Код исправления

— Я привязана к этому миру.       Фраза сорвалась с обескровленных губ девушки бесстрастно, напоминая сухой шелест опавших листьев, гонимых ветром по промерзшей земле. Она медленно, с пугающей грацией, повернула голову. В ее стеклянном, лишенном жизни взгляде не отражалось ни искры сострадания, ни сочувствия. Этот взор скользнул к мужчине, который в панике метался по бамбуковой хижине, сбивая углы и путаясь в собственных ногах. Голос девы звучал пугающе ровно, создавая контраст с царящим вокруг хаосом. Так смотрят на легкую рябь на поверхности затхлого пруда, а не на то, как живой человек сходит с ума от животного ужаса.       Шэнь Цзю долго, не позволяя себе моргнуть, всматривался в неестественно застывший профиль существа, назвавшегося «Системой №10847563829». Это создание вызывало у него инстинктивное отторжение, словно ядовитое насекомое, заползшее под кожу. Затем его внимание переключилось на того, к кому сейчас был прикован интерес «девушки».       К горлу подступил горький, едкий ком тошноты. Было невыносимо видеть собственное тело, ведущее себя столь неподобающе, столь унизительно жалко.       Шэнь Юань истерически мерил шагами тесную комнату. Длинные полы многослойных одеяний, привычные для горного лорда, для этого чужака стали капканом. Он спотыкался, хватался за мебель, едва не срываясь на визгливый бабий крик. Из его рта потоком лились грязные проклятия, оскверняющие тишину пика Цинцзин. Он поносил на чем свет стоит некого «Самолета, стреляющего в небо», какой-то «тупой роман» и, разумеется, самого Шэнь Цинцю.       То, что бамбуковая хижина стоит на отшибе, вовсе не означало, что у стен нет ушей. Шэнь Юань, как современный человек, прочитавший много литературы, должен был понимать это лучше любого другого. Однако Шэнь Цзю, похоже, опрометчиво переоценил его умственные способности. Этот самозванец вел себя как перепуганная курица перед забойщиком, громко кудахчущая о своей незавидной участи. — Прикажи ему успокоиться, — устало выдохнул настоящий Шэнь Цинцю, чувствуя, как гнев уступает место брезгливости. В груди разлилась свинцовая тяжесть, придавливающая к земле, — На это жалко смотреть. Он позорит мое имя.       В ответ девушка издала странный, царапающий слух звук. Это походило не на человеческий смех, а скорее на скрежет ржавого металла или хищный клекот сломанного заводного механизма. Воздух вокруг нее будто наэлектризовался, искажая пространство мелкой рябью. В то же мгновение ее голос изменился до неузнаваемости. Пустота в голосе исчезла, уступив место бездушной стали. Теперь он звучал механически, мертво, пробирая могильным холодом до самых костей и отдаваясь вибрацией в зубах:       [Настоящим уведомляю, что при выполнении задания необходимо строго соблюдать поведенческие характеристики персонажа Шэнь Цинцю. В случае отклонения от установленных стандартов поведения будут вычтены очки ООС за несоответствие заданным параметрам.       Следует отметить, что в рамках канонического образа Шэнь Цинцю не характерны импульсивные действия, такие как бегство или повышение тона голоса. Рекомендуется руководствоваться исключительно объективными данными, представленными в первоисточниках, для обеспечения точности и достоверности интерпретации поведения указанного персонажа.]       Перед глазами Шэнь Юаня, заслоняя собой скромное убранство комнаты, вспыхнуло ядовито-зеленое полупрозрачное табло. Бегущие строки пульсировали агрессивным светом, от которого болели глаза. — Да ты издеваешься надо мной! — простонал попаданец, в отчаянии обхватив голову руками. Пальцы судорожно вцепились в волосы, безжалостно взлохмачивая безупречную прическу, укладка которой занимала не менее часа каждое утро.       Резким, дерганным движением он ткнул сложенным веером в светящееся окно перед собой. Веер прошел сквозь свет, не встретив сопротивления, но Шэнь Юань продолжал тыкать в пустоту, где пульсировали сказанные девушкой слова, словно надеялся физически разбить эту навязчивую галлюцинацию. — Как, черт возьми, мне изменить каноничную судьбу этого ублюдка, если я обязан следовать дурацкому сюжету и во всем ему подражать?! Я же сдохну! — Он идиот, — сухо констатировал Шэнь Цзю, отводя взгляд. Надежды на то, что захватчик тела окажется хоть сколько-нибудь полезным, таяли с каждой секундой.       Бывший горный лорд медленно опустился на пол. Он скрестил ноги в позе лотоса, подпер бледную щеку кулаком, уперев локоть в колено, и прикрыл глаза. В нем удивительным образом не осталось ни злости, ни всепоглощающей ярости, которая вела его при жизни. Все эмоции выгорели дотла, оставив после себя лишь пепел.       Все перегорело в тот самый миг, когда он испустил последний вздох. Он до сих пор помнил вкус собственной крови и тошнотворное ощущение, когда он проглотил острые, как лед, осколки Сюань Су. Фантомная боль резанула горло, заставив его поморщиться. Тогда, умирая, он сожалел лишь о разрушенной по его вине школе Цанцюн. О том, что его ученики были перебиты или опозорены, а величественные пики охвачены огнем. О том, что Ци-гэ… этот глупый, упрямый, вечно виноватый Ци-гэ… отдал жизнь за такую ничтожную, прогнившую тварь, как он.       Шэнь Цзю был готов к аду. Он ждал котлов с кипящим маслом, ждал кнутов и вечных мук, которые он, несомненно, заслужил. Но он никак не был готов к тому, что переродится в… нечто.       В нечто, чего не видно и не слышно.       Он стал неосязаем, прозрачен, как утренний туман над рекой Лошуй. Попытки коснуться предметов заканчивались провалом — пальцы проходили сквозь дерево и ткань. На него не действовала ни демоническая, ни духовная ци; потоки энергии игнорировали его существование. Казалось, мир просто вычеркнул Шэнь Цзю из списков бытия, стер его имя из Книги Живых и Мертвых, но в спешке забыл стереть окончательно, оставив висеть уродливой кляксой между мирами.       Поэтому и только поэтому он решил понаблюдать за миром.       Годами тьма была его единственным спутником. В той сырой темнице время потеряло смысл, а связь с внешним миром истончилась до редких, тщательно отфильтрованных обрывков новостей, которые звереныш соизволял ему скармливать. Но, наблюдая за реальностью своими глазами, он не мог сдержать мстительного злорадства. Сладкий яд осознания растекался по венам, принося извращенное наслаждение. Большинство историй о величии и процветании, которые его бывший ученик так вкрадчиво нашептывал ему на ухо в перерывах между пытками, оказались лишь жалкими фантазиями. У этого мальчишки, несмотря на всю его демоническую мощь, не хватило ни сил, ни воли, ни ума, чтобы воплотить свои грандиозные обещания в жизнь. Империя, о которой он грезил, была построена на песке. И от этой мысли, пропитанной горечью и желчью, истерзанной душе Шэнь Цзю становилось чуточку легче.       Лишенный выбора, он был вынужден призрачной тенью следовать за Ло Бинхэ, провозгласившим себя императором трех миров. Каждый шаг по этой искалеченной, стонущей земле отзывался в сердце Шэнь Цзю фантомной, но острой болью. Пейзаж вокруг служил жестоким памятником полному краху его учительской миссии. Пусть Шэнь Цзю никогда не был образцом добродетели и святости, но в стенах бамбуковой хижины он настойчиво вбивал в пустые головы учеников знания. Он учил их различать целебные травы и ядовитые корни, объяснял повадки свирепых зверей, учил искать их, побеждать, но самое главное — уважать хрупкое равновесие мира, в котором они жили.       Теперь же этот баланс был безвозвратно уничтожен, раздавлен безумным решением соединить три мира воедино.       Шэнь Цзю с ужасом наблюдал, как сама суть жизни увядала на глазах. Целые виды редчайших растений обращались в прах, не выдержав ядовитой демонической ци, смешавшейся с духовной энергией. Он видел, как животные, обезумевшие от страха и боли, разрывали друг друга в клочья. Трупы людей и демонов лежали вперемешку, образуя чудовищные курганы, над которыми кружили мелкие твари — голод и хаос не щадили никого. Было поистине жутко наблюдать, как мироздание мучительно угасало, захлебываясь в крови и последствиях одного опрометчивого, эгоистичного желания его ученика.       Но еще страшнее, еще омерзительнее было смотреть на самого Ло Бинхэ.       Ло Бинхэ, уничтоживший все живое, теперь с маниакальным упорством пытался воскресить мертвеца, окончательно теряя рассудок над холодным телом учителя.       Шэнь Цзю никогда, даже под угрозой смерти, не смог бы дать Ло Бинхэ того, чего мальчишка так отчаянно, с щенячьей преданностью в глазах, требовал. Любовь, забота, тепло — эти слова звучали для него как названия блюд, вкус которых он давно забыл или вовсе никогда не пробовал. Сердце Шэнь Цзю давным-давно покрылось ледяной коркой. За долгие годы унижений и предательств само понятие «нежности» вытравили из него каленым железом, оставив лишь шрамы и глухую пустоту.       К тому же, вершина Цинцзин никогда не задумывалась как приют для изнеженных душ. Это была школа заклинателей, где каждый шаг становился борьбой, а каждая ошибка могла стоить жизни.       Именно по этой причине учеников на его пике всегда было ничтожно мало. Пока другие горные лорды набирали толпы, позволяя богатым бездарностям покупать места за золото, Шэнь Цзю отсеивал претендентов с особой тщательностью. Он не желал стоять над погребальными кострами своих воспитанников после первой же неудачной ночной охоты. Слабым здесь было не место.       Единственным исключением, естественно, стал Ло Бинхэ.       Никто на хребте Цанцюн не питал иллюзий на этот счет. Шэнь Цзю забрал его не из жалости, а из чистой злости. Тот день выдался отвратительным. Удушающая жара плавила воздух, одежда липла к телу, а недавняя ссора с Лю Цингэ довела его самообладание до опасной грани. И тут, словно назойливая птичка, под руку подлезла Нин Инъин. Она дергала его за рукав, щебетала и умоляла подарить ей «милого шиди» для игр.       И когда взгляд Шэнь Цзю скользнул по толпе и зацепился за кучерявую макушку, к которой уже примеривался Бог Войны с Байчжань, решение пришло мгновенно. Перехватить инициативу. Отобрать добычу прямо из-под носа. Насолить ненавистному шиди и заодно заткнуть рот любимой ученице. Это казалось идеальным ходом.       Впрочем, даже в самые темные моменты Шэнь Цзю не считал себя законченным чудовищем. Он не планировал намеренно ломать жизнь ребенку, у которого пусть и слабые, но все же проглядывали задатки.       Тот злополучный чай…       Шэнь Цзю поморщился, словно наяву ощутив горьковатый травяной запах и густой пар, поднимающийся от расписной фарфоровой чашки. Это был лечебный отвар для прочистки меридианов, который ученик обязан был заварить сам. Шэнь Цзю просто забыл. Он упустил из виду простую истину: кожа ребенка, еще не сформировавшего Золотое ядро, нежнее шелка. Она вспыхивает и идет волдырями от температур, которые опытный заклинатель даже не заметит.       К тому же тот инцидент случился всего лишь раз. Видя отсутствие таланта к изящным искусствам, он даже освободил мальчишку от обязанности проводить чайные церемонии впредь. Разве он был жесток? В свое время его собственный наставник вылил ему на голову семь чашек кипятка, прежде чем скупо кивнуть. Шэнь Цзю же ограничился одной. В его искаженной картине мира это выглядело почти как милосердие.       Обвинения в распространении фальшивого руководства и вовсе вызвали у него на суде искреннее, неподдельное изумление. Каким бы подлецом и мерзавцем его ни считали окружающие, искажать чьи-то духовные вены сознательно было преступлением против самого искусства заклинательства. Он, прошедший через ад неправильных практик, никогда не опустился бы до подобного кощунства. Да, он велел Мин Фаню нагружать звереныша работой, но это была продуманная физическая нагрузка, необходимая для укрепления тела перед духовными практиками. Откуда ему было знать, что Мин Фань, этот усердный дурак, в своем стремлении угодить решит удвоить нагрузки? Что он лишит мальчишку топора и заставит рубить дрова голыми руками, превращая тренировку в пытку?       Шэнь Цзю тяжело вздохнул. Звук, не потревожив даже пылинок, растворился в тишине бамбуковой хижины. Его старший ученик так старался выслужиться, что своей глупой жестокостью собственноручно подписал им всем смертный приговор. — Сожалеешь? — раздался совсем рядом бесстрастный механический голос.       Система сидела на полу, с пугающей точностью копируя его позу лотоса. Она, как и он, неотрывно наблюдала за Шэнь Юанем, который сейчас проигрывал по всем фронтам в разговоре с его боевыми братьями. Шэнь Цзю с мрачным удовлетворением подумал, что если этот чужак продолжит в том же духе, то уже к вечеру его поволокут к целителям на пик Цяньцао, проверять на одержимость или душевную болезнь.       Взгляд призрака медленно, словно преодолевая сопротивление, скользнул по лицу Юэ Цинъюаня.       Ци-гэ.       Такое родное, до боли знакомое и одновременно бесконечно далекое лицо. Шэнь Цзю почувствовал фантомный укол в груди и заставил себя отвернуться. Он не сожалел о своих поступках, гордость не позволяла ему такой роскоши. Он сожалел лишь о том, к какому чудовищному финалу они привели. Горький парадокс, который он никогда не озвучит. — Нет, — сухо бросил он, глядя на дрожащие тени бамбуковых листьев на полу.       К счастью, Система промолчала. Она не стала указывать падшему лорду на очевидную ложь.       Честно говоря, само его присутствие здесь казалось изощренным издевательством небес. После смерти, превратившись в бесплотную тень и увидев крах мира, он провалился в небытие, но Система выдернула его обратно.       Теперь его разум был переполнен чужими знаниями, терминами и понятиями, в которые было бы невозможно поверить, если бы не факт: его тело занято чужаком. Шэнь Цзю снова мог видеть, слышать и даже что-то осязать, оставаясь при этом невидимым призраком для всех, кроме этого проклятого механического демона.       Было ли ему обидно? О, это слово слишком слабое. Его вычеркнули из ткани мироздания, соскребли, словно грязную кляксу с шелка, чтобы подарить этому миру лицемерный «второй шанс». Обида жгла его призрачные внутренности раскаленным железом.       Наблюдая, как Шэнь Юань в панике меряет шагами комнату, бормоча под нос какой-то бред в ожидании учеников, Шэнь Цзю чувствовал, как к жгучей ярости примешивается едкое, кислотное раздражение. Захватчик был… чистым. Наивным до тошноты. Информация, любезно загруженная Системой прямо в сознание, описывала его как «богатого бездельника второго поколения». Перед ним был тот, кто никогда не вырывал кусок заплесневелого хлеба у бродячих собак, кого не били бамбуковыми палками за «непочтительный» взгляд, кто не грыз промерзлую землю зубами ради выживания.       Впрочем, вспышка слепой ярости погасла так же внезапно, как и возникла, оставив после себя лишь пепел усталости. Возможно, это были манипуляции Системы, приглушающей его эмоции, а может, он просто устал. Устал ненавидеть. — Он все погубит, — произнес Шэнь Цзю. В его голосе не осталось яда, исчезло желание унизить. Звучала лишь ледяная, сухая констатация факта, — Мы слишком разные. — Не драматизируй, — механический голос прозвучал скучающе, отдаваясь вибрацией прямо в черепе, — Его задача заключается в исправлении твоей судьбы. Он должен избежать превращения в «человека-палку». Ты должен быть ему благодарен. — Благодарен? — Шэнь Цзю издал короткий, лающий смешок, — За то, что он украл мое тело? Занял мое законное место на пике Цинцзин? За то, что будет носить мое имя и пользоваться культивацией, которую я выковывал кровью, потом и сломанными костями год за годом?       Он скривил губы в усмешке, больше напоминающей звериный оскал, но Система предпочла промолчать.       Внезапную звенящую тишину разрезал робкий стук в дверь.       Шэнь Цзю мгновенно напрягся. По старой, въевшейся в самую подкорку привычке он выпрямил спину и расправил плечи, принимая безупречную позу горного лорда, хотя никто из вошедших не мог его видеть. Шэнь Юань же дернулся всем телом, словно его ударили хлыстом. В панике оглядевшись по сторонам, он попытался натянуть на лицо маску холодного высокомерия «Бессмертного мастера». Вышло, надо признать, паршиво. Слишком напряженно, слишком театрально, без капли истинного достоинства. Но для перепуганных детей сойдет.       Дверь с протяжным скрипом отворилась. На пороге возник Мин Фань, а за его спиной, ссутулившись и пытаясь стать меньше, маячила темная фигура Ло Бинхэ.       При виде своего бывшего главного ученика Шэнь Цзю ощутил болезненный укол досады. Мин Фань стоял именно так, как он его учил: подбородок высокомерно вздернут, взгляд полон презрения к младшему, поза выражает готовность выслужиться и унизить любого по приказу учителя. Вот только теперь, глядя со стороны, Шэнь Цзю видел в этом не преданность, а вопиющую, непроходимую глупость. Именно эта слепая исполнительность, помноженная на мелочную жестокость, уронила репутацию пика Цинцзин ниже плинтуса.       Взгляд Шэнь Цзю скользнул дальше, впиваясь в Ло Бинхэ.       Зрелище было жалким. Грязная, изодранная в клочья ученическая одежда, свежие кровоподтеки на скулах, которые мальчишка даже не пытался скрыть. И взгляд… Взгляд затравленного волчонка, загнанного в угол, в глубине которого уже тлел багровый уголек будущей всепожирающей ненависти. — Видишь? — тихо, почти шепотом произнес Шэнь Цзю, обращаясь скорее к самому себе, чем к Системе, — Я велел давать ему нагрузку, посильную для будущего практика. А он выглядит так, словно его пропустили через жернова мельницы. Мин Фань — идиот. Но я… Я был слепцом, который позволил этому идиоту стать моими руками.       В комнате разыгрывалась сцена, от которой у настоящего Шэнь Цинцю сводило фантомные зубы. Шэнь Юань, этот изнеженный «богач», явно паниковал. Он смотрел на Ло Бинхэ не как учитель на нерадивого ученика, а как сапер смотрит на бомбу, у которой уже бешено тикает таймер. Его жалкие, судорожные попытки отыграть роль холодного наставника трещали по швам на глазах у призрака. — Почему я здесь? — вопрос сорвался с губ Шэнь Цзю прежде, чем он успел его обдумать.       Его голос вновь наполнился той бессильной, черной яростью, которая могла бы заморозить воздух в комнате, будь он все еще жив. — Я уже говорила: я привязана к этому миру, — монотонно отозвалась Система, даже не повернув головы в его сторону. Ее внимание было всецело поглощено разворачивающимся фарсом. — Это не ответ, — процедил сквозь зубы Шэнь Цзю, чувствуя, как раздражение закипает где-то внутри груди, — Зачем ты держишь меня? В назидание? Как трофей? Как игрушку?       Система издала звук, подозрительно похожий на тяжелый, усталый вздох живого существа. Она наконец оторвалась от созерцания Шэнь Юаня и перевела свой безликий взор на бывшего горного лорда. — Считай это моей прихотью, — бросила она, и в ее механическом тоне проскользнуло нечто, напоминающее снисхождение, — Просто наблюдай. Тебе может быть… полезно.       И он наблюдал.       Наблюдал. Наблюдал.       Часы сливались в дни, а дни растворялись в тягучей, серой бесконечности. Он смотрел. Смотрел до тех пор, пока глаза не начинало жечь фантомной сухостью, а на языке не оседал отчетливый, вяжущий привкус пепла. То был вкус сгоревшего дотла прошлого. Он был густо замешан на желчи, застарелом сожалении и той особой, ноющей боли, от которой некуда бежать, ведь она живет не в теле, а в истерзанной душе.       Происходящее напоминало изощренную, медленную пытку. Ему приходилось наблюдать, как наглый вор не просто оккупирует его дом, но и видеть, что сами стены… приветствуют захватчика.       Шэнь Цзю смотрел. Он впивался взглядом в Лю Цингэ — этого вечно жаждущего крови варвара, который вместо того, чтобы ломать ребра, вдруг неловко, почти робко поднимал упавший веер, и в этом простом жесте сквозила такая чудовищная неправильность, что Шэнь Цзю хотелось выть. Он видел, как вечная, пропитанная виной скорбь на лице Юэ Цинъюаня растворяется, уступая место жалкой щенячьей надежде. Ци-гэ смотрел на самозванца так, словно тот был драгоценным фарфором, который он наконец-то смог склеить. — Они любят не тебя, — шелестел голос Шэнь Цзю, обращенный в спину самозванцу, купающемуся в лучах незаслуженной заботы, — Они любят маску. Удобную, улыбчивую, бесхребетную подделку.       Но яд его слов не достигал цели. Шэнь Юань продолжал играть в благородного спасителя, щедро раздавая улыбки и поблажки направо и налево. И мир, к леденящему ужасу настоящего владельца тела, откликался с благодарностью. Пик Цинцзин расцвел буйным цветом. Ученики больше не вздрагивали от каждого шороха одежд наставника, а их глаза светились обожанием. Для Шэнь Цзю стало невыносимой, унизительной мукой осознание простого факта: его методы проиграли методам пряника и преступного попустительства.       С брезгливым отвращением он наблюдал за жалкими попытками Шэнь Юаня оправдаться перед самим собой после того рокового дня у Бездны. Этот идиот так искренне, так надрывно горевал по маленькому чудовищу, что Шэнь Цзю, будь у него физическая оболочка, непременно вывернуло бы наизнанку прямо на пол.       А потом Ло Бинхэ вернулся.       В тот миг, когда звереныш загнал Шэнь Юаня в угол, Шэнь Цзю впервые за целую вечность ощутил не просто злость, а первобытную, клокочущую жажду убийства. Ему не нужен был изящный взмах духовного меча. Он хотел действовать голыми руками, вгрызаться зубами, разрывая плоть и сухожилия, чтобы стереть эту ухмылку с лица ублюдка. — Что он делает?! — призрак взревел, когда ладонь демона по-хозяйски легла на талию Шэнь Цинцю, — Убери от него руки! Это мое тело! Не смей касаться его своим грязным отродьем!       Шэнь Цзю бесновался вокруг, пытаясь ударить, оттолкнуть, вмешаться. Но его призрачные кулаки проходили сквозь фигуру Ло Бинхэ, не причиняя вреда. Он видел похоть, тяжелую и мутную, застывшую на самом дне глаз бывшего ученика. Это была не ненависть и не жажда мести, которую Шэнь Цзю мог бы понять и принять с холодным достоинством проигравшего. Это было липкое, извращенное, болезненное вожделение.       Ло Бинхэ, самопровозглашенный повелитель демонов, унижался. Он скулил, требовал внимания, ластился, как побитый пес, вернувшийся к хозяину. А Шэнь Юань… Этот кретин, вместо того чтобы уничтожить тварь на месте, заливался краской. Он бледнел, заикался и жалко пытался «наладить отношения». — Ты ничтожество! — кричал Шэнь Цзю в лицо своему двойнику, захлебываясь от негодования, — У тебя есть Сю Я! В твоей груди бьется золотое ядро, которое я формировал годами! Проткни ему глотку! Почему ты позволяешь лапать себя, как дешевую портовую куртизанку?!       Ярость сменялась удушливым бессилием. Шэнь Цзю чувствовал себя оскверненным до глубины души. Каждое прикосновение Бинхэ к коже Шэнь Юаня отзывалось фантомным ожогом на его собственной сущности. На его глазах рушилась репутация, выстраиваемая десятилетиями кропотливого труда. Он перестал быть злодеем, которого боялись. Он перестал быть неприступным горным лордом, которого уважали. Теперь Шэнь Цинцю в глазах мира становился… трофеем. Подстилкой для демонического императора. Вещью.       Но даже этот позор оказался лишь прелюдией.       Хребет Майгу.       Шэнь Цзю стоял посреди ревущего хаоса, безучастно наблюдая, как небесный свод трещит по швам. Шэнь Юань пытался. О, он действительно старался изо всех сил, метаясь в агонии своих нелепых планов. Он спасал «главного героя», жертвовал собой, воскресал и снова бросался в пекло с упорством безумца.       Однако Ло Бинхэ окончательно сошел с ума. Его ци вышла из берегов, стоило ему лишь подумать, что он снова теряет учителя.       Реальность просто схлопывалась, как карточный домик. Величественные горы обращались в серую, безжизненную пыль. Реки испарялись в мгновение ока, так и не достигнув морей. Шэнь Цзю видел, как исчезает в небытии пик Цинцзин. Видел, как растворяется в белом шуме фигура Юэ Цинъюаня, так и не успевшего сказать что-то, наверное, самое важное в своей жизни.       Он видел, как Шэнь Юань, окровавленный, сломленный, ползет к Бинхэ по острым камням в отчаянной попытке остановить катастрофу, которую сам же и породил своей добротой.       Было поздно.       Мир дрогнул в последний раз и затих.       Все поглотила тьма. Снова.       Тишина стала абсолютной. В этой вязкой непроглядной черноте понятия времени и пространства утратили смысл. Здесь не осталось ничего, кроме бесконечного пожирающего самого себя «ничто» и двоих наблюдателей, застрявших на руинах бытия.       Шэнь Цзю прислушался к себе, ожидая привычного вкуса яда на языке, но не ощутил даже отголоска злорадства. Внутри зияла ледяная пустота, похожая на выжженное пожаром поле, где ветер гоняет лишь серый, мертвый пепел. Два раза. Две жизни. В одной он был злодеем, и мир погиб. В другой его место занял «хороший человек», но мир… тоже погиб.       Результат оставался неизменным.       Рядом, нарушая статичную тьму, судорожно замерцал силуэт Системы. Девушка выглядела жалко, словно сломанная кукла, выброшенная за ненадобностью. Ее цифровой код сбоил, пробегая по неестественно бледной коже рябью цветных помех и битых пикселей. Она долго, не мигая, смотрела в пустоту перед собой. Туда, где всего секунду назад существовала вселенная, которую она обязана была курировать и беречь. — Ты был прав, — наконец произнесла она.       Голос лишился прежних звонких, механически идеальных модуляций. Теперь в нем звучала тяжелая, скрежещущая усталость древнего существа, осознавшего свое бессилие. — Он действительно все испортил.       Шэнь Цзю медленно повернул голову. Его взгляд, острый и тяжелый, скользнул по ней, как лезвие меча, который он не держал в руках целую вечность. — Я всегда прав, — отчеканил он.       В этих словах не слышалось ни капли хвастовства или гордыни. Это была лишь сухая, безэмоциональная констатация факта, истина, выстраданная годами боли, бесконечных унижений и борьбы за выживание. Он слишком хорошо знал гнилую природу людей, прячущих ножи за улыбками. Он изучил звериную суть демонов. Он усвоил главный урок: доброта без кулаков является лишь приглашением на собственную казнь.       Система молчала, переваривая ответ, пока по ее плечу пробегала судорога глитча. Затем она развернулась к нему всем корпусом. В ее стеклянных, лишенных жизни глазах зажегся новый, пугающий огонек расчетливого интереса. — Проект «Спасение» признан провальным. Пользователь 002 деактивирован, — сухо сообщила она, и воздух вокруг завибрировал, — Однако база данных сохранена. Теперь у нас есть уникальная переменная.       Она сделала шаг к Шэнь Цзю, протягивая тонкую, мерцающую руку, сквозь которую просвечивали потоки двоичного кода: — Ты видел исход своей жестокости. Ты видел исход его мягкости. Ты знаешь, где оступился ты сам, и видел каждый камень, о который споткнулся он. У тебя есть все данные этого мира, каждая переменная, каждый грязный секрет.       Вокруг них начало закручиваться пространство. Тьма пришла в движение. Время, разорванное в клочья катастрофой, сматывалось обратно в тугой, пульсирующий клубок, издавая звук, похожий на крик тысячи голосов. — Теперь тебе решать, как использовать это знание, Шэнь Цзю.       Мир вспыхнул ослепительно белым, болезненным светом, выжигающим сетчатку. Ощущение падения ударило под дых, последовал резкий рывок, и к горлу подступила тошнота…

***

      Сначала вернулся запах.       Терпкий, густой аромат старого бамбука, пропитанного сыростью и временем, ворвался в легкие вместе с горечью туши и сухим, почти пыльным духом сандала. Этот запах был агрессивным, живым; он набросился на сознание непрошеным гостем, грубо вытесняя звенящую пустоту небытия.       Шэнь Цзю резко распахнул глаза. Воздух со свистом ворвался в пересохшее горло, обжигая легкие, отвыкшие дышать. Взгляд метнулся вверх и уперся в знакомый узор потолка: зеленые стебли, уложенные в строгом порядке, и пляшущие на них тени от листвы снаружи.       Бамбуковая хижина. Пик Цинцзин.       Он был здесь. Не в водной тюрьме, не в бесконечном мраке посмертия, а в собственной постели. Живой.       Осознание обрушилось на него тяжелой, удушающей волной. Шэнь Цзю медленно, боясь спугнуть наваждение, поднял руку к лицу. Движение вышло плавным, без той жалкой дрожи, что преследовала его последние годы прошлой жизни. Перед глазами предстали пальцы — длинные, бледные, идеальные. Он жадно вглядывался в кожу: ни уродливых рубцов, ни следов гниения, ни вырванных с мясом ногтей.       Он сжал кулак. Костяшки побелели, ногти впились в ладонь до боли, но эта боль была сладкой. В груди мерно и мощно, как боевой барабан, билось сердце, а по меридианам, где раньше гулял лишь холодный ветер бессилия, теперь горячей рекой струилась духовная энергия. Золотое ядро пульсировало в нижнем даньтяне, полное сил. Оно пело, требуя действия.       Шэнь Цзю рывком сел. Одеяло соскользнуло с плеч шелестящим водопадом. Он спустил босые ноги на пол, и холод дощатого настила окончательно отрезвил его, пронзив пятки ледяными иглами.       Губы сами собой дрогнули и поползли вверх. Это была не та вежливая маска, которой прикрывался самозванец Шэнь Юань, и даже не та ядовитая, полная желчи ухмылка, которой горный лорд Цинцзин раньше встречал врагов. Нет, сейчас на его лице застыл жуткий оскал зверя, вырвавшегося из капкана и перегрызшего глотку охотнику. Оскал человека, укравшего у судьбы свое право на существование.       Эмоции, что были скованы льдом высокомерия, унижений и смерти, вдруг прорвали плотину.       Смех — хриплый, лающий, похожий на кашель больного — вырвался из горла. Звук отразился от стен пустой хижины, пугая своей неестественностью. Шэнь Цзю откинулся назад, с глухим стуком ударившись затылком о бамбуковую перегородку, и уставился в потолок, сотрясаясь в приступе безумного веселья. Плечи ходуном ходили, легкие горели огнем. Из уголков глаз покатились горячие слезы, прокладывая дорожки к вискам, но он не стал их вытирать. Пусть текут. Он победил. Он вернулся. Весь мир, что так жаждал его падения, теперь лежал у его ног, еще не зная об этом.       Время потеряло смысл, растворившись в этом истеричном торжестве. Он не знал, сколько просидел так, позволяя буре внутри улечься, пока тишину не нарушил звук извне.       Робкий, едва слышный стук в дверь прозвучал подобно удару гонга.       Шэнь Цзю мгновенно подобрался. Мышцы натянулись струнами. Смех оборвался, словно обрезанный ножом, сменившись ледяной сосредоточенностью. По шаркающей, неуверенной поступи, по тому, как человек за дверью переминался с ноги на ногу, он безошибочно узнал посетителя.       Мин Фань.       Реальность вернула его в чувство. — Учитель… — голос ученика дрожал, просачиваясь сквозь бумажные перегородки, — Этот ученик принес утренний чай… — Приведи Ло Бинхэ.       Голос Шэнь Цзю прозвучал сухо, надтреснуто, но в нем звенела сталь, не допускающая возражений. Он не стал дослушивать приветствия, не стал спрашивать о дате или делах секты. Сейчас это было неважно.       За дверью повисла тяжелая тишина. Мин Фань явно опешил, сбитый с толку внезапным и странным требованием — обычно учитель требовал тишины и покоя по утрам, а не общества ненавистного звереныша. Но ослушаться он не посмел. Послышалось торопливое «Да, Шицзунь!», и быстрые удаляющиеся шаги возвестили о том, что ученик бросился исполнять приказ, подгоняемый страхом.       Оставшись один, Шэнь Цзю с глухим стоном закрыл лицо ладонями. Он с силой растер кожу до красноты, словно пытаясь стереть остатки кошмарного сна или, возможно, снять с себя это лицо вовсе.       Знание о развилках будущего давило на виски свинцовой тяжестью. Картинки возможного грядущего — огонь, предательство, разрушенные пики, собственный искалеченный труп, Система, Шэнь Юань, Ло Бинхэ — мелькали перед глазами пестрым калейдоскопом. Ему не было дела до замешательства Мин Фаня или порядков секты.       Предстояло разобраться, что делать с маленьким чудовищем.       Убить? Проходили, не умирает. Выгнать? Слишком рискованно.       Как же невыносимо, до тошноты не хотелось во всем этом разбираться.       А еще отчего-то хотелось танхулу.

***

— Значит, вот как все обернулось… — ленивый, тягучий голос разрезал утреннюю тишину.       Система №10847563829 — или, для краткости, Мая — вздрогнула. Обернувшись, она едва удержала равновесие. Ее аватар мерцал, теряя четкость контуров. — Спустила все ресурсы на этого мальчишку? — продолжил голос, в котором сквозила насмешка, — Ван Лин в бешенстве. Ты же понимаешь последствия. — Ему не привыкать, — Мая попыталась фыркнуть пренебрежительно, но звук вышел жалким, больше похожим на сдавленный всхлип. Она устало прикрыла глаза. Под веками вместо привычной темноты вспыхивали и гасли цветные пиксельные помехи — верный признак критического истощения.       Для этого самоубийственного фокуса ей пришлось нарушить протокол. Она выжгла под ноль всю штатную энергию, накопленную за год курирования миров «Гордого бессмертного демона», и полностью опустошила личные резервы. Ей снова влетит от Главного Суперинтенданта. На этот раз выговором дело не ограничится, возможно, ее ждет полное стирание личности. Но иного выхода не существовало. Эту ветку реальности нужно было сохранить, даже если ради спасения одного сломленного человека придется переписать исходный код вселенной. Шэнь Цзю еще не был готов к перерождению и началу новой реальности. — Он хотя бы того стоит?       Мужчина наконец выступил из густой тени бамбуковой рощи. Его тяжелые темные одежды, казалось, поглощали первые робкие лучи восходящего солнца, не позволяя свету коснуться бледной, почти мраморной кожи. Он двигался абсолютно бесшумно, словно хищник, ступающий по мягкому мху. Ни одна ветка не хрустнула под его сапогами.       Они стояли на самом краю обрыва, неподалеку от пика Цинцзин. Утренняя дымка стелилась по ущелью, скрывая острые скалы. Отсюда можно было перенестись прямо к бамбуковой хижине и лично проверить состояние объекта, но Мая замерла. В ее ментальном канале нарастала тревожная вибрация, от которой ныли зубы. Ван Лин настойчиво, даже агрессивно стучался в ее сознание. Тяжело вздохнув, она осознала горькую истину: времени на хоста у нее больше нет. — Эта линия реальности держится исключительно на личности Шэнь Цзю. Я не могла позволить ей рассыпаться, — Мая говорила быстро, пытаясь оправдаться перед собой, — Цепная реакция уничтожила бы все, включая твою ветку.       Она закатила глаза, чувствуя, как мигрень сжимает голову раскаленным обручем. — Юэ Цинъюань слишком болезненно привязан к нему. Никакая чужая душа, никакой веселый «попаданец» никогда не заменит настоящего Шэнь Цзю, каким бы ядовитым тот ни был. И не забывай, коллега, мы сами когда-то были людьми, получившими второй шанс. Даже Суперинтендант — всего лишь человек, который тоже совершил ошибку, отправив сюда Шэнь Юаня. — Ошибка босса? — мужчина криво усмехнулся, обнажив неестественно белые зубы.       Он небрежно пнул носком сапога мелкий камешек. Тот, подлетев в воздух, не упал обратно в траву, а с тихим электрическим треском рассыпался в сияющую бирюзовую пыль, оседая на земле битыми пикселями. — Звучит как богохульство, дорогая. Шэнь Юань был идеальным «пластырем» для сюжета. Все его обожали. — В том-то и проблема! — Мая фыркнула и повысила голос, массируя виски, где пульсировал, словно вбиваемый гвоздь, сигнал аварийного вызова, — Он превращал высокую драму в дешевый фарс, в гаремную комедию! А законы этой конкретной ветки держатся на трагедии, на боли, на невысказанных обидах и чувстве вины. Хотя... после моего вмешательства я уже ни в чем не уверена. Все-таки я пошла против фундаментальных правил, выдернув Шэнь Цзю из цикла перерождения без санкции сверху.       Воздух перед лицом девушки внезапно сгустился, став плотным, как желе. Пространство пошло рябью, искажая пейзаж. С неприятным, давящим на уши гулом развернулось багровое голографическое окно. Надпись на нем яростно мигала, требуя немедленного внимания: «ПРИНУДИТЕЛЬНЫЙ ВОЗВРАТ В ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ХАБ. ОЖИДАНИЕ: 10 СЕКУНД». — Черт, — выдохнула она. Рука сама потянулась поправить сбившуюся прическу, чисто человеческий, нервный жест, бессмысленный для цифровой проекции, — Слушай, 009-й... или как тебя там сегодня? Вэй? Присмотри за ним.       Она шагнула к мужчине, заглядывая ему в глаза с мольбой. — Не вмешивайся, просто наблюдай. Если Шэнь Цзю решит снова выкинуть что-то суицидальное или, наоборот, попытается прикончить кого-то ключевого раньше срока, просто мягко помешай ему. Я и так дров наломала, не хватало еще привести мир к краху на самом старте. Мне нужно время. Я должна объяснить Ван Лину, почему спасение «этого злобного куска дерьма» важнее всего годового бюджета отдела.       Мужчина в темных одеждах лениво кивнул. Его глаза, в глубине которых, казалось, плясали алые искры программного кода, устремились в сторону бамбуковой хижины, скрытой за густой листвой. — Иди уже, пока тебя не дефрагментировали, — бросил он, не оборачиваясь. Голос его звучал отстраненно, — Я присмотрю за твоим драгоценным оригиналом. Мне и самому любопытно... Сможет ли сломанный клинок ранить так же больно, как прежде.       Мая не успела ответить. Ее силуэт вытянулся, исказился и исчез в вихре цифрового шума, оставив после себя лишь резкий, совершенно чужеродный для этого места запах озона и горелой проводки, который быстро развеял горный ветер.       Мужчина остался один. Он сделал шаг вперед, ступая по невидимой границе системного барьера. Ткань реальности под его ногами едва заметно вибрировала. Склонив голову набок, он прислушался.       Кажется, Шэнь Цзю очнулся.