специально старается, чтобы было хорошо.       Хочется, чтобы Мирону понравилось, даже если они трахались уже тысячу раз и до этого каждый раз был хорош, сейчас — все должно быть идеально. Ваня хочет быть уверен в этом, потому что просто не умеет иначе, если дело касается Федорова, он слишком пристрастен и даже не скрывает. Влюбленный придурок, которому жизненно необходимо быть рядом.       Мирон стонет почти на каждом движении, хоть и утыкается в подушку ровно настолько, чтобы от стона оставалось только сдавленное мычание. Ваня убирает ладонь с его спины и обеими руками удерживает за бедра, сжимает, прекрасно зная, что останутся синяки. Он даже хочет этого и ждет, чтобы в следующий раз Мирон отдался иначе. Более мягко, они будут смотреть друг другу в глаза и много целоваться, вжимаясь ближе. Такого тоже иногда хочется, но сейчас остается только быть жестче, оставить еще несколько укусов на спине, прижавшись к Миру максимально тесно, чтобы даже завтра, когда они будут ехать на следующий концерт в следующий город, он не забывал о сегодняшнем.       Ваня почти задыхается, когда ускоряет темп, он чувствует, что оба уже на пределе и нужно только немного дожать, поэтому совсем не удивляется, когда Мирон не сдерживает стон и сжимается на нем почти до звездочек перед глазами сильно, дрожит и сам подается бедрами. Хватает еще нескольких движений, чтобы кончить и самому, замирая внутри и судорожно пытаясь отдышаться.       Они еще несколько минут лежат, обнявшись и просто лениво целуясь, прежде чем подняться. Мирон находит на полу один из брошенных там худосов и надевает его, не утруждая себя никакой другой одеждой, Ваня же в принципе одежду игнорирует как факт, когда они выходят на балкон, чтобы покурить.       Оба разгоряченные и взмокшие, после концерта, прогулки, бара, и всего остального невозможно долгого дня. Мирон не смотрит на время, но по его ощущениям сейчас не меньше трех часов, а значит, спать им осталось совсем немного, но ничего, отоспятся когда-нибудь в следующей жизни.       — Придурок, — Мирон тянет из пачки сигарету и качает головой, разглядывая полностью обнаженного Рудбоя. — Заболеешь же.       — Я тоже тебя люблю, Мир, — в ответ Ваня смеется и щелкает колесиком зажигалки, чтобы подкурить им сигареты. Мирон невольно все-таки улыбается, потому что это был хороший день, они много чего успели сделать и увидеть. Холодный ноябрьский воздух остужает и мурашки моментально ползут по коже вдоль позвоночника.       Дверь номера хлопает и Рома матерится снова, потому что часть их вещей так и осталась валяться на полу. Англичанин выходит к ним и становится рядом, нагло тащит сигу из пачки Рудбоя и подкуривает ее.       — Вы оба мне должны моральную компенсацию, — его тон вполне спокоен, но Мирон научился улавливать, где Рома шутит, а где серьезно. И сейчас он явно шутит.       — Так захотелось присоединиться? — Ваня отшучивается в ответ, тоже не воспринимая его слова всерьез. И никого из них не смущает, что Рудбой курит полностью голым.       — Может быть.       Мирон с Ваней переглядываются быстро, за долю секунды происходит безмолвный диалог между ними и состоит он из сигналов, которые вряд ли понял бы кто-то другой. Мирон чуть приподнимает бровь, спрашивая, а Ваня чуть хмурится и едва заметно качает головой.       — Но сейчас уже в любом случае слишком поздно говорить об этом. Ложитесь спать, мужики, а то сами не спите и мне не даете, — Рома не развивает эту тему, докуривает и уходит в комнату.       Мирон тушит окурок и тянет Ваню прочь с балкона, заставляет одеться, прежде чем лечь спать, и обнимает крепче, радуясь, что Рудбой только его.       Конечно же, следующим вечером у Вани поднимается температура и вместо очередного бара Мирон почти принудительно отпаивает его противопростудными. Конечно же, их обоих это ничему не научит и курение голышом на балконе еще повторится. Когда-нибудь.