Октябрь

Октябрь, золотой и пёстрый, забирающий день и отдающий предпочтения ночи, выдался до жути дождливым. Наверное, в большом сияющем крае небоскрёбов и роскошных вилл и такое ненастье кажется мелочью: дороги ровные, блестящие от влаги, дома, хоть и серые, но не заросли густой грязью. Может, эти места даже походят на Лондон, Вену или какую-нибудь другую столицу. Впрочем, в них Рома Пятифанов совсем не разбирался. А зачем? Всё равно он обречён жить здесь, в мире глины под ногами и косыми плюгавыми домами, чёрной кладези лесных ужасов и кладбищенских крестов с облезлой краской. Балагур спешил к местному ларьку близ школы, стараясь находить участки с притоптанной седой травой и не пачкать относительно новые «адидасы» – летний подарок от отца. Петр преподнёс их в продолговатой голубой коробке с узнаваемыми полосами. Прогадал с размером – кроссовки неприятно надавливали на пальцы, натирали. Но Пятифанов-младший терпел. Отец же подарил. Чем неуклюжей становились движения, тем чётче становился невысокий сгорбленный силуэт впереди: это Бяша дожидался друга под козырьком ларька. —Дарова, брат, – Ромка привычно крепко сжимает товарищескую руку. На этот раз держать её неприятно - как ледышка! —А че ты не в трусах вышел? Лето же на дворе. –Подкалывал школьник, по привычке смерив Будаева быстрым взглядом. —Вечно ты ржёшь, на…Куртка была…Хорошая, с рынка, на. Да мамка отдала её лоху какому-то, на. Говорит, ему нужнее, на. —Давай я тебе свою подгоню! Мне уже жмёт, а на тебе как влитая сядет. Ну? – Пятифан порылся в глубоких карманах кожанки и достал помятую пачку сигарет. Вынул одну помятую, из другого кармана – зажигалку. Бурят лишь невнятно бормотал, проглотив предложение друга. Такая благотворительность ставила мальчика в тупик: с одной стороны, он был посмертно благодарен другу, но совесть грызла его, как лесной зверь. Рома и сам жил далеко не на широкую ногу, хорошо получал от отца(а теперь ещё и от матери), но про это никогда не говорил. Сам стал нейтрализатором боли. Да, Будаев бы точно так не смог. От природы Игорь не такой бойкий наян с хитрыми глазами и чётким списком «понятий». Бяша ведом, глуп и прост. Он не умеет разделять людей на «хороших» и «плохих», ибо каждый такой «хороший» резко становился для него исчадием ада, а ненавистник забирался на нейтральную территорию. Злопамятство было для бурятёнка чем-то чуждым и непонятным. —Чего ты там мямлишь? —Ничего, на…Подумаю. —О чём, дебил? Так и будешь в этой фуфайке шататься? Глядишь, к морозам писюн свой отморозишь - отвалится. А может и уже. …Если Игорян через два часа забыл о своей тонкой ветровке и преложении лучшего друга, Пятифан – нет. С начала месяца хулиган заприметил дутую куртку на крючке в школьной раздевалке. Говорят, фирма. Чёрная куртка с глубоким капюшоном и длинными рукавами казалась тёплой и дорогой. И Бяшка давно любовался ею так, как девчонки смотрят на витрины с красивыми платьями. На следующий же день вещица грела руки шестиклассника. Дёрнуть куртку с крючка в такой большой толпе, да ещё и у хозяина-зеваки, было легче лёгкого. Да и сам Пятифанов воришкой был что называется «из опытных». Начинал со жвачек в ларьке, а тут на такие драгоценности перешёл! —Спасибо, Ромыч, уважил! —шепелявый бурят был в восторге от подарка. Прелестно, что зимняя вещь подошла по размеру и сидела в пору. Пятифанов знал, что участь его настигнет. Потому и велел Бяшке некоторое время не показываться в куртке – чтоб отвести подозрения. Звонкая и круглолицая мать обладателя украденной вещи тыкала на хулигана пальцем, одной рукой приобнимая сына. Тот сидел, насупившись, и до жути причудливо надул красные губы. Тихонов выслушивал, массируя переносицу, и исподлобья посматривал на громкую женщину с красными бусами. —…и пусть этого ублюдка… —Выбирайте выражения, пожалуйста, – Константин Владимирович поправил говорящую и убрал пальцы от переносицы. —Мы примем должные меры. И куртку вашему сыну вернём. Виновный ответит по всей строгости… —Конечно, по всей! А как иначе быть? Раз рука не дрогнула красть, то пусть… —Вы свободны. Дальше - моя работа. Кажется, она хотела обронить ещё что-то, но лишь дёрнула сына за кисть и с топотом удалилась из кабинета, акцентируя внимание на двери, которой так беспощадно хлопнула. В кабинете пахло старыми бумагами, пылью и сыростью. Эти ароматы ударили в нос школьника только сейчас. Он обращал внимание на что угодно, но только не на самого милиционера. Хулиган не боялся его, конечно. Но в эти уставшие карие глаза, с синеватыми мешками под ними и какой-то внутренней, едва заметной тоской, смотреть было тяжко. Просто потому, что все эмоции этих глаз Пятифан считывал на ходу. —Пятифанов, – голос лейтенанта был тихим, оттого бесконечно страшным, —Опять? —Не опять, а снова. – Балагур обронил колкость, но совсем не находил её остроумной. Хотелось сказать что-то. Но наплевать, что. —Где? – однозначно поинтересовался старлей. —Чё? —Не дури, Пятифанов! Куртка, которую спёр. Где она? Рома молчал, как партизан. Сдавать Бяшу – не по понятием. Предать – нельзя. Даже если этот мусор сейчас глаза выцарапает. Молчание становилось всё гуще, словно мёд. Всё громче тикали часы, заводился УАЗик за окном. —Ты совсем умом тронулся, Пятифанов? – Тихонов наклонился к школьнику, голос походил на сдавленное рычание. — Раньше жвачки у одноклассников воровал, теперь верхнюю одежду тащишь?! Это – путь в колонию! Прямая дорога! Таким таких, как ты, на раз-два… —А вам то что? – едкая усмешка озарила его лицо. —Посадишь – и дело с концом. Жить легче станет. Отчётность закроешь, самое главное. Че ты прикопался?! —Я прикопался, сучёнок, потому что ты – дурак! Украл для друга? Да? – какое-то внутреннее чутьё и чувство правоты навели лейтенанта на эту мысль. —Думаешь он тебе за это спасибо скажет? Сдаст тебя на первом же допросе, потому что вы все – падаль, которая продаст за копейку. —Врёшь! – вскрикнул Пятифан. Слёзы, предательские и горячие, щипали глаза, но Рома тут же сморгнул их. —Он не такой! Ты всех под одну гребёнку… Тишина снова наполнила кабинет, но совсем иная. Такая бывает после неудачного спектакля, когда зрители не аплодируют, а актёры смотрят с надеждой со сцены. Но непонятно, кто в этом кабинете был актёром, а кто - зрителем. —Зачем, Пятифанов? – неожиданно сталь в голосе исчезла. Преобладала усталость. —Не жалко тебе себя? —Он мёрз! Понимаешь, а?! Он мёрз, а у него…у него… – балагур хотел было яростно продолжить, но горло предательски запершило. Слова застыли в глотке. Он не смог договорить про то, что у друга ничего нет. Выражение лица милиционера не поменялось. Те же самые тёмные глаза теперь рачительно рассматривали мальчика. Взгляд скользнул на тонкую кожанку. Не для себя украл, значит…Что-то незнакомое и щемящее кольнуло в груди так, что старший лейтенант поджал губы. —В углу, на вешалке, старая форма висит. Надень. —Что? – искренне удивился Ромка. —Надень, говорю. Продрог весь. Сморщившись и показательно долго снимая тяжёлую шинель, Пятифанов повесил кожанку на вешалку и сел на место, держа форму на коленях. —Проблемы со слухом, Пятифанов? Надел. И тут же надулся. Причем так по-детски забавно и нелепо, что Тихонов не удержался от усмешки. Однако чопорность быстро вступила в свои обязанности: —Сейчас садишься сюда, – он кивнул на стул подле своего стола и достал листок с ручкой, — и напишешь объяснительную. Всё, как было. —Я не… —Напишешь. Иначе твоему дружку будет хуже. И тебе, кстати, тоже.