Колыбель лилового тумана

      У него был дом. Когда-то он точно был, он знал, он чувствовал это. Возможно когда-то давно, ещё до того, как он получил своё имя. Какое-то длинное, с ним было связано много всего. Оно состояло из чудных слов, имеющих смысл. Это было очень важным — какой был смысл? Как и с домом, наверное. Ведь не мог человек с длинным именем не иметь дома, верно?       На доме висел фонарь. Кованый, по ночам призывающий мотыльков, зовущий на его свет. Он помнил серо-фиолетовый свет. Это тоже было важным — не мог такой свет только приманивать, он точно должен был делать что-то ещё. Фонарь должен был помогать в чём-то, он значил гораздо больше, чем просто сине-фиолетовый свет, пробивающийся через кованые прутья, между которыми было мутное стекло. Внутри было что-то, не являющееся свечой.       — Дорогой, пора уже просыпаться. Я понимаю, что дни выдались тяжёлыми, — тяжёлый вздох, очень наигранный, но от этого женского голоса хотелось завернуться в одеяло и попросить поспать ещё пять минут. — Но всё-таки пора вставать.       Это… мама? Нет, вряд ли. Родители были там же, где был дом. А дом был где-то далеко в прошлом. До того, как земля содрогнулась, а всё важное кануло в небытие, и вместе с чем-то важным внутри фонаря остались родители, друзья и его имя. Оно было важным?       — Нет, правда, у меня не так много времени, чтобы уговаривать тебя. Как маленький ребёнок, честное слово.       Пришлось вставать — в голосе было что-то от матери, но эта женщина точно ею не была, тут он не мог ошибиться, хотя не помнил. Возможно, он знал её раньше, но в голове не было почти ничего, словно все воспоминания разобрали на куски, разные деревянные кубики с буквами, и предстояло ещё собрать их так, чтобы вышли правильные слова. Первое сложилось только когда он открыл глаза, жмурясь от того, как слепил тёплый свет от огня. К-и-р-и-л-л.       — Я так люблю думающих детей, просто не представляешь, насколько сильно, — женщина похлопала в ладоши, радостно улыбаясь.       — Доброго дня. С кем я имею честь разговаривать? — с осторожностью спросил Кирилл.       Он умел говорить, но не помнил как именно. Слова произносились сами, как привычка, отработанная годами. Они складывались в предложения, но не из кубиков, не приводили к узнаванию или пониманию, просто были, выходя через рот без его участия. К-и-р-и-л-л. Единственное доступное слово, которое хотелось повертеть со всех сторон, прочитать, что на других сторонах кубиков, стоящих в ряд, нет ли за ними другого знакомого слова, которое даст ещё немного знания.       — Ох, милый, я, конечно, знала, что будет тяжело, но и не думала, что тебя так сильно… Это как если тебя ударили по голове палкой, которая состоит из твоих воспоминаний. С другими мальчиками и девочками мне было как-то проще, ха-ха.       Она была очень красивой, с лисьими глазами, какие он уже встречал, немного раскосыми, с застрявшими на ресницах каплями смолы. И глаза были чистым янтарём, который окунули во что-то красное, то, что Кирилл в своей жизни видел очень часто.       Я-н-т-а-р-ь. Маленькие камешки, в которых порой можно было найти чудесные вкрапления чего-то чужеродного, старые-старые, появившиеся до рождения Кирилла, до рождения его родителей и их родителей. Немного липкий, тёплый, не весящий абсолютно ничего, Кирилл держал в руках подобные камни десятки, сотни раз, но никак       — Ваши глаза как… — он сбился, пытаясь вспомнить, но воспоминания приходили только с новыми словами. Без старых знаний говорить удавалось только то, что он уже умел говорить. — Горячий янтарь в лепестках ветряной астры. Если бы я хоть раз в жизни видел такие глаза, я бы не забыл их никогда. Позвольте мне ещё немного посмотреть на вас.       Она вся была… Она была, так смог подумать Кирилл. Стояла перед ним, едва сидящим ровно, держащим спину только по какой-то старой привычке, как богиня, как самое прекрасное, что он видел в своей жизни. Он не помнил, что успел увидеть,       — Ох, я клянусь, если бы мой супруг делал мне такие комплименты, я бы пошла под венец гораздо раньше, — женщина посмеялась, прикрыв рот рукой. — Нужно ещё немного времени, дорогой?       — Если позволите, я бы ещё немного посидел, — попросил он, зажмуриваясь и пытаясь расставить по полочкам то, что было в голове. Перебирал буквы, которых было в избытке, ставил их друг рядом с другом, пытаясь выстроить систему. Брал первую, он знал, что это была «А», и пытался прицепить к ней другую. Если они звучали правильно, то оставлял рядом, пытаясь одними губами сказать это сочетание и достать из глубин памяти настоящее слово.       — Я сама на себе не пробовала, но одна моя подруга говорила, что это как если в голову засунуть венчик и попытаться там взбить тесто, — сочувственно произнесла женщина. — Я могу оставить тебя тут на пару дней, чтобы ты немного пришёл в себя. А потом уже расскажу, что нам нужно сделать.       — Нет, давайте сейчас, — сказал Кирилл. В его голове было много букв и много звуков, и если он сможет в беседе с другим человеком вспомнить хоть что-то, как янтарь, как неизвестные до сих пор ветряные астры и что-то ещё, жидкое, подходящее больше, чем то, что он сказал вслух.       — Ты мне сразу понравился, — почти доверительно поделилась с ним женщина. Медленно пройдясь, сделав всего пару шагов, добавила, хитро улыбнувшись: — Кирилл Лазурное Пламя. Сам выбирал?       П-л-а-м-я. Вот что жгло глаза, светило с разных сторон поначалу. На столах стояло что-то, чему он ещё даст правильное имя, а на их вершинах светилось именно оно. Пламя, которое тоже было неправильным. Но теперь он знал, что он не просто Кирилл — он был связан с пламенем. Даже это знание отдавалось в груди жаром, ровным, как от тлеющих углей, в которые стоило подкинуть дров, и оно разгорится так, что будет видно далеко-далеко, за пределами рёбер, комнаты, всего мира, освещая каждый его уголок.       — Мне очень лестно, что вы потратили время  чтобы разузнать обо мне даже это, — запоздало ответил он. Он был Кирилл Лазурное Пламя, и он жёг правильным огнём, теперь он это знал.       — Твоя слава бежит впереди тебя, даже если не называешь имя, — тихо посмеялась женщина. — А меня зовут… Хм, нет, подожди-ка. Хранительница границ, великая защитница мёртвых земель, верховная ведьма, Алиса!       Она произносила это с неуместным пафосом, восклицала каждое из имён, но в каждом её слове была какая-то сила. Даже если её титулы звучали громче, чем простое А-л-и-с-а, именно в нём заключалось то, что собиралось по буквам, с той, с которой он уже начал, отзывалось где-то внутри пламени внутри его груди. Оно было как янтарь, как то, что следовало обернуть в пламя, каким бы оно ни было, и оставить как одно из первых слов, вернувшихся, но не бывших в нём раньше.       — Рад знакомству с вами, хранительница границ, — он бы и поклонился, так витиевато, как только мог — а он мог, это оставалось вписанным в его плоть и кровь, но пока что не было возможности даже руку поднять.       — Ой, ну можно просто Алиса. Возможно, однажды это изменится, а вот имя вряд ли, — она помахала рукой, посмеиваясь. — Я тебя позвала, ты пришёл, и теперь это твой новый дом! Разве не чудесно?       У него уже был дом. Где и когда, пока что было ему неведомо, но он был, и это он знал столь же ясно, как и то, что он был Кириллом, а женщина перед ним — Алисой. Новый дом — место, где горит неправильное пламя, в его голове глубокая бездна из незнакомых слов и понятий, которые понимались интуитивно, но не складывались в настоящие слова. Настоящими словами были те, что он собрал сам, мог построить из них башню, возвысившись, чтобы найти новые и новые.       — Я пока что не понимаю, что вы имеете в виду, но надеюсь, что вы сможете объяснить мне так, чтобы я не запутался.       — О, это просто, — она вновь махнула рукой, поля её шляпы качнулись, передавая её настроение. Алиса будто не могла устоять не месте, то покачиваясь, то ходя из стороны в сторону, то помахивая руками — и это не выглядело глупым, только подходящим ей, как никому больше. — У нас появилась проблемка. Или Катаклизм, хорошее название, лично мне очень нравится. В мире теперь много смерти и разных ужасов, и, честное слово, моя дорогая подруга Рейндоттир здесь почти ни при чём. Я вас обязательно познакомлю, хотя бы заочно, чтобы ты мог передать ей слова благодарности за новый дом! И теперь ты здесь примерно как я там.       Она говорила быстро, перескакивая с темы на тему, упоминая подругу, дом, здесь и там — но Кирилл зацепился за что-то другое, что возникло в голове не сразу, а лишь по прошествии нескольких секунд. Липкое, неправильное слово, которое так и должно было остаться буквами, не собираясь в этом мире во что-то настоящее — но оно уже было. И теперь оно, кажется, становилось самым близким, ближе, чем «Кирилл», или «пламя», или даже «янтарь». С-м-е-р-т-ь.       — Смерть, — выдохнул он, повторяя, собирая его до конца. Это тоже был он, но не внутри, а снаружи.       — Ты верно уловил суть! — она вновь похлопала, очень быстро, тут же поясняя: — Вокруг куча мёртвых, но я тут немножечко кое-что изменила… В общем, библиотеку найдёшь сам, еда в скатерти, чистые вещи в шкафу. Ах, да, твоё сердце в фонаре, надеюсь, ты не слишком расстроен, что я его вытащила. Это только до тех пор, пока не разберёмся с Бездной, обещаю! Загляну через несколько дней… Недель? Как будет время, обязательно! Не скучай, я ещё вернусь!       Кириллу нужно было поспать. Ещё хотя бы пару часов, чтобы почувствовать себя лучше. Закрыть глаза, даже не чувствуя усталости, которая почему-то обязана была быть, и полежать совсем немного, приводя разум в покой.

***

      Это было сложно. Алиса не соврала: в замке — это был з-а-м-о-к, самый настоящий — было всё для жизни. Хотя бы чтобы не умереть от тоски и голода, хотя его Кирилл почти не чувствовал. И про библиотеку сказала не зря. Именно в ней было всё, что помогало ставить голову на место, ощущая слова не просто как то, что он должен был выталкивать из горла, когда надо, а как настоящие вещи. Только вот каждое новое, сопровождающееся воспоминанием и болью, приходило всё труднее. Он без остановки сидел и шевелил губами, пытаясь на слух подобрать то, чего не было в книгах — хотя в них, кажется, было всё. Он собирал себя — Кирилла Лазурное Пламя, Кирилла Флинса — по частям, объединяя разрозненные осколки чего-то, что напоминало треснувшую гладь льда.       — Ка-та-клизм, — по слогам повторял он, желая удариться о камень, вбить в уставшую голову немного понимания, что он говорил на самом деле. Пока что это были буквы, которые становились словом, но ничего не значившим. Словно его и не было.       В фонаре — фонарь был важным лишь раньше, сейчас он был лишь новым подобием тела — лежало его сердце. В своей жизни Кирилл много раз видел сердца. Коров, куриц, лошадиное видел, человеческие бесчисленное количество раз. И это, которое раньше было внутри него, не было похожим ни на одно из них. Оно билось отдельно от тела, лёжа в фонаре, с прижжёнными артериями, будто для того, чтобы не выпускать кровь дальше. Оно билось, отдельно от него, и оно точно принадлежало ему — в груди ничего не было. Если раньше он сталкивался с магией очень отдалённо, и был не до конца уверен, что она существует — он не был уверен, что был в этом уверен — но сейчас видел своими глазами то, чему не получалось дать название.       В руках оно ощущалось совсем иначе, не так, как когда было в фонаре. Оно было тёплым, гораздо теплее тела, лишённого внутреннего пламени, и билось по-настоящему, хотя не должно было. То и дело он, сняв одежду, пытался по-разному приложить его к своей груди, и оно было для неё чужеродным. Слишком большое, слишком теплое для того, чем он сейчас был. Одна лишь тонкая длинная линия немного ниже соска говорила, что когда-то оно лежало там, внутри, качало кровь и источало огонь, дающий тепло. Но и холода на самом деле тоже не было, тело не чувствовало его, словно он сам умер. Биение сердца отдельно от Кирилла говорило, что оно ещё живо.       И всё равно он не мог так просто принять, что теперь оно отдельно. Даже как-то проще было держать его рядом с собой, постоянно боясь за внешнюю хрупкость фонаря. Но он упорно таскал его за собой, клал рядом в кровать, когда ложился спать, засыпая под привычный стук, но уже не изнутри, а снаружи. Пристегнул к плащу — фонарь бился о бедро при ходьбе, постоянно напоминая, что вот оно, сердце, здесь и рядом.       — Кирилл Чудомирович Флинс, — повторял он. Это были его любимые слова.       За ними стояло то, чем он являлся на самом деле. Живое существо, которое ходило по земле, несло в себе огонь, а за собой смерть, жгло острием копья и имело свою историю. Не те огрызки, которые в памяти всплывали лишь изредка.       — Обычно я реже заглядываю к тем, кто охраняет местные границы, — делилась госпожа Алиса — против такого обращения она, кажется, ничего не имела, но Кириллу так было спокойнее — за чашкой травяного чая. — Но обычно среди вас чуть более смертные ребята. Разве что в Ли Юэ тоже похож на тебя мальчик. Хотя, честно говоря, ему даже хорошо, что он что-то забыл. Но в Ли Юэ в целом куда ни плюнь, либо адепт, либо какая-то бессмертная штука на лапках. Так что ты у меня особенный.       — Я так и не понял, зачем нужны эти… места, — слишком прямо сказал он, ничуть не стыдясь того, что задавал такие глупые вопросы. Он хотел понять суть этого замка, зачем он здесь сидел, почему нужно было забирать его сердце.       От этого такое родное пламя внутри пропало. Раньше было, а сейчас нет, и его средоточие осталось в куске мяса в фонаре.       — Конкретно в Нод-Крае нужнее всего, — охотно ответила она. — Тут мёртвые совсем необычные, но это всё виноват твой друг, Ротванг. Он что-то здесь устраивал, экспериментировал. Я, конечно, только за эксперименты, но это было как-то слишком уж неправильно. Вот и ходят тут… — Алиса неопределённо поводила рукой по воздуху, хмурясь и надувая губы. — Тебе даже делать ничего не надо, солнышко. Отсыпайся, отдыхай, ходи на прогулки. Ты ведь наверняка устал столько лет служить, верно?       — Я же правильно понимаю, что служить я теперь буду вам? — напрямую спросил Кирилл, которого такой исход вещей вполне устраивал. Пока что.       В Алисе не было холодной непримиримости, как в Царице. Кирилл чувствовал родство с ней, внутри неё тоже горело пламя, совсем другое, но тоже обжигающее, разящее. Этого не могли скрыть ни шутки, ни легкомысленный вид.       — О, как бы так сказать… — она пальцем постукала себя по щеке, крепко задумываясь. — Скорее безопасности Нод-Края, так, наверное, лучше? Здесь не так плохо, поверь. Можешь даже кого-нибудь привести. Ох, нет, ты, кажется, не женат, верно?       — Моё сердце пока что забрали только вы, — признался Кирилл. Встреть он Алису немного при других обстоятельствах, уже искал бы самую красивую оправу для кольца, чтобы вставить в неё самый великолепный камень.       Хотя сердце она забрала у Кирилла дважды.       — Негодник, не смущай меня, — посмеялась она, и ни капли смущения в ней не было. Но тут же стала серьёзнее, у неё выходило переключаться по щелчку пальцев: — По всему Тейвату слишком много разрывов Бездны. Где-то они могут закрыться, а где-то некоторые чудики, считая себя великими профессорами, сильно ухудшили ситуацию. По моим прикидкам, в том же Фонтейне уже со дня на день всё закончится. Как будет у тебя, я не могу даже предположить, так что постарайся привыкать к Кипумаки. Великие силы, ну какое же название-то ужасное, кто так замки-то называет.       — А как бы назвали вы? — поинтересовался Кирилл, довольный даже крупицами знаний о том месте, где он находился.       Это слово было совсем новым, никогда не приходившим ему в голову. Он хотел попробовать, как ляжет название на язык, но было бы совсем некрасивым перебивать рассказ ведьмы, что единственная здесь владела знаниями.       — Северный кусок камня, — быстро откликнулась она, заливаясь смехом. — Нет, правда, тебе тут не холодно? Не должно быть, конечно, но у меня скоро отмёрзнет нос.       Алиса была маленьким огоньком, который появлялся на горизонте внезапно, без марева рассвета, без каких-то предупреждений. Скорее она была похожа на затмение, пугающее своей редкостью, и после которого тем сильнее начинал ценить его приход, потому что существование солнце становилось ближе к сердцу.       — Солнышко, я тут тебе кое-что принесла, — заговорщически подмигнула Алиса, раскрывая ладонь, на котором лежал странный шар, совсем немногим меньше самой ладони. И не металлический, и не деревянный, но словно вылитый из двух сфер, немного похожий на яблоко. — Я говорила со своей подругой, она у меня с особенностями, но подсказала, что ближайшее время закрыть прорывы вряд ли удастся. Но мы над этим работаем!       — Для чего оно? — осторожно принимая из рук Алисы шар.       От неё ожидать можно было чего угодно, начиная от того, что внутри было то, что взорвётся в любую секунду и заканчивая тем, что там сидел маленький котёнок. Кирилл бы не удивился ничему, разве что сказал бы, что с котами у него немного не сложилось — они боялись его как огня.       — Додо-коммуникатор! — воскликнула Алиса. — Если тебе срочно понадобится мой совет или, может, выйти куда-то, попробуй связаться со мной по нему. Только не очень часто и лучше заранее, хотя бы за неделю или две. Я с радостью тебя подменю, здесь столько интересного ходит вокруг замка.       Кирилл немного сильнее сжал шар, ещё больше теперь опасаясь этой штуки. Больше похоже было на слежку, если этот коммуникатор мог передавать       — Я не думаю, что мне в ближайшее время куда-то понадобится, — осторожно сказал он, откладывая шар в сторону. Тот, не имея никаких сколов или ножек, тут же ровно встал на стол, словно его удерживала какая-то сила.       — Дорогой, — вздохнула Алиса, поправляя волосы и немного грустно глядя на него в ответ, — ты здесь, я думаю, надолго. Когда-то тебе точно понадобится выйти.       Кирилл подумал о том, что за пределами замка, за границами его новых владений всё ещё ходят люди, которые хотят вырвать его сердце. Сжечь, съесть, пепел развеять по своим владениям, сделать что-то с его телом. Возвращаться туда просто не было смысла.       — Возможно, сильно позже, — он пока что не готов был делиться своими сомнениями, даже с Алисой, чьё пламя так хорошо перекликалось с его собственным, лежащем в фонаре, пристёгнутом к одежде.       — Кстати, — будто бы прочитав его мысли, вспомнила она. — Лучше отложи свой фонарик куда подальше. Только душу себе этим травить будешь.       — Готов повиноваться вашему приказу, — полушутливо ответил Кирилл.       Наверное, и правда пора было, если он здесь надолго.       Это было странной жизнью. Мёртвые убивали живых — даже на долгой памяти Кирилла такое было редкостью. Доморощенные маги, не знающие, что такое ценность жизни, порой, конечно, поднимали трупы умерших, но тех хватало только на несколько шагов перед тем, как снова упасть замертво. А здесь было что-то совсем другое. Их словно вела чья-то воля, заставляющая рвать ещё не умерших, и Кирилл, видевший это лишь изредка, всё равно удивлялся. Он бесконечно бродил между одинокими мертвецами, которые совсем редко сбивались в группы, и чувствовал, что он застрял где-то посередине. Пульс его бился, даже без сердца внутри, и кожа его была точно теплее камня, но холоднее, чем кожа человека, а дыхание будто было реже. Порой он, называя это про себя «дружескими встречами», подходил к умершим, которые покорно замирали, стоило им оказаться друг напротив друга, и долго-долго рассматривал испорченные лица, порой в крови и ранах, а порой очень живые, разве что немного бледными. Пытался говорить с ними, задавать вопросы, приказывать — на последнее они неохотно отвечали, совсем медлительно, не так, как они вели себя, встречая человека. Там они показывали невероятную скорость и гибкость, словно никаких мышц у них и не было, лишь голое желание уничтожить то, что отличалось от них.       Когда Кирилл впервые увидел на шее у одного такого мертвеца золотой медальон, даже глазам своим не поверил. Нет, все умершие были разные: пол, комплекция, возраст, одежда. Наверняка принадлежали разным сословиям, имели разный достаток, но всё равно было удивительно встретить такую человеческую вещь на мужчине, который погиб слишком давно. Даже срок его посмертия никак было не определить. Мёртвые не гнили, не воняли разложившейся плотью, застывая во времени, совсем как живые. Лишь бессознательный взгляд и нечеловеческие движения выдавали их.       — Стой, — приказал Кирилл, подходя ближе и рассматривая медальон, даже не касаясь его.       С одного бока он имел заметную потёртость, как если бы им намеренно провели по камню, но не ударили — только полосы, без вмятин. И там же было перепачкано то ли землёй, то ли песком, и даже защёлка сбоку была немного погнута. Кирилл был не уверен, сможет ли он вообще раскрыть его.       Раньше он ничем таким не занимался. Трупы были памятью, но не для него, а для тех, кто оставался после них. Семья, друзья — и все они скорбели по умершему, устраивая поминальный пир, вспоминая только хорошее. Сам Кирилл бы так не смог — приятнее было оставлять человека в своих воспоминаниях живым, а не лежащим в гробу. Но у этого мертвеца не было ни семьи, ни друзей — они все либо сгинули тогда же, когда и он, либо вовсе не видели, как их близкий стал бессловесным куском человеческого мяса, не имеющим своей воли. Его душа уже не вознесётся никуда, что бы он не сделал. На его руках было море крови, и ещё больше пепла, налипшего поверх — так было ли плохим поступком, забрать медальон себе?       Он так не думал.       Уже в замке, очень осторожно — ему не хватало пинцета или хотя бы каких-то щипцов — он смог отогнуть пальцем застёжку в сторону. Золото было мягким, подавалось легко, даже хватило сил сделать это одним лишь пальцем, и открыть медальон. В нём были две простенькие гравюры, выведенные пером и чернилами. Два профиля, смотрящие друг на друга, каждый из которых был проведён одной линией, но очень аккуратной, так, что даже закругление, чтобы нарисовать глаз, не смотрелся чужеродно. Очевидно — жена и дочь, профиль побольше и поменьше, обе кудрявые и миловидные. У женщины ещё очень заметная горбинка на носу, но придающая живости этому портрету.       Осторожно закрыв медальон обратно, щёлкнув застёжкой, Кирилл взял в руки кусочек ткани, решив ничего внутри не трогать — только попытаться убрать царапины. Тереть приходилось долго, хотелось бы добавить совсем немного песка в качестве абразива, но от него золото только ещё сильнее испортилось. Он тёр и тёр, оставляя на месте, где раньше были царапины, почти белый след протёршегося золота. Даже грязь смог убрать только тканью, и хотел было отполировать ещё сильнее, с других сторон, но не стал. Неидеальность металла была, наверное, даже лучше, чем очищенный до блеска медальон.       Он отправился в шкаф, на нижнюю полку, туда, где потом ляжет много разных оправ, цепочек или подвесок — все уже без камней. Внутри медальона камня не было, но и картинки вынимать Кирилл тоже не стал, оставляя это как часть истории.       Мёртвые не чувствовали ничего. Он мог бы отрубать пальцы, чтобы забрать понравившуюся побрякушку, но таскал с собой маленький бутылёк с маслом, чтобы стаскивать кольца, ничуть не брезгуя. Хотелось оставлять их в таком виде, в котором они и погибли, забирая лишь то, что мёртвым уже не нужно. Порой он удивлялся: форма была военная, или похожая на такую, а под перчатками оказывалось какое-нибудь причудливое кольцо с камнем, за который он в прошлой жизни готов был многое отдать. Сейчас и отдавать ничего не нужно было, и коллекция росла. Слабое утешение, возможность не совсем сойти с ума, перебрасываясь лишь парой фраз с недавно умершими, чьи духи ещё ходили здесь. Но таких он встречал исключительно редко, опасаясь отходить далеко от замка.       Наверное, прошло не меньше десятка лет, пока Кирилл не почувствовал что-то. Неясный зуд, словно его грудную клетку обхватили толстой верёвкой и тянули далеко за пределы замка. Слишком это напоминало то, как госпожа Алиса привела его сюда, и, совсем немного поразмыслив, он пошёл. Это обещало что-то интересное, отличное от обычной жизни, привычной, но местами скучной. Кирилл прекрасно умел развлекать себя сам, но даже ему становилось тоскливо разговаривать лишь с призраками. Самое точное, что он ощущал — т-о-с-к-а. Всю свою жизнь он был занят чем-то, не сидя на одном месте. Это было и отдыхом, и его заточением за всё, сотворённое ранее. Принимать это приходилось с трудом, как покаяние.       И шёл он на зов точно так же, покорно склонив голову поначалу. Надоедали одни и те же виды умирающего леса, который всё никак не мог загнуться до конца, почему-то оставаясь? Не сгнивая, как положено древесине. Шёл он долго — едва ли не пол дня, так далеко, как не заходил ещё никогда. Он опасался заходить к людям, не зная, какое наказание его за это ждало, и даже не от госпожи Алисы, а от самого этого места. Но там, не доходя до людей — лишь свежий остывший труп, обещавший стать чем-то мёртвым и ходящим из стороны в сторону. Разорванный, словно волки драли, и даже непонятно было, мужчина это был или женщина — разве что возраст можно было примерно определить. Совсем молодой, ещё подросток, либо просто невысокий — а может и миниатюрная женщина.       Это оказалось интересным наблюдением, и последующие дни Кирилл пытался понять, чувствовал ли он хоть что-то отдалённое раньше. Даже фонарь открывал, рассматривая сердце, немного потемневшее, но совсем чуть-чуть. И, кажется, даже выросшее — в этом он не был уверен. Оно словно напитывалось Бездной, пило её из воздуха, не умирая только за счёт её силы. Если менялось сердце, порешил он, то и внутри него наверняка шли изменения, но пока что он не знал, где проходила та грань, зайдя за которую, он станет таким же бессловесным трупом.       А потом — снова то же самое, но слишком слабое. И разгоревшееся в полную силу спустя каких-то десять минут, такое, что жгло со всей силы, словно сердце вернули обратно, и оно полыхало. «П-л-а-м-я» — повторял раз за разом Кирилл, пытаясь спешить, идти широким шагом. И всё равно — не успел, но в этот раз было что-то другое. На месте оказалось сразу несколько трупов, но только мужских, рослых, похожих друг на друга в своей страшной смерти, в одинаковой одежде.       — Я не знаю, что это, — высказал он свои опасения госпоже Алисе. Додо-коммуникатор она оставила именно на такой случай, и он не постеснялся использовать его не только ради своих волнений, но и ради короткой приятной беседы с той, кого он знал живой. — Мне стоит волноваться?       — Ох, дорогой, всё нормально, — сбивчиво, перемежая слова неправильным шипением, отозвалась Алиса. — Загляну на днях, покажу один небольшой ведьмовской фокус. Тебе понравится, обещаю!       Он даже попрощаться не успел — ответом стал быстрый писк, обозначавший, что разговор окончен. Для Алисы, как и для Кирилла, «на днях» означало совсем не то же самое, что и для остальных людей. Она могла прийти через месяц — и это было в лучшем случае, а вероятнее, заглянет она только через год-другой. Это не было важным, совсем её не тронуло, значит и спешка была ни к чему.       Оставалось только ходить туда и обратно, чувствуя неясную тягу к месту смерти. Направление он знал лишь примерное, но всё равно каждый раз приходил ровно к тому месту, где оказывался очередной человек, растерзанный мёртвыми руками. Ясно удавалось чувствовать лишь то, сколько человек оказывалось мёртвыми. Пока что на его памяти самым большим числом стало пять — воины, все рослые, широкие, одетые до боли похоже. Но вот сказать, была ли это армия новоявленной Царицы или какие наёмники, Кирилл уже не мог. Даже духи их уходили быстро, не задерживаясь на земле. И чувствовалось это так, будто у него внутри зажгли свечу, и она жгла со всей силы. На одиночных людях было лишь печальное тепло, означающее, что кто-то, по-видимому случайно, забрёл в его владения.       — Милый, я дома, — Кирилла даже тряхнуло, когда ему на ухо прошептали это зловещим шёпотом, а потом рассмеялись. Он и не думал, что столь размяк в одиночестве. — У меня выдалась свободная минутка. Хочу показать тебе один фокус, тебе он обязательно понравится!       — Здравствуйте, госпожа Алиса, — он встал из-за стола, на котором сидел, безуспешно пытаясь отшлифовать кольцо, сделанное насколько искусно, что он постоянно немного отгибал маленькие золотые веточки тонкой резьбы. — Не ожидал вас увидеть так скоро.       По его подсчётам — четыре месяца. У него была бумажка, на которой он ставил точки. Тридцать точек — один месяц или одна чёрточка. Двенадцать чёрточек — один год, один крестик. И когда приходила Алиса, можно было немного поправиться, вписав под крестиком год, добавив число, от которого начинал считать заново. Сбивался, конечно, постоянно, забывал проставлять, а в некоторые дни ставил сразу две точки, но то на то и выходило.       — Я нашла тебе развлечение, чтобы ты не скучал, — прощебетала она, попытавшись растрепать волосы на голове у Кирилла. — Во-первых — держи, это мой тебе подарок. Постарайся их не сильно портить.       Из-за её спины — то ли чудесная магия, то ли она просто была мастером прятать вещи за собой — выплыла небольшая стопка книг, едва-едва доходящая до длины локтя. И опустилась на стол, тут же пачкаясь о металлическую пыль, натёртую с колец.       — Спасибо, — сказал он, бросая быстрый взгляд на обложку верхней книги — алхимия. Библиотека здесь была, очень интересная, но больше историческая. С алхимией он встречался в своей жизни редко, и никогда не питал страсти, но это было чем-то новым — впервые за четырнадцать по его подсчётам лет. — А во-вторых?       — Какой ты внимательный, — похвалила госпожа Алиса, щёлкая пальцами. — Здесь всё так пропиталось Бездной, что ты и сам в какой-то степени немножечко приложился к ней. Ничего страшного, одни лишь плюсы, поверь мне! Хотя штука это, конечно, гадкая, тут не поспоришь.       — Сердце изменилось, — согласился Кирилл. — И я чувствую… странное.       — Вот с этим странным мы и будем работать, — пообещала Алиса. — Моя дорогая подруга, это вот из её библиотеки я принесла… Я бы сказала, она приложилась к Бездне гораздо сильнее тебя. И она передала мне тут одно знание. Тебе точно понравится, я обещаю!       Про Артерии земли Кирилл и так знал — память этого мира, пронизывающая всё насквозь. То, что они были насквозь пропитаны Бездной в этом месте, тоже предполагал. Уж слишком много времени на праздные мысли у него оказалось, и вспоминал он всё больше и больше. И то, что разные твари из Бездны могли этим пользоваться, особо не вызвало удивления, как и то, что у него вышло отхватить небольшой их кусочек.       — По погостам, значит, прыгать, — задумчиво сказал Кирилл, хмурясь. — Только сюда?       — Думаю, в пределах Нод-Края можно и до кладбищ, — поделилась Алиса. — Но мне нравится как ты это красиво назвал. По погостам… Буду теперь называть только так. А ты мастер слова, Кирилл Лазурное Пламя.       — Для вас просто Кирилл, госпожа Алиса. Думаю, Лазурное Пламя осталось где-то в Снежной, — ответил он с улыбкой — и это он тоже уже давно обдумал.       Пламя было заперто в фонарь, имело теперь свой дом, отдельный от его тела. Наверное, для альва, который жил в походах, жил своей нехитрой службой, это можно было назвать подарком за выслугу лет. Редкие передышки, которые он получал за службу, сменились постоянным миром, где даже мёртвые, что бросались на людей, расступались перед ним, давая проход.       Никогда раньше он не любил прикладываться к алкоголю так, как сейчас. Он всё старался напиться — так время проходило быстрее — но каждый раз терпел поражение, чувствуя только резкий вкус спирта. Если пить совсем немного, то он не оседал на языке отвратительной сухостью, не заставлял кривиться, но ему нужно было много. И всё равно почти не помогало, отключало лишь изредка и на несколько часов. Порой он пытался поспать и так, но тело, совсем не уставшее, не слушалось, не хотело отключаться, дать голове хотя бы небольшую передышку. Выходило уснуть только случайно, и даже неясно было, сколько он спал, особенно если засыпал днём. Алиса уже приносила ему книги, так, может, она принесёт ему и часы, чтобы хоть как-то можно было отслеживать дни?       В один из дней — тридцать лет прошло или сорок? — ему немного надоело. Он не собирался уходить далеко, только посмотреть, что в округе происходит. В библиотеке были старые карты этого места, и на них была изображена река. Даже если она пересохла, это было путешествием, начавшимся посреди дня и которое должно было скрасить его жизнь здесь. Если он правильно понял, раньше здесь обитали разные животные, от мелких грызунов, уничтожающих запасы, до крупных оленей, на которых охотились местные бояре. А в реке должна была водиться рыба. Но если и нет — почему бы не посмотреть? Может, вышло бы и окунуться.       Кирилл долго думал: что делать с фонарём. Вся его суть сейчас скрывалась в невзрачном и кривоватом фонаре, в котором даже стекло было будто поплывшим от жара. Но таким оно было всегда, ещё когда увидел его в первый раз, и всё не решался задать Алисе вопрос: как так вышло с его сердцем? В самом низу рёбер так и остался шрам, который будто топорно прижгли, даже не зашивая, но он не болел даже первое время, будто всегда там был. Некрасиво выступающий, белесый, и хотелось спросить столько всего, но было ли это важным? Наверное, нет. У него всегда было так мало времени с Алисой, по-видимому знавшей все тайны мира, что его сердце отходило на второй план. Гораздо интереснее было узнать про ангелов, драконов — а Алиса всё посмеивалась, что такие тайны никак не навредят никому, умалчивая то, что Кирилл и так понимал.       Он никогда отсюда не выйдет, а значит и не расскажет никому.       Ему не нравилось перемещаться через могилы. Но дело было совсем не в том, что это было слишком близко к мёртвым — хотя таковым он чувствовал себя всё больше — а просто это происходило слишком быстро. Словно он спешил. Поэтому до реки шёл своими ногами, понемногу даже устав в пути. Так давно не удавалось выбраться далеко-далеко из замка, что пройдя всего несколько часов, ноги начали ныть, а он присел у самого крупного дерева, устремляя взгляд вверх. Небо здесь всегда было словно размазали серую глину, да так ровно, что не оставалось никаких деталей, потёртостей, едва заметных борозд. Только по вечерам, когда солнце — за глиной было солнце, в это верилось с трудом — подходило к горизонту, небосвод окрашивался у самой границы в красно-синие оттенки. И там, посередине, где было свечение солнца, выходил насыщенный фиолетовый цвет, что было хорошо видно лишь из замка.       Река была… обычной, наверное. Похожей на горную, с очень быстрым течением, но узкую, будто она страшно пересохла со временем. Бездна, выпивающая жизнь из этих земель, будто пыталась выпить реку до конца, но остановилась, когда в ней воды осталось едва-едва по колено. Окунуться в неё не получилось, но Кирилл, словно видел воду впервые, всё равно снял ботинки, оставляя их на берегу, чтобы успеть зайти, но тут же отпрыгнуть назад. Вода, совсем обычная, он был в этом уверен, жглась, словно он зашёл в костёр. Кожа на ступнях, почти до косточки на лодыжке, была красной-красной, а в некоторых местах её покрывали волдыри. Хотелось сунуть туда палец, проверить, что же с ней не так, но врагом себе Кирилл не был. Что это вообще было, задавался он вопросом, когда босиком, чувствуя непрекращающуюся боль, вернулся по погостам домой.       — А ты чего думал? — Алиса, появившаяся ещё через шесть крестиков, две палочки и семнадцать точек, упёрла руки в бока. — Там концентрация куувяки такая, что сожгла бы насмерть. Тебе вообще лучше к воде не подходить.       — Не думал, что я так схож с ведьмой, чтобы воды бояться, — попытался пояснить свою логику Кирилл, хотя, очевидно, в этих мёртвых местах привычный уклад не мог работать правильно.       Алиса, закатив глаза, точно ребёнка отчитать хотела за вредную шалость, но всё-таки не стала. То ли понимала, что перед ней всё-таки взрослый, пусть и не совсем смышлёный, альв, то ли пожалела. Ноги, конечно, зажили, но остались не только воспоминанием — кожа так и осталась на пару тонов темнее, даже спустя столько времени. Причём в некоторых местах на здоровой коже даже были видны округлые следы попавших капель.       — Ты, конечно, не совсем часть Бездны, но в тебе её столько, что для куувяки ты ничем не отличаешься от них, — она мотнула головой в сторону окна. Вообще окна в этой комнате выходили на восток, к людям, но это было незначительным. — Вот и жжёт. Считай, что это святая вода. Если вдруг соберёшься в город, то к церквям лучше даже не подходи. Час рядышком и надышишься так, что лёгкие новые понадобятся.       Сила куувяки была в Нод-Крае всегда. И раньше она ощущалась как лёгкий ветерок — зимой тёплый, а летом прохладный, в любом состоянии приятный. То, во что он вступил, даже близко не походило на привычную силу, разлитую в этих местах, но на всякий случай Кирилл поостерёгся касаться незнакомой воды.       — Со временем должно немного залечиться, — сжалилась Алиса. — Понимаю, что неприятно, но я даже не знала, что в той реке вода напитана силой куувяки. Я там её не видела ещё лет пятнадцать назад. Может, всё-таки очищается понемногу место.       Даже она не была в этом уверена — тридцать лет, а очистилась одна лишь захудалая речка. Даже если так, то вряд ли в ближайшие несколько сотен лет ждать изменений.       А ещё были живые.       Варианта было два: либо он успевал, либо нет. В первом случае обычно жертва отделывалась испугом да парой несерьёзных ран. Проверить, поговорить, изредка — уйти от драки, а потом отправить домой с наказом никогда больше не лезть к мёртвым. А если нет… что ж, мёртвые бывали даже иногда забавными, и пополнение их рядов не отзывалось чем-то болезненным в сердце. Кириллу нравилось думать, что это оттого, что его сердце слишком давно было отдельно от тела. Совсем изредка были случаи где-то посередине.       Человек, у которого уже все органы видно, чаще всего не поправлялся. Оставалось подарить такому удар милосердия, отпустив его душу, взяв на свою ещё один грех — но одним больше, одним меньше, так какая разница? Порой попадались подранные, но такие, что сами не могли убраться. Врачевать Кирилл не умел, не хотел, но считал себя обязанным. Если человек выглядел плохо, это ещё не означало, что он почти труп. Главное, чтобы был в сознании и потерял не слишком много крови. Такие моменты ему даже нравились, потому что вместе с этими людьми в замок Кипумаки приходила жизнь.       Ему не особо повезло за шестьсот лет. Женщины, видимо, обладая хоть какой-то тягой к жизни, не попадались почти никогда. А те, кому удавалось выжить, но едва-едва и того меньше. Лишь один раз ему удалось выхаживать женщину, пошедшую в лес скорее по дурным романтическим причинам. Сама она так и не сказала, что случилось, но Кирилл грешным делом думал, что дело в каком-то парне, иначе зачем молодой девке совсем уж жестоким образом самоубиваться? Он вёл себя прилично, не выходя за рамки — даже вид обнажённого женского тела трогал лишь едва-едва. В тот момент ему было немного не до рассматривания чужих прелестей, он пытался, как мог, зашить раны. У той незнакомки — хотя, конечно, потом они познакомились гораздо ближе — до конца жизни остались прекрасные шрамы, зигзагами обводящие её тело от груди и до плеча, по бедру вверх, чуть выше выступающей тазовой косточки.       Только он слишком хорошо понимал, что людям — людское, и с огромной печалью отослал её спустя несколько месяцев, когда она совсем окрепла. Небольшого утешения длиной в месяц ему хватило, но нечеловеческой страсти, любви, какую он испытывал лишь пару раз в жизни, почувствовать ему не удалось. С мужчинами всё ещё было проще.       Только тогда, спустя пару сотен лет и несколько едва не умерших мужчин, он и узнал, как сильно изменилось всё с уходом Белого Царя и приходом на эти земли Куутар. Столько ограничений он не помнил ни у одного дикого племени язычников, а церковь, словно в издёвку, продолжала накладывать всё больше и больше запретов. Надо сказать, ему и в голову не могло прийти, например, что непокорных жён могли сослать в монастырь. В его времена — тут он сам начинал чувствовать тяжесть долгих лет жизни — подобного не было. И что в «непокорность» могли вписать едва ли не что угодно, что не нравилось мужу. Узнавал он это урывками, в беседах с духами, никогда не задумывающийся даже о таком, не мешавшим здравый смысл и б-л-а-г-о-ч-е-с-т-и-е.       Слово ему сразу не понравилось. Раньше под этим понимали совсем другое: благочестными были те, кто не отступали от клятв, те, кто свершали великие поступки. Среди нынешних людей благочестием считалось уйти в монастырь, отказаться от всех благ, заперев себя в клетку из одних сплошных «нельзя». Всё покрывалось какой-то неведомой святостью, и отдавало раболепием, таким, что Кирилл желал хоть раз в жизни увидеть эту Куутар, заглянуть ей в глаза и спросить: действительно ли этого она хотела?       Но быстро подстроился, став ещё сдержаннее с людьми или их душами — чаще со вторыми. Тем страннее было осознавать, что убить его хотели не для того, чтобы сожрать его сердце, овладеть бессмертием, а только потому, что он был альвом. Кому бы он этого не говорил, все начинали бросаться оскорблениями, какие он в прошлой жизни слишком редко слышал. Тем меньше понимал он людей, не стремился разводить разговоры, лишь делал свою нехитрую работу, предпочитая оставаться всего лишь привратником старого замка, который помогал едва не умершим.       А потом появился Соловей. Сильвестр, но так его никто не звал, и сам Кирилл узнал об этом имени лишь спустя годы.       — Тварь поганая, пусти, — хрипел он, когда Кирилл поднял его на руки.       Крепкий, тяжёлый, хотя роста — едва до плеча дотягивался. С немножко кучерявыми волосами у концов, сзади, с небольшой щербинкой между зубов, ругающийся, на чём свет стоит, но живой. Подранный весь, конечно, но в сознании, начав ругаться только когда его завертело лиловым смерчем Бездны. Право слово, Кирилл в тот момент жалел, что вообще в этот раз вышел из дома — накрапывал ледяной дождь, а мокнуть он не любил. И парень был крепкий, может, и сам убежать бы смог, а так всё стремился поднять обессилевшие руки и ударить его, оттолкнуть, с яростью шипя разного рода оскорбления.       — Юноша, полежите спокойно, — строго сказал он, вернувшись с ведром воды и чистой тряпкой. — Или помрёте прямо здесь, в сердце Бездны. И к Куутар не попадёте после смерти.       Как он заметил, почему-то именно это пугало людей больше всего — в посмертии оказаться в Бездне. Обычно после этого затихали даже те, кто ещё оставался в силах ругаться и пытаться вырваться, сползти с кровати — хотя хорошая кровать была, даже с чистыми простынями и, пусть и окровавленным, но мягким матрасом.       — Да срать я хотел и на Бездну, и на Куутар, — он вновь попытался то ли схватить, то ли оттолкнуть Кирилла, но не преуспел. В его руках оставались лишь крохи былой силы, хотя парень был наверняка крепким. — Уйди от меня, херня неведомая!       Пришлось даже прижать одну его руку к кровати — вторая и так была обездвижена. Не особо щадя чужую одежду, он разрезал её большими портновскими ножницами, пытаясь хотя бы рассмотреть раны. И всё равно юноша дёргался почти всем телом, не давая сделать ничего, едва ли не насаживаясь на те самые ножницы. Как его зашивать Кирилл и вовсе не представлял, разве что легонько стукнуть по голове, отправляя в сон, чтобы не мешался. Но так поступать он сам опасался, поэтому лишь надеялся, что у парня силы кончатся быстро.       — Да не мешайте, я помочь хочу, — уже водя тряпкой вокруг ран, убирая лишнюю кровь, раздражённо бросил Кирилл. — Зашью и пойдёте куда хотите.       — Зашьёте и я вас на месте порешу, — пообещал он, но немного затих, лишь тяжело дыша.       Очень и очень сильный молодой мужчина — остальные в подобном состоянии лишь стонали да невнятно бормотали всякое, порой поминая Куутар, а пару раз он слышал и имя Белого Царя. Вот тогда он и правда удивился, уверенный, что того уже забыли. Но по-видимому в некоторых местах до сих пор жила память о нём, что небывалым образом грело сердце. Этот же сыпал угрозами, которые становились только громче, если Кирилл делал что-то болезненное.       — Я не врач, — проговорил он — это необычайно успокаивало, разговаривать с живым человеком, пока копался в его крови. — Но зашить надо. Вы уж потерпите. Водки налить?       — Из твоих рук и водка яд, — раздражённо воскликнул парень, а когда удалось сделать первый стежок, тихонько застонал сквозь сжатые зубы. — Тащи водку. Без неё сдохну прямо тут.       Кирилл мог бы поспорить — раны будто были и не такими страшными, кровь почти не шла. Юноша, видимо, в рубашке родился, раз уж всё так легко переносил, и он нашёл время даже сходить в столовую, перелив в глубокую миску — никакими графинами он так и не обзавёлся за ненадобностью — немного со скатерти. Поблагодарив про себя то ли Алису, то ли Белого Царя, к которому в моменты тяжести так и возвращался мыслями, что в замке была такая чудесная вещь, и отнёс парню, напоив из рук.       — Нормально, — поморщившись, сказал юноша. — Херачь.       Бранился он страшно — что ни слово, то на редкость нецензурное. Поминал и мать Кирилла, на что тот необычайно обиделся, и собственную, так ещё и Куутар сношал в таких позах, что захотелось закрыть уши. Всё-таки раньше он подобное встречал исключительно редко, а столетия почти без людей и вовсе сделали его слишком нежным и трепетным по отношению к словам.       — Молодой человек, побойтесь Куутар, — шикнул на него Кирилл. — Вас что, родители совсем не воспитывали?       — Да легче так просто, — рыкнул он, но все-таки брани в его речи поубавилось.       В такие моменты Кирилл жалел, что жил один. Поднять на руки человека он ещё худо-бедно мог, но вот поворачивать его по-разному, чтобы наложить бинты, было выше его сил. Выходило криво, косо, но хватало, чтобы совсем уж грязь не попадала.       — Ишь, тварь нечеловеческая, — напоследок выдохнул юноша. — В долгу у тебя, получается.       Все эти долги, о которых говорили смертные, Кириллу были совершенно не нужны. Ему и золотые горы обещали, и любое одолжение — да вот истребовать не с кого было, все так или иначе уходили, немного поправившись. И этот тоже был таким. Недели две и будет на ногах стоять, а после и выгнать можно будет. Всё-таки столько брани выдержать Кирилл мог, но совсем без удовольствия.       — Как вы себя чувствуете? — поинтересовался он, заходя на следующий день в комнату. — Рад, что вы всё-таки остались живы.              Если говорить уж совсем честно, то ему скорее было всё равно. Радовался он скорее тому, что не напрасно вчера целый вечер потратил на зашивание, перепачкался в крови до локтя, благо, хотя бы одежду отстирывать не пришлось. Хотя радоваться было рано — всё ещё могло загноиться несколько раз, и тогда началось бы настоящее веселье. Вытаскивать гноящийся труп из замка, который перед этим лихорадило неделю, удовольствием было сомнительным, и поутру он сходил за шпороцветником. Лекарством оно, конечно, было аховым, да и на криво-косо зашитое тоже накладывать будто было поздно, но могло помочь. Он всё никак не мог найти баланс, спотыкаясь об это раз за разом: когда было время, старался быстрее зашить, уже постфактум понимая, что можно было и повременить, а когда времени не было, мчал за травами. И часто находил уже полумёртвого человека, которому это было уже не нужно.       — Не сдох и ладно, — согласился с ним юноша, пытаясь приподняться на локте. — То ли с перепития вчера, то ли ты меня головой приложил, но болит она страшно.       — Из лекарств только шпороцветник, — поставил его в известность Кирилл, подходя и с трудом развязывая узел, затянутый на боку. — Только голова?       — И жрать охота, — честно ответил парень. — А шпороцветник уже смысла нет, он грязь не вытянет.       — С чего вы это взяли?       — Его либо сразу надо, либо вообще никогда, — пояснил он. — Матушка у меня немного знахарством занимается, вот она говорит, что только на свежие раны можно. А если корка есть, то не поможет. Да и вообще, херня этот ваш цветок.       Толкового знахаря и правда не хватало. Он только в одной из книжек и смог найти, что из растущего здесь могло помочь при ранах. И, вот чудеса, ничего в целом и не помогало. Уверенности в силах шпороцветника у него так и не было, особенно со знанием, что рос он, напитываясь силой Бездны под завязку.       — Я всё же намажу, — решил Кирилл, пообещав сам себе хотя бы немного узнать, что вообще в таких случаях надо делать с людьми. — Приподнимитесь, если силы есть.       — Сила есть, а вот ума не хватило, — пробурчал парень, морщась и поднимаясь, позволяя снять с себя бинты. — Тебя как зовут, нечисть?       — Флинс Кирилл Чудомирович, — представился он, поспешно разматывая бинты. — Сейчас лежите, я вас намажу и снова закроем.       — Ага, чтоб прело получше, — фыркнул он. — Намазывайте, но закрывать не надо. Меня Соловьём звать. А вы что, из этих, вроде бояр среди вашего брата?       На тот момент Кирилл припомнил, что надо было ещё каши принести. Хотя бы чтоб заткнуть человека. С-о-л-о-в-ь-я. На этом моменте у него даже рука дрогнула — он так редко получал новые слова, всё никак не находя чего-то знакомого в жизни. И вот этот молодой человек и был чем-то знакомым? Симпатичный, конечно, но слишком уж простой, очень далёкий от аристократии, от общества, которое, как раньше казалось, наскучило, но по нему он иногда тосковал. Соловьём была невзрачная птичка, которая очень красиво пела, и в последний раз Кирилл видел птиц слишком давно. И слишком печально было осознавать, что больше, наверное, и не услышит.       — Да, вроде бояр, — согласился он, густо размазывая по зашитым ранам толчёный шпороцветник. — Соловей потому что поёте хорошо?       — Как запою, так все ложатся и просят заткнуться, — хохотнул он, но пояснил: — Говорят, умею красиво завернуть. Вот оттуда и Соловей.       Завернуть он точно мог, да так, что заворачивались после этого уши. Кирилл это вчера на собственном опыте почувствовал. Хотя когда он не оскорблял его, то даже можно было сносно пообщаться. Только сейчас, с утра, он смог разглядеть его лицо.        — Слышь, Чудомирович, — позвал его парень после недолгого молчания. — А ты тут вроде как… Дьявол или вроде того?       — Я здесь живу, — выдал сильно урезанную версию он. — Тихо, спокойно, люди не мешают.       На самом деле Соловей был чудо как красив. Глаза огромные, серые, но он так часто хмурился и прикрывал их, что сложно было рассмотреть. А волосы — кудри цвета тёмной глины, которые так красиво скручивались, спадая на плечи. Кирилл бы залюбовался — мертвецы в своей застывшей красоте не радовали эмоциями, как этот юноша — да всё старался смотреть украдкой, не слишком прямо. Мужчины-люди подобного не жаловали.       — Ну да, все подряд хотят среди мёртвых жить, — хмыкнул Соловей, устремляя взгляд в потолок. — А ты ничего такая нечисть, сносная. Я тебя в темноте с мёртвым правда спутал, а ты нормальным мужиком оказался.       И раньше Кирилл не особо бывал на солнце, хотя если поход выдавался на летнее время, то даже он успевал немного загореть. Чем потом только не оттирал загар, чтобы так не представать пред Белым Царём — и сметаной, и сливками пытался, да сходил он совсем неохотно. А тут, в замке Кипумаки и его окрестностях, и вовсе солнца не бывало веками. Его лучи можно было поймать только перед самым закатом, когда свет шёл откуда-то от людей, пробивая толщу тумана.       — Вам безбожно врали, господин Соловей, — качнул головой Кирилл. — Раз уж назвали меня всего лишь мертвецом, не так чтобы хорошо у вас выходит, как вы выразились, «завернуть».       — И то правда, — тихо посмеялся он. — Это я просто перед Вашей Мертвецкой Светлостью робею.       Ладно, «завернуть» и правда мог. Лежал на кровати, ничуть не боясь, шутки какие-то шутил, да ещё и изъяснялся внятно. Не каждый крестьянин, попавший в руки Кириллу, так мог.       — Расскажите, откуда вы, — попросил он, точечно, чтобы не измазать всё вокруг, нанося травяную кашицу. — Из простых людей?       — Сын купеческий, — охотно поделился Соловей, понимающе приподнимаясь и почти ложась на бок, чтобы и там можно было намазать. — В обход решил пойти, а то нашгородские такой мыт дерут, что впору и не торговать совсем. Если б знал, что тут такие у вас, в Нод-Крае, нравы, ни в жизнь бы не сунулся.       Это было так странно. Остальные люди бледнели, молитвы читали, всё перекрестить стремились, то себя, то Кирилла. А этот ничего, болтал весело, да так, что и правда заслушаться можно было. Вот уж точно, Соловей — как начал говорить, так не заткнёшь, да ещё и заслушаешься.       Кирилл этим бесстыдно пользовался. Таскал еду из трапезной, настаивая на кашах — Соловей всё твердил, что ему мясо надо — слушал весёлые истории. Про Ивана Купала послушал, вот где точно было удивительно. Столько раз он слышал о церкви, о строгих нравах, а молодые девки и парни в деревнях всё равно стыд устраивали. И Кирилл даже не знал, как к этому относиться: то ли бесстыдниками назвать, — Соловей явно в этом участвовал, и не раз — то ли пожалеть, что сам подобное не застал. По молодости, ещё служа Белому Царю, он вполне мог в чём-то таком и поучаствовать, но сейчас как будто уже невместно было. Он даже стул притащил, усаживаясь рядом и заслушиваясь этими рассказами, и про быт, и про разные мелочи, которые для Соловья были нормальными, а вот Кирилл слышал их в первый раз. Наверняка часть этого просто прошла мимо него — при дворе как-то не были сильно распространены народные забавы. Да и не интересовали они его раньше.       — А как пост держать, так хоть вешайся, — посетовал Соловей, с тоской вздыхая. — Вообще уже начался, но раз я тут у вас сижу, может, мне и мясо можно?       Мясо ему было можно — Кирилл, конечно, всё старался его кашей накормить, сладкой, с ягодами, но тот всё равно настаивал на нормальной для «здорового мужика» еде. Здоровым он не казался, особенно в одежде, но вот стоило его раздеть, так там во всей красе представали и широченные плечи, и сильные руки, при взгляде на которые у Кирилла немного даже дыхание сбивалось. Красив он был в своей простоте просто нечеловечески — или, наоборот, очень по-человечески. Не чета всем тем тонким юношам, что в давние времена оказывались рядом с Кириллом. Хотя он и не думал раньше, что такая грубая красота могла быть столь обезоруживающей. Но он всё думал, что ещё б отучить его ругаться самыми грязными выражениями, и цены этому мальчику не было бы.       — Необычайной вы красоты юноша, господин Соловей, — в один из тёмных зимних вечеров вздохнул Кирилл. — Смотрю на вас, и словно солнце выглянуло. Налюбоваться никак вами не могу.       — Вот уж спасибо на добром слове, — засмеялся тогда Соловей, отмахиваясь, — да только что мне ваши слова? Эту красоту бы на царство разменять, тогда б полезно было. А так…       На удивление Кирилла, Соловей никуда не спешил. Он словно взял передышку в жизни, в которой вечно куда-то бежал и нигде не успевал. Как будто никто его не ждал, да и ему самому никто особо нужен был, и всё чаще у Кирилла мелькали щемящие душу мысли. Если удастся этого человека под боком оставить, не будет ли это хотя бы небольшим утешением в его долгой и бессмысленной жизни?       — Лошадь по копытам дала, да повозку уже растащили ваши же, — качал головой Соловей, невесело усмехаясь. — Ну и как я к отцу пойду? Да и сам понимаешь, Чудомирыч, чего мне там делать? Ждать, пока папенька подохнет, а с ним и братья? Так не хочу я купцом быть.       — Вы всегда можете податься на службу к… — Кирилл нахмурился, пытаясь припомнить, кто там сейчас в Нашгороде главным был, — не знаю, боярам? Война если начнётся, так вы крепкий мужчина, такие обычно в армии нужны.       — И что, похож я на человека, который по струнке ходить будет? — задал риторический вопрос Соловей, посмеиваясь. — Не моё это дело. Да некуда мне приткнуться, так толку воздух сейчас сотрясать? Посижу тут у вас, если тарелки каши вам не жалко, покумекаю, да может и найду что по душе.       Люди такими не были, Кирилл это точно знал. Они вечно стремились к себе, едва стоя на ногах, всё порывались вернуться, да рассказать, у какой твари жили. Хотя быстро передумывали, поминая церковь недобрым словом. Что уж там они плели родне, его никогда не интересовало, но уходили быстро, совсем не жалея, что покинули этот замок. Кирилл после такого всё порывался было вызвать Алису да взять хотя бы неделю погулять по городу, на других людей посмотреть, но всё останавливался, даже не достав додо-коммуникатор. А этот — желал остаться. Ещё и с весельем болтал, посматривал на мёртвых, да истории разные слушал.       — Да не-е-ет, ну не мог Белый Царь три метра быть, — со смехом качал он головой. — Брешешь, Чудомирыч!       — Уж простите, но таков был наш Царь, — в ответ улыбался Кирилл. — Вас и вовсе раза в два был выше.       — Так что, мне, чтоб с ним поговорить, на табурет вставать надо было бы? — продолжал заливаться смехом он. — Хотя чёрт вас знает, мало ли чё вы там жрёте, альвы поганые.       У Кирилла долгое время была теория, которую никак и не проверить. Порой ему казалось, что вместе с сердцем он утратил что-то важное, какие-то крохи человечности, которые раньше у него ещё были. И вот — перед ним сидел Соловей, весело изображавший какую-то там свою подружку из прошлой жизни. А в груди что-то дрожало, будто сердце не лежало этажом выше, в фонаре, который никто открыть без его ведома даже не смог бы.       — Вы когда смеётесь, господин Соловей, мне кажется, что в комнате светлее становится, — честно сказал Кирилл, впервые за долгую жизнь чувствуя умиротворение, но не связывая его с одиночеством, не думая о том, что скоро надо будет снова куда-то идти и что-то делать. — Отрадно, что и вы находите удовольствие в моей компании.       — Так с тобой интересно, — легко пояснил Соловей, потягиваясь, да так сладко, что снова с груди защемило. — Чудно говоришь, конечно, да и не понимаю я ни черта в твоих этих штуках, но интересно же.       — Мне просто нравится рассказывать истории, — Кирилл улыбнулся, немного склонив голову. — И мне нравится, что вам нравится их слушать.

***

      — Слушай, а это твой соловей тут летает? — одним утром спросил Соловей.       Он сидел как и всегда — поджав одну ногу под себя, устроившись локтём на столе, совсем не по какому-то забытому в этой дыре этикету. Ещё и вилкой или ложкой любил помахать. Но Кирилл был горд, что хотя бы приучил его есть кашу по утрам — он много раз слышал, что людям нужно так завтракать и это полезно.       — Соловей? — спросил он, нахмуриваясь.       Это слово он когда-то тоже знал. Не видел, не слышал в своей новой жизни, но помнил, что когда-то он его слышал.       — Ага. Раньше никакой живности не видел тут, а этот вот прилетает по утрам, — кивнул он. — Не твой, нет? А то я уже думал, что ты мне замену нашёл.       — Я никогда не видел здесь птиц, — честно признался Кирилл.       С-о-л-о-в-е-й. Слово знакомое, он знал, что это птица, но не видел никогда. Не в этой жизни — в старой, возможно, но оно было строчкой из словаря, из сборника живности, обитающих в окрестностях. Кирилл уже так давно не видел ни единого живого существа, кроме редких умирающих людей. Он уже узнавал это слово, что откликнулось где-то в сердце почти сразу, но ведь не могло одно и то же слово вспомниться дважды?       — Я буду рад, если ты мне его покажешь, когда он прилетит снова, — попросил он. — Животные даже близко к границе не подходят.       — О-о-о, так ты их уже сколько, лет шестьсот не видел? — удивлённо переспросил Соловей. — Даже не думал об этом. Хочешь, кошку из города тебе притащу? Или собаку какую. Будет тут бегать, какая-никакая живая душа.       Кирилл был бы и рад завести собаку или кошку. Но какой толк? Они очень быстро умрут, гораздо быстрее, чем умрёт Соловей, скорее всего, даже быстрее, чем он уйдёт от него насовсем. Он и так уже выбирался в город постоянно, оставаясь там на день, на два, оставляя короткие записки, когда его забрать у одной и той же могилы.       Он понимал, что это было правильно. Людям — людское, а ему, альву, стоящему на защите границы, — бездневское.       Когда Соловей впервые попросил его отвести к людям, совсем ненадолго, он даже не знал, что и ответить. Знал, что выходить бы ему не стоило, но всё равно решил проверить втайне. Погосты, напитанные Бездной, уже были ему знакомы — он прыгал по ним легко, даже немного приятно. Тело напитывалось неизвестной силой, с которой лучше было не играть, превращая его лазурное пламя во что-то тёмное-тёмное, как его сердце. Проверил, выйдя буквально ненадолго — один прыжок туда, но обратно не смог. Ему словно в грудь руку запустили, выворачивая всё наизнанку, выдирая ребра, пытаясь добраться до самой сути, души, в наличии которой он уже давно сомневался. Перед глазами — мрачная деревянная церковь, едва видная в безлунную ночь. Только он смог дышать — минута или две прошло — как он почувствовал нечто уже знакомое. Граница расплывалась, и он чувствовал её каждой частью своего тела. Это был медлительный процесс. Возможно, у него было несколько часов в запасе, пока мёртвые не хлынут на улицы города, но не больше. Они — бессловесная толпа, давно уже умершая и знающая об этом — не жалели бы живых. Лишь ещё секунду отдышавшись, глянув напоследок на закат, он вернулся обратно.       — Ты чего весь в мыле? — спросил его Соловей, сидящий на его кровати. — Куда на всю ночь убегал?       — Всю ночь? — переспросил Кирилл, хмурясь и кидая взгляд на окно. — Дела были. Вам не стоит волноваться.       Он и не почувствовал течения времени. Он только знал, что пришлось какое-то время простоять на коленях, смотря в сырую землю около чьего-то старого каменного могильного креста, пытаясь прийти в себя. Его словно пытались переделать, со всех сторон даже сейчас было давящее чувство жжения, словно его отхлестали крапивой по всему телу.       — Куувяки, — сквозь зубы проговорил Кирилл, поджав губы. — Пока что ваше возвращение в город следует немного отложить.       Даже когда он возвращал поправившихся путников раньше, он доводил их только до границы, где было относительно безопасно, если идти напрямик к людям. У церкви же концентрация куувяки стояла такая, что он едва-едва дышать мог. Ему следовало поэкспериментировать — но Кирилл и сам был хорош, прыгнул сразу к церкви, даже не на кладбище за ней.       — Хера тебя от святого духа трясёт, — рассмеялся тогда Соловей, но осёкся. — Нет, правда что ли? Ты прям настоящая нечисть получается?       — Пара шагов до мертвеца осталась, — неохотно прокомментировал Кирилл.       Всё тело чесалось — и правда, как крапивой. Но нужно было проверить, пока воспоминания были свежи, и он прыгнул куда-то ближе к людям. Как он помнил, неподалёку от этой части границы люди жили совсем близко. Прыгнул туда — и понял, что что-то не так. Он знал каждого мёртвого, слишком редко они отходили от своих могил. И они точно стояли где-то в другом месте, за сотню шагов — на целую сотню шагов ближе к людям.       Только спустя ещё месяц он решился снова прыгнуть к церкви — на самую окраину кладбища, где не так должно было хватать за нутро. И всё равно схватило — но совсем уж легко, будто пощёчину дали, не больше. То ли это можно было тренировать, пропитываясь силой куувяки, то ли на окраине, за оградкой, где хоронили самоубийц и безбожников, действительно было полегче.       На следующий же день Соловей отправился в город, но Кирилл не рискнул оставаться в святом месте больше, чем на минуту.       — Слушай, проводишь до города? — спросил в один из дней Соловей, уже сильно позже. — Я уже с местными тут наобщался, так что в одиночку через пустоши не рискну.       Наобщался — мягко сказано. У Кирилла каждый раз сердце замирало, когда он убегал от мёртвых, в конце заливаясь смехом, стоило ему достигнуть финиша. Финишем был сам Кирилл, около которого любой мёртвый забывал о существовании Соловья, да и приказать им можно было остановиться, если было бы что-то опасное. И всё равно казалось, что вот ещё немного, и он не успеет, и снова придётся лечить его, дурного, выхаживать, помогать вставать по первости. То, что он это переживёт, Кирилл был уверен, и не отказывал в подобном — развлечений в замке Кипумаки было не то, чтобы очень много.       — Вы надолго хотите? — спросил Кирилл, припоминая, когда вообще они познакомились. Уже месяцев восемь прошло, не меньше — тогда зима была, а сейчас осень уже.       — Да на недельку может, пока не знаю, — неопределённо покрутил рукой в воздухе Соловей, улыбаясь. — Есть там девчонка одна… Она как глянет, так я чисто мямлить могу, веришь?       От этого немного дрогнуло в сердце. Кирилл раз за разом напоминал себе: людям — людское. Соловью — девушка, что живёт в городе, и от которой он говорить внятно не мог. Наверняка лихая, под стать ему самому. И всё равно было безумно обидно — такая затаённая грусть, лежавшая в сердце под тяжёлым камнем осознания, что так и должно быть.       — Вы говорили про соловья, — припомнил Кирилл, отводя взгляд в сторону. — Если прилетит ещё, не будет ли наглостью показать мне его? Очень уж мне любопытно.       — А? — переспросил Соловей, почесав затылок. — Ага, конечно. Он весь золотой такой, красивый, вот прям как из золота, представляешь? Ещё вечно в рукав залезть норовит, смешной.       На соловья Кирилл смотрел как на чудо — словно свечка зажглась в его мрачном доме. Два Соловья были друг другу под стать, они светили и грели своим теплом его, альва, который не заслуживал подобного. И тем тоскливее было знать, что однажды они уйдут, обязательно вдвоём, чтобы он оставался во тьме, неся свою ношу в одиночестве, перебиваясь между редкими гостями.       — Не могу имя придумать, — пожаловался в первую их встречу — птицы и альва — Соловей. — Золотничок хотел, так он меня так куснул, что синяк остался.       Птица сидела у него на плече, копаясь в своих золотых перьях — может, выпадет одно случайно? Кирилл бы хотел оставить себе одно на память, предчувствуя скорое расставание. Так он будет хотя бы уверен, что ему не причудилось.       — Аэдон, — запоздало припомнил Кирилл, и соловей перелетел ему на плечо. — Так называли соловьёв на древне-гиперборейском, кажется.       — Вы и его знаете? — поразился Соловей. — Эй, а чего это он вас не укусил!       И правда, птица не пыталась его клюнуть. Только попыталась потереться то ли о шею, то ли о воротник — дотягивалась лишь до воротника. А потом перепорхнула, прячась под него, устраиваясь у самой шеи, что Кирилл почувствовал щекотку от её мягких перьев, замерев.       — Это… — шепотом сказал он, боясь спугнуть соловья, и только немного поправил воротник, немного оттягивая его. — Ему нравится, кажется.       — Ну да, птица, которая летает среди мёртвых, слушается мёртвого, кто бы сомневался, — кажется, с ревностью, пробурчал тогда Соловей. — Аэдон так Аэдон. Бесовское имя какое-то, конечно…       Это было столь редкое чувство близости с кем-то живым — а Кирилл даже шеей ощущал быстрое биение маленького сердечка, редкие щекотные касания перьев. Если бы Аэдон остался с ним, может, и проще было бы. Но он в основном всё равно прилетал к Соловью — тот об этом порой упоминал вскользь.       Соловей стал пропадать всё чаще и чаще. Там, в мире людей, у него вовсю шёл роман с той самой Алией, бойкой, весёлой — Кирилл уже всё про неё знал. И каждый раз уговаривал себя смириться, говорил себе, что так правильно. Предательское сердце, лежащее в фонаре, словно в пику ему отказывалось слушать голос разума, порой заставляя делать… Сомнительные вещи.       — Я бы хотел сказать, — отводя взгляд, начал медленно Кирилл. Может, это было ошибкой, но если он не выскажется, то упустит свой шанс. — Ответа я от вас не жду, но надеюсь сохранить дружбу с вами независимо от вашего ответа. По сердцу вы мне, господин Соловей.       Взгляд он не хотел поднимать. Там наверняка что-то нехорошее. Вряд ли злость — они уже пуд соли друг с другом съели, не меньше — но и понимание он вряд ли встретит. Это же люди. Забавные, милые в своей короткой жизни существа, который во что бы то ни стало хотели оставить после себя хоть какую-то частичку того, что однажды они были живыми. У них было много детей — такая редкость для альвов — и любимые женщины. И они не оставались рядом с нечистью, даже если относились к ней сносно. И всё-таки посмотрел на него, когда молчание затянулось.       — Хороший ты мужик, Кирилл, — после паузы покачал головой Соловей, улыбаясь даже как-то печально, будто извинялся. И руки развёл. — Не нравятся мужики мне, ничего с собой поделать не могу. Не моё это, совсем это разврат какой-то.       — В таком случае, прошу прощения, что высказал это вам, — улыбнулся в ответ Кирилл, чувствуя, как крошатся внутри остатки сердца, артерии, которые были прижжены его собственным пламенем. Или это сгорало само сердце, лёжа в фонаре.       Хотелось сунуть его обратно, за рёбра, чтобы понять, а билось ли оно вообще после такого? Наверняка да. Но всё равно казалось, словно кусок от него откусили, и оно теперь мучительно-долго будет зарастать обратно, восстанавливаться в тёплом коконе из мутного стекла и погнутого железа. Он вообще не мог припомнить, когда в последний раз ему отказывали, а уж в ответ на столь редкие для него чувства — никогда, наверное.       — Ты чего, Чудомирыч, — Соловей его даже в плечо пихнул, пытаясь так растормошить. — Не раскисай. Друга ближе тебя у меня всё равно не будет, ты же знаешь.       — Я бы хотел подарить вам что-то, — Кирилл так и продолжил улыбаться. — Примете из моих рук подарок?       — Ты ещё спрашиваешь. От тебя что угодно приму, — он скабрезно улыбнулся, и это означало одно: сейчас Соловей скажет какую-то невероятную дрянь: — Но только не чле…       — Ужасно, Царь помилуй, помолчите, пожалуйста, — быстро произнёс Кирилл в ответ, хватаясь за голову.       Нет, в такие моменты он его точно не любил. И убивался, что мог же влюбиться в кого-то более статного, говорящего красивые вещи, а не шутящего так, что детям впору уши закрывать было. Детей тут, к сожалению или к счастью, не было, поэтому обычно он закрывал длинные уши сам себе. Как же Соловью не хватало хоть какого-то нормального воспитания, но что было ожидать от сына мелкого купца, который сам товар развозил?       — Подарить хотел что-то, — напомнил он, широко улыбаясь.       — Я передумал, — немного обиженно пробормотал Кирилл. — Охальник вы, господин Соловей, невозможный.       Вышло как-то совсем глупо. Он своими руками камни подбирал друг к другу, чтобы они и равными по размеру были, и осторожно проделал дырки, и скреплял их тонкой проволокой. В его голове так и стояла картинка, как Соловей, с залихватской улыбкой, с яркой-яркой красной звездой, свисающей с уха, стоит, очень красивый и желанный. Да вот только всё равно носить бы не стал. Люди так не делали, даже у женщин он редко видел серьги, а уж тем более такие. Сам пожалел, что вообще потратил на несбыточную мечту столько времени — хотя его у него точно было в достатке. Просто нужно было прекращать мечтать, витать в облаках, надеясь на людей. И пообещал себе, что с Соловьём это точно было в последний раз.       — Я царём стал, — даже немного виновато, как собака побитая — он выглядел точно так же, когда случайно что-то ломал — произнёс Соловей, появившись спустя три недели. — Ввязался в одну заварушку и теперь там главный.       Кирилл даже удивиться не смог. Он весь же такой был, Соловей — уходил на два часа прикорнуть после обеда, а возвращался с Аэдоном. Отходил на пару дней в город, а притаскивал с собой какой-то дорогущий необработанный камень, который и обрабатывать было страшно. А сейчас — ввязался во что-то и вышел победителем.       — Я думаю, даже царям некрасиво заставлять других ждать себя каждый вечер по погостам, — с упрёком сказал Кирилл. — Вы же понимаете, во что вы ввязались?       — Да там никак нельзя было по-другому, — вскинулся Соловей — готовил эту фразу точно давно, говорил уверенно. — Они там все мямли, восстание поднять смогли, а договориться нет. Ну я и влез.       Видимо, не понимал, причём абсолютно. Кирилл насмотрелся на власть имущих людей ещё в прошлой жизни, и точно знал: никому из них счастья это не принесло. Порой он вообще сомневался, что оно, счастье, хоть где-то существует. Больше походило на сказку для детей.       — Я верю вам, что без вас там совсем было никак, — и всё равно прозвучало саркастично, как Кирилл не хотел сказать по-иному. — Но поймите, что царство это не какая-то весёлая игра в солдатиков. Вам будет очень и очень тяжело.       — Да нормально всё будет, — махнул рукой Соловей, и только тогда Кирилл обратил внимание, что одежды у него были совсем иные. Что-то из плотной ткани, не идущее ни в какое сравнение с тем, что он донашивал здесь за мёртвыми. Хотя всё в тех же бежевых тонах, которые были ему так к лицу. — Я к тому, что вообще ненадолго к тебе вырвался. Правда, там столько дел, что я только на вечерок, ладно? Я потом всё расскажу, обещаю, просто не хочу, чтоб ты за меня тревожился. А то подумал бы, что я спьяну попал в передрягу какую, а я…       — А вы попали в неё в совершенно трезвом уме, — улыбнулся Кирилл, склоняя голову к плечу.       Людям — людское. Новому царю — благого царствования.       Соловей стал появляться у него редко-редко, едва вырывая у бояр возможность покинуть замок непонятно куда. Даже новость о собственной женитьбе — даже не на Алии, что было совсем печально — он принёс Кириллу только через восемь месяцев, когда его жена давно уже была на сносях. Кирилл бы и выпил за него, но он и так слишком много пил. И всё никак не мог напиться, как воду хлестал водку, крепкую-крепкую, пытаясь снова забыться, как в первые годы в этом замке. Внутри словно что-то переменилось, и то, что было вместо сердца, какая-то заглушка, начала обрастать плотью и кровью, гонять её по телу и заставлять чувствовать. И каждые полгода-год встречал Соловья, не веря тому, что это всё-таки было на самом деле. Но он стоял перед ним, улыбался, всё так же залихватски, и был просто чуть повзрослевшей копией себя молодого.       — Давно не виделись, — уже здесь, в замке, сказал Соловей, крепко обнимая его. — Ты бы пил поменьше, а то совсем с ума сойдёшь.       Себя Кирилл назвал бы трезвым. Лишь немного спирта в крови, совсем лёгкая помутнённость в голове — и это за многие и многие часы попыток напиться.       — Прошу прощения, слишком поздно заметил ваше письмо, государь всемилостивый, — криво попытался улыбнуться Кирилл.       Проверял он кладбище почти каждый день, лишь на пару секунд оказываясь у людей. Бездна и не успевала, наверное, понять, что у замка Кипумаки пропадал его владыка, а вот сам Кирилл мог за это время пошевелить крупный камень — нет ли под ним записки? Проверял почти каждый день, но в разное время, когда отчаяние становилось нестерпимым. Обычно — когда успевал крепко так принять своё временное лекарство.       — Да ну тебя, — плюнул Соловей, хмурясь. — Не дело это, Чудомирыч. Может, тебе бабёнку какую подыскать среди моих? Ты её только сильно не стращай, и любая на твои эти фразочки заумные поведётся. Побоится пару месяцев да пообвыкнется, так и свадьбу можно будет спраздновать. Или как у вас нечисти, ритуалы какие развратные?       — Соловушка, ты ужасный пошляк, — хмыкнул Кирилл, мотнув головой — он ведь уже почти протрезвел. — Но если дочка будет у тебя, то в жёны возьму с превеликой радостью. Хотя и сын тоже пойдёт.       — Вот кто ещё пошляк, — отругал его Соловей. — Подумаю над этим. Может, так и границы с тобой откроем, раз породнимся.       Он так отчётливо постарел, отметил про себя Кирилл с тоской. В уголках глаз уже залегли морщины, но всё никак не удавалось вспомнить, сколько Соловью лет. Душой был точно таким же, но на теле всё больше и больше проступало то, что он был обычным человеком, которого не щадило время. На щеках, раньше чуть округлых, появились такие впадины, какие бывали только у немолодых людей, чей срок уже перевалил за половину жизни.       — Ну так мне за сорок уже, — хохотнул он, падая на кровать. — Не дала судьба дочек, уж прости. Одни сыновья, да и те все в мать пошли. Уж больно у неё кровь сильная, совсем не в меня. Но разума у них на десять Соловьёв, тут уж правда.       По быстрым прикидкам выходило, что скоро уже и один из его сыновей сядет на трон. А его, альва, вряд ли они уже вспомнят.       — Я вообще тут стал дневники писать, — начал говорить Соловей, уже сильно серьёзней. — Ты знаешь, я стараюсь, чтоб твоих мёртвых особо не трогали. Забор бы поставить, да вообще никак, сразу бросаются. Поэтому чисто оцепление стоит вдоль твоей этой границы, да боюсь, что однажды забудут про это. Вот и пишу, чтоб и после меня помнили. Рука отсыхает к концу дня, такое ж никому не надиктуешь.       Так удивительно было сознавать, что Соловей не только постарел, но и повзрослел. Думал чуть больше, чем на день вперёд, заботился о том времени, когда его не станет, так хорошо понимая Кирилла, его ношу. Это было само по себе слишком ценным подарком.       — Я очень признателен вам за подобное, государь, — попытавшись добавить шутки в голос, сказал Кирилл. — Правда, спасибо. Это очень ценно для меня. И ты… Очень вырос.       — Да ещё б не вырасти тут, с этими убогими, — вздохнул Соловей. — Чуть царь за порог, они всё пытаются свои козни строить. Не нравится им, видите ли, что я царствую.       — Я буду рад послушать о твоих разногласиях с боярами, — Кирилл улыбнулся, всё желая прилечь рядом с ним на кровать, но никогда так и не решаясь на это. — Может, если и помочь не смогу, так хоть слово хорошее подберу.       — Да этим уродам ни слова хорошего нельзя сказать, — тут же возмутился Соловей, начиная свои рассказы о тяжёлой доле царя из купеческого рода.

***

      — Тебе осталось жить совсем недолго, — обронил Кирилл, стараясь даже не смотреть в сторону Соловья. — Восемьдесят лет это даже по моим меркам большой срок.       — Флинс, я ещё тебя переживу, — хохотнул Соловей, совсем как раньше, ничуть не утратив живости смеха. — Буду твоё сердце хранить у себя, да любоваться.       — И правда, — грустно улыбнулся Кирилл, склоняя голову. — Но, может, переберёшься на несколько лет сюда? Я помню, что тебе в тягость было царство, так почему не скоротать немного времени в моём замке?       Он и сам знал ответ: новая династия, сидящая на троне не так хорошо. А тут — пропажа царя. Никому лучше от этого бы не стало, кроме Кирилла, но он безумно хотел попробовать. То старое чувство, которое раньше заменяло пламя в его груди, уже истлело, оставив после себя долгую ноющую печаль, о которой он думал с любовью. И о Соловье думал точно так же, с тихой застарелой нежностью, какую он не испытывал пол тысячелетия, и ещё вряд ли испытает столько же. Даже если он уже был стариком, внутри него был тот же неудержимый дух молодого парня, всё пытающегося ударить Кирилла, пока он промывал его раны.       — Кирюша, солнце моё… Хотя какое ты солнце, ты луна в новолуние, — посмеялся Соловей уже тише. — Сам понимаешь, никак не могу. Дурное место Нашгород, но моё, понимаешь?       — Понимаю, — Кирилл кивнул, кладя руку на его плечо. — Но постарайся хоть выкраивать время и приходить на подольше. Пора уже твоему сыну бразды правления принимать.       — Да он разберётся с ходу, — отмахнулся Соловей, качнув головой. — В матушку пошёл. Смышлёный, голова на месте, и во всякие передряги не стремится. Хорошая смена будет.       Кирилл всё смотрел на него и пытался понять: это всегда он таким низким был, или уже старость его подкосила? В плечах точно был шире, а сейчас словно сдулся, уменьшился, став тенью себя, но не теряющий ещё ясности ума.       — Ты на меня как на ходячий труп не смотри, — пробурчал недовольно Соловей. — Меня ещё рано хоронить, нечисть ты дурная.       — И правда, дурная, — легко согласился Кирилл — дури в нём и правда стало больше, и виноват в этом был один единственный человек. — Я всё никак не могу в толк взять, разъясни мне, пожалуйста. Ты так много говорил в юношестве про твою Алию, но почему женился не на ней?       — Да бояре тогда настояли, — скривился Соловей. — А я дурной был, согласился на невесту со Снежной. Честное слово, сейчас бы ни в жизнь не согласился. Да и с Алией вышло… Прямо скажу, херово там вышло.       Кириллу всё думалось, что Соловей просто щадил его чувства, понемногу затихавшие. Они не ушли совсем, но, наверное, трезвый рассудок, наконец, победил дурацкое подобие сердца, что не билось, но от которого расходилось разъедающее тепло. Так многое было упущено, но если бы Соловей умер… Кирилл бы этого не позволил, конечно, не от старости, но пожелай тот уйти на тот свет, не смог бы примириться.       — В общем, может, и дочь у меня есть, но хрен её теперь сыщешь, — глубокомысленно сказал Соловей. — Я правда Алию потом искал, но она уехала из Нашгорода. А я не заметил даже, другим голова была занята.       Так странно было — у Соловья были дети. Он всё ещё оставался в памяти, там Кирилл видел его чаще всего, ребячливым молодым мужчиной, который мог строго сказать что-то, прикрикнуть, но менялся вмиг, успокаиваясь так же быстро, как и загорался чем-то.       — В общем, дурной я был, — цыкнул языком Соловей, поднимаясь со стула. — Наворотил делов. А поумнел только сейчас.       — Смею надеяться, что ты так и остался дурным, — беззлобно прокомментировал Кирилл. — Дурость твою, милый мой Соловей, даже старость не спасёт, уж прости меня великодушно. Если ты не устал, может, пройдёшься со мной?       Они тогда прошлись по старым местам — в последний, как оказалось, раз. Хотя каждую их встречу Кирилл заканчивал на такой ноте, будто она была последней. Обнимал крепко-крепко, всё ещё по-дружески, как самого близкого человека. А потом пил нещадно, стараясь не просыхать — сердце от этого болело чуть меньше.       — Была у меня мысль одна, и так я её крутил, и сяк, — когда они вернулись, высказался Соловей, хмурясь. — В долгу я у тебя, нечисть.       — Дело прошлое, — отозвался Кирилл, держа Соловья за руку — такая мелочь, совсем дружеский жест, если подумать. Но он был не против.       — Держи, — он выложил на стол перед собой печатку, которую до этого то и дело крутил на пальце. Массивная, с выступающими инициалами — использовал наверняка для писем, она была сильно уже потёртая и перепачканная. — Написал я там у себя в дневниках. Если нужно будет что, обращайся к потомкам, если не скинут с престола. Что угодно проси. Не от меня, так от детей моих польза будет.       Первой же мыслью было отказаться. Ну куда ему это — а потом задумался чуть дольше. У него осталось немного вещей Соловушки, так, по мелочи, принёс ещё давно, чтобы не в парадном здесь по грязи валяться, от мёртвых убегая. И в целом всё, что оставил. Так, может, стоило оставить себе на память хотя бы такую мелочь? И он протянул руку к печатке, сгребая её себе в руку.       — Ты только это, не переплавляй и камень никакой не вставляй, а то знаю я тебя, — совсем уже по старчески пробурчал Соловей. — Сохрани как есть. Я как золотая рыбка. Ты меня спас, вот я тебе ещё пригожусь.       — Я это запомню, — пообещал Кирилл, улыбаясь.

***

      — Малыш, здравствуй, — сказал Кирилл, печально улыбнувшись. Он уже заранее знал, в чём суть — Аэдон прилетел без привычного письма, накарябанного кривым почерком с датой и временем, когда его стоило забрать с привычного кладбища. — Сможешь примерно сказать, когда и где?       Аэдон был умной птицей. Он, наверное, даже подслушать мог, но прилетел в первую очередь с новостью, до того очевидной, что Кирилл даже не позволил ему сесть на плечо и показать, как это случилось. Ему казалось, что Соловей — тот самый, который отмахивался от него окровавленными руками или вцеплялся за него в приветственном объятии, просто остался среди людей навсегда. И точно Кирилл не хотел знать, как он умер. Но Аэдон — чудо, не меньше, прилетел к нему вновь спустя ещё день, дав понять, что похороны вот-вот начнутся.       Кирилл не стал трогать сердце — надеялся, что отобьётся и без него. Оно было надёжно спрятано в спальне, и добраться до него людям не удастся. А если совсем прижмёт, то попробует даже не по погостам прыгать, заражённым Бездной хотя бы чуть-чуть, а прямо так — всяко хоть где-то да мёртвый закопан был. Он чувствовал кладбища — где-то больше мёртвых, где-то меньше. Но столь близко к центру города, в самое его сердце, где всё было залито силой куувяки, до сих пор так и не решался. И вот он, подходящий случай это проверить.       Памятуя, как было больно в прошлый раз, он сразу приготовился к тому, что придётся почти сразу же назад, если люди не найдут. Прыгнул наобум — и упёрся в церковь. Было больно, но он был готов к этому, и даже если Куутар хотела убить его, Кирилл терпел и не такое. Только всё равно из горла вырвался тихий хрип, и пришлось упереться рукой в стену церкви, жмурясь от чувства, будто ему пытаются разодрать кожу.       — Нормально, — пробормотал Кирилл сам для себя, через силу выпрямляясь, держа спину ровно.       Как назло, даже дождя не было. Казалось, что в такой день должно быть пасмурно, как в дурных книгах, где даже солнце пряталось от грусти по умершему царю. Но оно светило как никогда — или это Кириллу так казалось после долгих столетий в бесконечной лиловой тьме. Ему нравилось искать символизм даже там, где его не было и быть не могло, эти мысли хотя бы немного отвлекали от бесконечного жжения везде. Хотелось верить, что даже погода не скорбела по умершему Соловью, завершая его жизнь мирскую солнцем и светом, из которых он весь состоял. Может, так и должно было быть, думал Кирилл, стоя где-то с краю, стараясь не опираться ни на что и смотря, как гроб опускали в могилу. Соловей — он так редко звал его по имени, Сильвестр, но так его вообще никто и никогда не звал — прожил светлую жизнь, и похороны не требовалось омрачать дурной погодой.       Батюшка слишком долго читал какие-то молитвы заунывным голосом. Хотелось только, чтобы это поскорее кончилось — боль на месте сердца была невыносимой, жжение по всему телу проходилось молниями. Когда-то давно, будучи ещё Кириллом Лазурное Пламя, он не жёг врагов — он испепелял их молниями, и на трупах оставались красивые линии. Как личная подпись, кто именно убил этого человека. Кирилл всё думал, что по всему его телу останутся такие же — линии, напоминающие реки на картах, такие же синие-синие, или красные, как настоящие ожоги.       Никто даже не задался вопросом, кем же он был, хотя, кажется, сын Соловья его узнал — они обменялись кивками. Совсем на него не похожий, высокий, видимо, пошедший целиком и полностью в мать, которую Кирилл никогда и не видел, только припоминал, как Соловей её описывал. Хотя волосы были его — немного кучерявые, тёмные, спадающие на плечи. Но этого было слишком мало.       Подходить к свежей могиле, к его сыну или даже оставаться рядом, когда все разошлись, он не стал. Ему нужно было возвращаться домой — лиловый смерч по-родному охватил его, избавляя от боли, излечивая силой, которую он не просил, но с которой успел сродниться.

***

      Он устал. Честное слово, он не мог словами даже выразить, как устал. Год, десятилетие, двадцать, тридцать. Соловей как знал, когда предлагал притащить из города кошку, что всё равно оставит после себя какую-то бесконечную тоску и невозможность жить дальше. Наверное, Алиса, как следует приложившая его своей жуткой ведьмовской магией, знала, что делала. Когда Кирилл не помнил и не знал, что такое дружба и живое общение, заключение сносить было в сотни раз легче. До Соловья он был уверен: и сотню лет, и тысячелетие легко просидит в этом замке, совсем изредка контактируя с людьми.       — Размяк я с ним, верно? — спросил он у Аэдона, пальцем поглаживая его по пёрышкам на груди. — Ты ведь тоже скучаешь, да? Но можешь найти второго такого дурного, а всё равно ко мне прилетаешь. Жалеешь меня так?       Аэдон общался странно. Он редко что-то показывал, только по острой нужде. Но даже в его присутствии было что-то, что не давало сойти с ума окончательно. Птица, которая всё понимала, просто не отвечала. Но по ней всё равно было видно, когда она не понимала чего-то, и тогда Кирилл пускался в пространные разговоры, объясняя каждую деталь. Когда ему показалось, что Аэдон недостаточно внимательно его слушает, Кирилл осознал одну простую вещь: он начал сходить с ума.       — Госпожа Алиса, — позвал он по додо-коммуникатору. — Если я отправлюсь спать на пару десятков лет, это же не помешает удерживать Армию Тьмы в границах?       — А? Кто говорит? Венти, ты? — с перебоями и жутким шипением спросил голос, совсем отдалённо напоминающий Алису.       — Это Кирилл, — отозвался он и поспешно добавил: — Из Нод-Края.       — А, дор-гой, — её слова едва удавалось разобрать. — Ты же альв, точно. Спи сколько хоче… если понадо… — снова недолгое шипение. — …разбужу. У меня тут…       Всё снова потонуло в помехах, но разрешение было получено. Кирилл не пил уже давно, не находя в алкоголе никакого спасения. Может, лет десять? Раньше про дату ему говорил Соловей, а снова заниматься точками, чёрточками и крестиками никаких сил не было. И сидеть в замке тоже было тяжело. Знакомство с таким искренним и горячим на голову Соловьём что-то надломило, и он мог только догадываться, какую неоценимую помощь оказала ему Алиса, вынув его сердце и закрыв от него же в жёсткую сталь фонаря с мутным стеклом. Кирилл вспомнил — д-р-у-ж-б-а. Слово, которое не откликалось раньше никак, было тяжёлой ношей для других, но не для него, появилось в его жизни снова спустя долгие шестьсот лет — и осталось в могиле около красивого храма в самом центре нашгородского кремля.       Он не был уверен, что так будет удобнее, но замок на него давил. Хотелось окопаться поближе к людям, но так, чтобы точно не нашли. Чтобы, если вдруг что случится, он был поближе именно к живым, не к мёртвым. Копая себе новый временный дом — земля была влажная, рыхлая, легко поддавалась лопате — он всё думал, не сделает ли ошибку, уйдя от мира на годы. Может, замок Кипумаки займёт новый хозяин, всё думал он, проверяя, крепко ли пристёгнут фонарь к ремню на поясе, и засыпая себя землёй.              Должно было стать легче.       Ему нравилось, что в этом можно было забыться. Хорошие альвы так не делали, но каждого из них жизнь рано или поздно приводила к могиле — или склепу, кому как нравилось. Возможно, близость земли, чтобы она была со всех сторон, помогали, а могильный холод успокаивал душу, позволяя потом встать, немного изменившись всё-таки. Он не знал — не пробовал раньше, принимал судьбу смотрителя замка, пока не начал оттаивать из того подобия льда, в которое его загнала Алиса. Хотя её он не винил, без этого он умер бы гораздо раньше, от тоски по тому, что мог никогда не почувствовать снова.       А потом — гром, но без ярких вспышек молний. Совсем как при Катаклизме, когда земля разверзлась. Сам Кирилл не видел, но слышал, и сейчас был уверен, что не меньше, чем второе бедствие обрушилось на его голову, вместе с землетрясением. А потом, откапывая себя ослабевшими пальцами, увидел, что всё кончилось — и только Аэдон громко кричал, мечась над ним из стороны в сторону.       — Хозяин дурной был, и птица под стать, — пробормотал Кирилл, с трудом поднимаясь. Он просто спал — без снов, но очень долго, чувствуя, что тяжело двигаться после стольких лет в фонаре.       Он и не знал, что Аэдон умел так громко и пронзительно кричать. Так, что даже земля дрожала, заставляя Кирилла вынырнуть из глубокого-глубокого сна, будто из пушки пальнули. Ещё и клюнул, когда Кирилл только поднялся из-под земли, стряхивая её с себя. Ему срочно нужно было помыться, потому что даже в уши, кажется, попали мелкие камушки, и он тщетно пытался вытряхнуть хотя бы их. А Аэдон настаивал, отлетал в сторону и тут же возвращался, заставляя идти за собой. Хотелось прыгнуть хотя бы на пару минут по погостам в замок, проверить, что с ним сейчас, но птица заставляла его идти следом.       Когда они шли уже с полчаса, поодаль показалась тонкая фигурка. «Это ребёнок» — с ужасом понял Кирилл. Совсем мальчишка, лет четырнадцать или пятнадцать — и так глубоко в мёртвых землях. Он мог помереть столько раз, что становилось страшно. Ещё и обнажённый, только на плечах, кажется, что-то было, издалека было не разглядеть, как накидка какая-то. Кирилл прибавил шаг, пока не стало ясно, что за спиной его были чешуйчатые крылья, которыми он прикрывался. И всё равно даже такой странный, но это был совсем юный мальчик. Возможно, всё же постарше четырнадцати, но совсем беспомощный и одинокий. Хотя Кирилл всё равно в любой момент был готов обнажить копьё.       — И-извините. А я… — он начал это звонким юношеским голосом, но быстро стушевался и добавил сильно тише: — Помогите, пожалуйста.       — Как ты здесь оказался? — настороженно спросил он, держа дистанцию хотя бы метров пять, чтобы успеть отреагировать.       — Я не знаю, — дрожащим голосом сказал он. — Я просто очнулся уже тут. Я не знаю, правда.       Ситуация откровенно была ужасной. Босой, без одежды, с шипастым хвостом и чешуйчатыми крыльями, сразу вспоминались все рассказы из библиотеки про драконов, которые осаждали замок Кипумаки в далёкие времена. Вести такого же домой было сродни безумию. Но это был совсем потерянный ребёнок, который неловко переминался с одной ноги на другую и, казалось, был готов расплакаться прямо сейчас.       — Как тебя зовут? — спросил он, надеясь узнать хотя бы крохи информации.       — Дурин, — тихонько ответил мальчик. — Тут люди, но они неправильные люди. Мне здесь страшно.       Это могло быть чем-то опасным, в голове так и стояли картинки возможного бедствия, о котором он думал совсем недавно. Мало ли что произошло за последние годы — десятилетия? Сколько он вообще спал? Кирилл никогда не был толковым дознавателем, но готов был прямо сейчас дотошно выспрашивать у мальчишки всё, что он мог рассказать. И только потом решить, убить на месте или отправить по погостам к людям. Вариант забрать его к себе даже не рассматривался.       Правда, ровно до того момента, пока Аэдон не пристроился на одном роге — Царь всемилостивый, у него рога были! — мальчишки. Обычно Аэдон знал, что делал, и раз он так настойчиво требовал помощи этому Дурину, то нужно было помочь. Или хотя бы для начала разобраться.       — Дай мне руку, — приказал Кирилл, стаскивая перчатку и протягивая ладонь вперёд.       Даже если мальчик — Дурин, что-то очень и очень знакомое — боялся его, что было немудрено, то послушался беспрекословно. Вцепился в его ладонь крепко-крепко, и его рука показалась обжигающе-горячей, но только очень грязной, будто он в земле повалялся. И лицо тоже было чумазым, а в волосах застряли комья грязи — хорошо хоть сухо было вокруг.       — Я тут очнулся, — пробормотал Дурин, рассматривая испуганно тёмную и пыльную комнату — когда-то Кирилл называл её своей опочивальней, даром, что и не спал в ней почти. — И люди вокруг, но не слышали меня. Только вы первый со мной заговорили. Извините… Я правда не понимаю. Простите.       Он всё говорил и говорил, едва не срываясь на плач — тоненький, волочивший за собой слишком длинный плащ, кутаясь в него, пытаясь прикрыться. Повторял одно и то же, будто слов других и не знал. И послушно шёл за Кириллом — бани у него не было, но водопровод, какие в богатых домах встречались даже во времена Белого Царя, был. Пусть и только с ледяной водой, благо, безо всякой там куувяки.       — Так, — оборвал его Кирилл, приведя в мыльню. — Сейчас отмоешься. Мыла нет, но хотя бы грязь смоешь. Потом разберёмся с остальным. Понимаешь, что я тебе говорю?       Наверное, последний вопрос стоило задать в самом начале — но Дурин поспешно закивал. Это был ребёнок — чуть постарше, конечно, чем ему показалось поначалу, может, лет семнадцать-восемнадцать, но детский испуг и мокрые щёки во влажной от слёз грязи делали его сильно младше. И крылья, конечно, куда же без них. Такие, что в размахе длиннее, чем рост Флинса, но очень компактно спрятавшиеся под плащом. Воду он набрал сам, в большую деревянную лохань, каким-то чудом не сгнившую за столько лет — наверное, из хорошей древесины, в этом Кирилл не разбирался.       — Сиди здесь, — слишком резко, сам удивляясь такому тону, сказал Кирилл, поспешно покидая комнату.       Надо было найти мальчишке одежду. И проверить скатерть, не отсырела ли за столько лет — от этого мог сильно портиться вкус еды. Но на первое время и так могло сойти, а потом стоило позвать Алису… Точно, Алиса!       — Госпожа Алиса, — Кирилл даже не стал тратить время, сначала пошёл к себе. И повторил громче, будто это на что-то влияло: — Госпожа Алиса!       Если её не было — что же тогда дальше? И сколько он успел проспать?       — Да, слышу-слышу, солнышко, — отозвалась почти сразу она, добавив чуть тише: — Нет, солнышко, не ты, тут другое солнышко. Да, конечно, ты моё главное солнышко, но есть несколько… Мама тебе потом расскажет. Что такое?       — Я… Проснулся, — запоздало отреагировал Кирилл. — Мне всё ещё следует стоять на службе у вас, госпожа Алиса?       — Да-да, дорогой, пока что решаю эту проблему, — отозвалась она и снова тише проговорила: — Нет, солнышко, это не папа. Папа сейчас занят, чуть позже увидимся с ним. Кирилл, отключаюсь, совсем времени нет!       Он даже не успел сказать ей о Дурине. Ничего сказать не успел, только узнал самое главное. Ничего не изменилось — и его будила точно не Алиса. Сколько же он спал?       — Извините, — пробормотал Дурин, которого трясло от холода, но он побоялся, кажется, кутаться в плащ. Только неловко продолжал прикрывать себя крыльями. — Я… Где я?       Кирилл посчитал себя последним мерзавцем. Алиса никуда бы не убежала — а мокрый ребёнок, который ещё и мылся в холодной воде, просто стоял и ждал его. Даже полотенца ему не взял, совсем забыв про это — поэтому сам же накинул ему на плечи свой плащ. Не так страшно будет, если промокнет — это было менее важно.       — Дурин, вы сейчас в замке Кипумаки, — прикидывая, чем бы волосы ему обсушить — взял только какую-то одежду, вот дурак — мерно произнёс Кирилл, осторожно обхватывая его плечо и подталкивая к выходу. — Я не знаю, как вы тут оказались, но здесь вы в полной безопасности. Не стоит бояться — я не причиню вам вреда и постараюсь помочь вам по мере своих сил.  Но мне бы хотелось знать, кто вы вообще такой.       — Я дракон, — тихо сказал мальчик, рукавом стирая капли воды с лица. — Извините…       Это было совершенно сумасшедшим чем-то — но не получалось ему не верить. Рога, очень гладкие, чуть повторяющие форму головы, крылья, сейчас спрятанные под плащом — и всё же он был больше человеком. Наверное? В этом Кирилл уже не был уверен. Его делом было только позаботиться о мальчике, хотя бы временно, а потом выпроводить к людям — всё остальное не касалось его.       Смотря на то, как настороженно ел Дурин, едва-едва обращаясь с вилкой и ножом, порой перехватывая порезанные куски мяса руками, Кирилл должен был подумать о будущем этого мальчика. Но слишком много вопросов крутилось в голове, а ещё — какое-то тяжёлое застарелое чувство отчаяния, с которым он, казалось, распрощался ещё ложась в свежую могилу. Тоска, разочарование, боль — всё не находилось нужного слова, им овладевало что-то, что не было ничем из этого.       — Простите, — подал голос Дурин, совсем тихо, будто боялся говорить. — А кто вы?       — Я… — в голове набатом прошлось старое имя — Кирилл Лазурное Пламя — и тут же всё утихло. Он теперь не был ни пламенем, ни лазурью — только Кириллом. — Моё имя Кирилл Чудомирович Флинс. Я смотритель и временный владелец этого замка.       — Красивое имя, — пробормотал Дурин, исподлобья глядя в ответ, совсем как дикий зверёныш. — А я Дурин. Дракон. И больше я ничего не знаю. Может, вы меня раньше знали?       Что-то такое было, где-то совсем на задворках памяти — в тех кусках, которые так и оставались мутными, не до конца прояснившимися. Кирилл всё пытался сначала припомнить по имени, но ничего подобного не всплывало в голове, словно эту информацию стёрли у него из памяти. Но стоило подумать о драконах — тех самых, которые раньше осаждали этот замок — как что-то начало проясняться.       — Дурин-Дурин, — тихо повторил он, всё силясь вспомнить. — Мондштадт. Тебе говорит что-то это название?       Дурин только непонимающе помотал головой — но Кирилл уже знал, где искать. Что-то такое было, то ли в старых сказках, то ли в действительности. Какая-то нечисть, не совсем дракон древности, скорее уж тварь, когда-то давно напавшая на Мондтштадт. Всё там кончилось хорошо, он это помнил, но не помнил, в чём была суть, только некоторые слухи многолетней давности.       А ещё — мальчишка, который плохо обращался со столовыми приборами и дёргался от каждого шума. Совсем юный, почти ребёнок, хотя на вид достаточно взрослый, чтобы нести за себя ответственность. И это было как подарок судьбы, запоздало понял Кирилл. Живое существо рядом с ним, которое останется хотя бы ненадолго рядом. Такая мелочь, которая бы не тронула его в первые шестьсот лет жизни в замке Кипумаки, но самое ценное, что могло упасть ему на голову после ухода из жизни Соловья.       — Дурин, если вы позволите, выскажу своё мнение. Я бы предложил вам временно остаться тут, пока вы не вспомните, что именно случилось с вами, — начал Кирилл, с трудом подбирая слова. Он очень осторожничал — вдруг его неправильно поймут? — В замке достаточно места, и вы не стесните меня. Выбор, конечно, полностью за вами, но я бы поостерегся выходить к людям сейчас. Они могут весьма нервно реагировать на некоторые ваши части тела.       — Части… Чего? — переспросил Дурин, так забавно растерявшись.       — Я склонен иногда к некоторой витиеватости речи, простите меня великодушно, — сказал Кирилл, извиняясь не от всего сердца. — У вас совершенно чудесные рога, я раньше такой красоты никогда в жизни и не встречал. А ваши крылья поражают своим размахом и внешней опасностью. Но люди склонны опасаться подобного великолепия.       Дурин даже рот приоткрыл от такого. Наверное, не стоило настолько тяжело разговаривать, но Кирилл очень уж хотел и отметить красоту крыльев и рогов, и предостеречь. Ещё и сделать это в мягкой форме, чтобы молодой человек — дракон? — не обиделся. И всё-таки немного перестарался.       — Оставайтесь здесь сколько хотите, — вздохнул Кирилл, прикидывая, что вообще делать с Дурином.       Самое базовое Кирилл мог дать подростку, оказавшемуся у него в замке. Одежда какая-то была: что-то принёс Соловей, оставив в своей комнате — тёплой, даже с печкой, а не как у Кирилла — а что-то удавалось стянуть с мёртвых. Обычно такие одежды были потускневшими, потерявшими цвет за многие и многие годы, большая часть — типовые, по форме своего времени. Но Дурин не жаловался. Приятным оказалось, что читать он умел — видел буквы и несмело их складывал в слова. Пробегался по буквам глазами, мог пересказать, но именно вслух читал неохотно, почти что по слогам, иногда очень надолго застывая. А Кирилл всё извинялся, что библиотека — единственное развлечение в этом замке. Некоторые книги были сложными, но он всё равно за них брался.       Самым неожиданным было, что Дурин боялся спать один. Просил зажечь свечу, остаться рядом с ним, и Кирилл делал это с превеликим удовольствием — сидел около него, осторожно поглаживая то по рогам, то просто по волосам, пока Дурин не засыпал под какой-то рассказ. Почти всё, что было в жизни Кирилла, всё, что он читал и вспоминал, приходилось смягчать, урезать ради нежной детской психики, для которого мёртвые так и оставались чем-то не совсем правильным.       Хотя больше его беспокоил не Дурин, а то, что чувствовал сам Кирилл. Когда он засыпал, каждый мёртвый ощущался им как что-то далёкое, удивительно-живое, но просочившееся под кожу — некоторые далеко, некоторые совсем рядом с замком. Он уже привык к ощущению тоненькой незаметной линии где-то далеко, как если бы на краю сознания постоянно крутилась какая-то мысль, не дающая покоя. И сейчас эта линия — граница, но не та, которую стерегла госпожа Алиса — чувствовалась слишком размыто. Словно линию, проведённую густыми чернилами, размазали по бумаге, выходя даже далеко за её края, пачкая стол, капая ими на пол, и это ощущалось слишком неправильно.       Кирилл сам ходил проверить, ночью, конечно же — и так оно и было, как в его представлении. Мертвые, которых стало в разы больше, которые уходили сильно дальше, чем обычно, и полное отсутствие людей. Несколько заброшенных деревень с покосившимися домами, которые когда-то давно стояли сильно дальше от границы, и теперь Бездна захватывала себе всё больше территорий. И с этим надо было что-то решать.       — Малыш, ты же знаешь, где нынешний царь сидит, верно? — погладив пальцем Аэдона по клюву, спросил Кирилл. — Отнеси ему, пожалуйста, вот это. И дождись ответа.       Он вручил тогда Аэдону сложенную в несколько раз бумажку — стандартное приветствие к государю соседней страны, напоминание о старой дружбе с Соловьём, о ситуации на границе. Прилетел Аэдон тем же вечером, но без ответа. Только очень возмущённый, даже отказывающий показывать, как выглядел новый царь — хотя поглядеть хотелось. И Кирилл немного отложил это дело до лучших времён — может, Алиса посоветует что-то попозже. Такая ситуация же явно сложилась не за один день.       — А можно вы мне сегодня просто на ночь почитаете? — застенчиво попросил Дурин вечером, потупив взгляд. — Мне нравятся ваши истории, но я тут нашёл интересное…       Интересным оказалось тяжелейшее для Кирилла чтиво — основы алхимии за авторством Рейндоттир. Эта книга была поновее остальных, её принесла ещё Алиса, пополнив немаленькую библиотеку замка. Кирилл, который предпочитал всю свою жизнь лёгкие романы, сборники стихов и поэмы, впадал в ужас каждый раз, когда видел что-то настолько же тягомотное, изобилующее технической терминологией. Оно просто было неподвластно ему, и хотелось держаться от этого подальше, но если Дурин просил, ему почти невозможно было отказать. Особенно сказывалось, что обычно он ни о чём и не просил — скромнейший юноша. Признаться, Кирилл бы заснул ещё на первой странице, если бы спать ему было так же легко, как и в прошлой жизни, но Дурин слушал с интересом. Даже бодрствовал дольше обычного — хотя и так взял привычку ложиться за полночь.       — А можно мне потом будет чем-то таким же заниматься? — попросил — уже второй раз! — тихонько Дурин, когда они дошли до описаний алхимических элементальных реакций. — Там же ничего опасного, кажется.       — Конечно можно, — тут же ответил Кирилл, проводя свободной рукой по волосам Дурина. — Я сам в этом не силён, читал только кое-что, но давай посмотрим, может, среди моих камней затесалось что-то… Как там было…       Он поспешно начал перелистывать — где-то же он подобное видел, что-то про камни, наполненные чем-то там вместе с чем-то ещё.       — Материальные вместилища элементальной энергии, обитающие в обычном мире, — скромно подсказал Дурин. — Я её читал уже, но мне она очень нравится просто.       Ровно до этого момента Кирилл воспринимал Дурина ребёнком. После этого уже не мог, прислушиваясь к тому, что он мог неожиданно сказать. Говорил он редко, больше слушал, и всё хотелось вытащить из него какие-то мысли, рассуждения. И вышло только если поступать совсем по-плохому, если не сказать, что грязно.       — Я думаю, что алхимия весьма бесполезная вещь, — добавив в голос немного пренебрежения, бросил Кирилл, краем глаза наблюдая за Дурином, делая вид, что пейзаж за окном — мёртвые травы и мёртвые деревья — увлекал его больше.       Дурин сначала покраснел, нахмурился, будто пытаясь сдержать в себе все слова. И не выдержал — разразился целой лекцией о том, какая же на самом деле полезная алхимия. Это было сбивчиво, он порой перескакивал с темы на тему, но под конец разговорился. До этого он столько слов подряд вообще не говорил, и Кирилл только опёрся о свои ладони, поставив локти на стол, и умиротворённо слушал.       — Но ведь легче купить какую-то вещь, чем создавать её, тратя кучу энергии, — с улыбкой подлив ещё масла в огонь, сказал Кирилл, чувствуя что-то очень забытое и тёплое.       Так, наверное, чувствовалась с-е-м-ь-я.       — Ты такое чудо, Дурин, — высказал он своё мнение после того, как ему принялись доказывать, что иногда создать что-то — единственный выход.       Только Дурин скучал. До невозможности часто, пытаясь не подавать виду, выходя на долгие прогулки вместе с Кириллом, занимающие по несколько часов, послушно учась драться копьём, а потом и мечом, но скучал. Было ясно, что здесь он совсем ненадолго, и от этого становилось тоскливо — Кирилл знал, что однажды он уйдёт, но надеялся хотя бы на десяток лет побыть рядом с кем-то тёплым.       — Можно мне выйти к людям? — без особой надежды, только с печалью в голосе, спросил Дурин, даже не смотря на Кирилла. Будто и так понимал, что ему откажут.       — Это опасно, — отозвался тот. — У тебя рога, крылья и хвост. Они слишком приметны.       — Я знаю, — ответил совсем хмуро Дурин, укладываясь на свои руки и смотря просто в стену. — Но мне очень хочется. Хотя бы разочек.       Кирилл мог позвать Алису — но она ведь даже если откликнется сразу, то придёт через год-другой. А нужно было сейчас. И никак нельзя было надолго покидать замок — он точно знал, что случится что-то плохое. За те полчаса, на которые он вышел ради похорон Соловья, его бесконечно дёргало, как в моменты, когда умирали люди. И даже проверить тогда не смог толком, не чувствуя, где именно проливалась кровь. Его максимумом было сбежать на пару секунд, пока Бездна не поймёт, что никто её не сторожит.       — Давайте мы с тобой немного подождём, — предложил Кирилл, чувствуя тревогу и за себя, и за Дурина. — Мы подыщем тебе что-то, чтобы можно было скрыть все твои особенности. И совсем ненадолго, на час или два, не больше.       — Правда? — недоверчиво спросил Дурин, поднимаясь. — Совсем можно будет? И в город тоже?       — Только если пройтись по окраине, — неохотно уступил Кирилл, припоминая, где вообще была церковь, к которой он переносил каждый раз Соловья. Кажется, ближе к центру города, но сходить туда ночью не помешает, чтобы хотя бы осмотреться.       — Большое спасибо, господин Флинс, — вскинулся Дурин, подавшись вбок, с явным желанием обнять, но очень быстро остановился в неуверенности.       — Иди сюда, солнышко, — мягко сказал Кирилл, притягивая его к себе и прижимая к своему плечу. — Я прекрасно понимаю, как тебе здесь скучно. Если ты будешь осторожен, то и в город можно будет, и ещё куда-то. Ты же не можешь сидеть тут вечно, тебе однажды захочется уйти насовсем, и ты должен будешь быть готовым к этому.       — Хочу всю жизнь с вами жить, — пробормотал Дурин, стыдливо пряча лицо в его плече. — Всё, что вы говорили и что я читал… У вас точно лучше всего.       — Давай научу тебя по погостам прыгать, и вернёшься сам, хорошо? — предложил Кирилл. — Ты смышлёный мальчик, у тебя всё получится, ты же знаешь?       — Спасибо.       Собирал Кирилл его как на войну, не меньше. Перебрал вообще всё, что было в замке, перерыл каждую комнату, но нашёл плащ нужной длины и ширины. В нём даже казалось, что у Дурина плечи чуть шире, чем были на самом деле, только вот никак не приходило в голову, что делать с рогами. Все шапки были узковаты, и в них никак не удавалось засунуть рога так, чтобы шапка выглядела нормально. Только нашёл отрез ткани небольшой, бывший то ли фартуком, то ли накидкой, и смог вырезать из него большой квадрат — а потом повязал на голову Дурина, подвернув немного края.       — Ну вот, уже похоже на что-то пристойное, — заключил Кирилл. — Ты просто как куколка в этом, невероятно красиво. И людям в глаза бросаться не должно, кажется.       — Точно всё хорошо будет? — с тревогой спросил Дурин, поправляя немного косынку, чтобы не давила так сильно на подбородок. — Я совсем ненадолго, да?       — Да, на час, — подтвердил Кирилл. — Возвращайся сразу, если тебя что испугает, хорошо? Обратно всё же попроще, может, и не с кладбищенской земли выйдет.       — Я попытаюсь, — пообещал Дурин, поправив косынку ещё раз. — Тогда отправляюсь?       Был бы Кирилл человеком, перекрестил бы его напоследок. Или напутствовал словами «с Богом», но решил не говорить ничего — Боги были так давно в его жизни, что сейчас о них вспоминать и не стоило. Дурин же обернулся лиловым вихрем, и оставалось его только ждать. И часа не прошло, как вернулся — если туда, в город, лучше было именно на кладбище, по-другому мёртвые и не пускали нормально, то вот обратно можно было откуда угодно. Кирилл подозревал, что дело было даже не в Бездне, а в том, что эти места сложно было обойти, не натолкнувшись хоть на чьё-то захоронение.       А потом снова прилетел Аэдон.       — Привет, малыш, — сказал Кирилл, подставляя руку, чтобы соловей уселся на неё. — Давно ты у нас не был, мы по тебе скучали.       Но соловей не стал церемониться — сразу полез под ворот, как всегда было, когда он хотел что-то показать. И показывал, весьма размыто, кажется, какую-то улицу, где полно людей было, тоже смазанных, но одно лицо было невероятно чётким.       — Ты зачем мне соль на рану сыпешь? — мягко спросил Кирилл, и айкнул от того, что его ущипнули клювом прямо за шею. — Ты к чему Соловья вспомнил? Годовщина какая?       Аэдон едва ли не выскочил из-под ворота. По птичьим меркам он был весьма артистичен — взвивался, а потом камнем падал вниз, раскрывая крылья уже у земли, в невероятном возбуждении пытаясь что-то донести. А потом уселся на стол и стал усиленно вертеть головой.       — Вспомнил про Соловья что-то? — снова помотал головой. — Не про Соловья? — Аэдон постучал клювом по столу. — А про кого?.. Ладно, нет, секунду.       Кирилл никак не мог сформулировать вопрос. А потом понял, какой же он глупый — лицо было Соловья, это точно, буквально копия его, но вот волосы были сильно светлее. И так, наверное, даже было лучше — почти белые, цвета, какого у людей и не бывало, лишь у Белого Царя он такой видел. А потом Аэдон вновь забрался ему под ворот, снова что-то показывая. Он, оказывается, провёл целую разведку — показал и со спины этого мальчика, и сбоку, и где-то в царских покоях.       — Это не Соловей, — утвердительно сказал Кирилл. — Потомок его какой-то?       Аэдон замахал крыльями, щекоча шею — кажется, Кирилл попал в самую точку. Так удивительно было — один в один же Соловей, только светленький, даже скорее блеклый. Не хватало какого-то яркого росчерка в его внешности, и одет был так серо, что никакого царевича, если род Соловья ещё был у власти, признать бы не вышло. Но уж больно похож был. Первой же мыслью было его попросту украсть, оставить у себя как молодую копию того, кто спать ему спокойно половину столетия не давал. Но эту мысль нужно было ещё обдумать — ведь нельзя же так просто украсть царевича другой страны.       Или можно?       — Возможно, — вздохнул Кирилл тем же вечером, топя взгляд в чашке с водкой, — у нас в скором времени появится гость.       — Гость? — непонимающе переспросил Дурин. — Ваша эта… Госпожа хранительница?       — Госпожа Алиса? — уточнил Кирилл и тут же сказал: — Нет, она не даёт о себе знать уже давно.       Он намеренно умолчал, что даже не пытался связываться с ней вновь. Хотелось хотя бы на время утаить существование Дурина от неё — да и вряд ли она не знала, что творится в её же замке, верно? Сейчас гораздо более важным казалось разобраться с этим неправильным царевичем, как две капли воды похожим на Соловья.       — Я узнал одну новость, — задумчиво сказал Кирилл, ведя пальцем в перчатке по краю чашечки. — Пока ещё не знаю, как всё обернётся, но, возможно, нам понадобится временно приютить у себя у одного человека. Я ещё не уверен, как и когда, но, вероятно, он останется у нас жить на пару месяцев.       Кирилл оценивал себя трезво: у него были недостаточно сильная воля и море эгоизма, чтобы отказаться от молодой версии Соловья.       — Говорят, его женить будут, — с удивлением сказал Дурин, вернувшийся с рынка. — В городе только об этом говорят, что ему нужно будет стрелу запускать, а в чей двор она упадёт, на той и женят.       — О, это старая традиция, — припомнил Кирилл. Конечно, он всё это рассказал Дурину, пусть и без особых подробностей. — В основном, правда, в сказках встречается, а ещё Белый Царь подобное проворачивал, когда был недоволен кем-то из слуг. Одного даже на луже грязевой поженить умудрился…       — Это как?       Кирилл тихо засмеялся — конечно, Царь потом разрешил развод, но бедолага успел и свадьбу с лужей спраздновать, и даже каким-то образом в своих покоях её поселить. Даже столь дурные приказы Царя не обсуждались, так что злить его не любил никто.       — Я надеюсь, что свадьба будет красивой, — с легкой печалью — ещё одна загубленная браком красота — сказал Кирилл.       — Так я не дорассказал! — воскликнул Дурин. — Говорят, ему для этого золотую стрелу выковали, тяжеленную, размером с два локтя, представляете? И как он её дострелит только?       — Стрела… — повторил Кирилл за ним, задумываясь.       Стрела — предмет. Обычная вещь, пусть и из золота, хотя в том, что она была чисто золотой и такой длинной, он всё же сомневался. А обычные вещи очень легко поддавались влиянию разного толка. И даже что-то подобное можно было провернуть, обратившись к Бездне — он это читал ещё в книгах, принесённых Алисой. И всё же Дурин был прав — алхимия была порой незаменимой.       — Надо будет кое-что сделать, — подвёл итог Кирилл. — Я тебе потом покажу в книге кое-что, кажется, у госпожи Рейндоттир это было написано. Посмотрим, сможешь ли повторить.       — Если у госпожи Рейндоттир, то смогу, — скромно пообещал Дурин. — Она такая умная, такие вещи пишет! Я всё уже по десять раз перечитал!       — Вот и посмотрим, как твоя алхимия работает, — удовлетворённо заключил Кирилл.       Договориться с Аэдоном было несложно. Только стоял вопрос, сможет ли он дотащить такую тяжёлую вещь, предварительно умыкнув её у владельца — он толковал с ним, едва-едва понимая, что соловей показывал, не меньше часа. Всё пытался пояснить, что было нужно. Но уже на следующее утро пришлось идти к церкви — Дурина в такую рань было не добудиться, чтобы отправить его — и ещё в самую темень забирать стрелу, прикрытую опавшими листьями. Чудесная птица, Кирилл всё не мог нарадоваться, какое наследие, помимо дурацкой печатки, что не имела никакой ценности, оставил ему Соловей. И вдвоём с Дурином, которого пришлось-таки растолкать, колдовали над стрелой, чтобы Аэдон доставил её обратно.       — Я его видел! — довольно воскликнул Дурин, вбежав в комнату. — Красивенький, ужас просто!       Он ходил на рынок едва ли не каждый день — всё высматривал царевича, который захватил все его мысли. Ему, кажется, было даже интереснее, чем Кириллу. Шутка ли, самый настоящий человек, который будет жить у них дома.       — Так ужас или красивенький? — с улыбкой спросил Кирилл — то, что показывал Аэдон, говорило лишь о том, что это была молодая копия Соловья.       С появлением в его жизни Дурина стало немного легче. Если он и вспоминал Соловья, то скорее с тихой доброй грустью, как что-то, что было ещё тогда, в прошлой жизни. Тяжесть на сердце ещё была, но очень быстро заполнялась нежностью к Дурину, который сейчас стал всем его миром. Кирилл уже знал, что однажды, когда тот уйдёт, он снова ляжет спать до следующего происшествия, но больше не сможет оставаться в одиночестве. И вот, когда появилась буквально копия Соловья — это могло стать хорошим подспорьем для выхода Дурина в мир обычных людей. Царевич в друзьях не даст ему сгинуть, и это был максимум, который Кирилл мог сделать для него.       — Хорошенький, — немного подумав, сказал с улыбкой Дурин. — Он на меня ещё так смотрел, что я даже сначала подумал, что косынка съехала. Правда, он со мной никуда не пошёл, но я ему, кажется, понравился. Хорошо, правда?       — Да, просто чудесно, — кивнул Кирилл. — Придётся подождать немного. Лучше бы ты проследил за стрелой, но совсем неясно, на каком кладбище он будет. Предполагаю, что где-то неподалёку от центра, а там церквей с кладбищами не очень много. Могу одно или два припомнить… Стрелять наверняка будет на улице с домами бояр, так что вряд ли ошибёшься. Но Аэдон будет где-то недалеко, постарается найти тебя, хорошо?       Он был до самого последнего мгновения не уверен, что всё получится. Даже подумал, что стоило бы перенести царевича сразу в его временную спальню — бывшие покои Соловья — и долго над этим думал. Познакомиться с ним хотелось до ужаса, но больше хотелось не пугать вот так с ходу. Ему и Дурина будет достаточно поначалу.       Кирилл уже видел Иллуги. Аэдон показывал, но всё равно это нельзя было и сравнить с тем, как он выглядел вживую. Копия, будто слепок сняли с ещё живого и молодого Соловья, но совсем капельку подправили. На волосы он и внимания не обратил — светлые и светлые, не велика потеря — а вот на родинку смотрел, стараясь не выказать разочарования. Её хотелось стереть, исправить то несовершенство, которое привнесла природа коричневой точкой у него под глазом.       Он нёс какую-то высокопарную чушь, которая лилась сама — что-то из прошлой жизни, говорил, даже не думая, лишь рассматривая. У Соловья были такие чудесные густые волосы, а у Иллуги — короткая причёска, которая даже близко не кудрявилась. Только уже когда совсем переборщил с комплиментами, понял, что говорить такого не стоило и в более старые времена, когда церковь ещё не так сильно наседала. Могли понять весьма превратно, но всё же не сказал совсем уж лишнего, с удивлением замечая, как Иллуги краснел. Даже родинка на фоне этого терялась, а в груди дрогнуло то, что было забыто за давностью лет. Не влюблённость, конечно, нет. Узнавание, как будто встретил старого-старого знакомого, с которым виделись редко, а встретились на другом конце мира. Воспоминание не о другом, уже умершем, человеке, а о хороших временах.       С ним было… Трудно. По-другому Кирилл не мог описать, но и не ожидал, что будет легко. Он помнил буйный нрав Соловья, и ожидал каждую секунду, что на него набросятся с кулаками, будут кричать, ругаться. Но Иллуги был… Вежливым, спокойным, он очень напоминал тех тонких юношей, с которыми так давно крутил романы Кирилл, ещё при дворе Белого Царя. Как-то так Соловей и описывал своего сына. Если бы Кирилл не знал, что перед ним его далёкий потомок, и прошло уже больше шестисот лет, с лёгкостью поверил бы, что перед ним родной сын Соловья. Так причудливо порой выворачивались родственные связи, что он и глазам поверить не мог.       Возможно, у Иллуги даже было то, чего не доставало его предку — сдержанности. Он был предельно вежлив, хорошо воспитан, но слишком уж зажат — тот минус, который был простителен. А ещё, вот уж поистине соловьевская черта, — упрям был, как баран. Отказывался даже от крох информации, считал свои идеалы верными, был предан и царю, и Куутар, но готовый смиренно сидеть на одном месте, принимая свою судьбу.       — Как он тебе? — без особых надежд спросил Кирилл, больше думая о том, как собрать своё первое впечатление воедино.       — Странный он, — отозвался Дурин, отрываясь от книги, которую держал на коленях. — То шугается, то спокойный. И вас, кажется, боится.       — Это вполне логично, что он боится существа, которое так бесцеремонно его украло, — мягко сказал Кирилл, потрепав Дурина по волосам, почти не задевая рога. — Я буду очень рад, если вам удастся подружиться. Ты самое светлое существо, что я когда-либо встречал. Он немного пообвыкнется и вы сможете начать общаться лучше.       Дурин слишком очевидно тосковал. Поводов своровать Иллуги было так много, что Кирилл даже не задумывался, когда увидел его глазами Аэдона. И даже если не выйдет с границей — это могло стать началом хорошей дружбы.       Кирилл слишком хорошо понимал, что ему едва ли удастся свести хоть сколько-нибудь близкое знакомство с Иллуги. Говорить о тех нежных чувствах, что они с Соловьём испытывали друг к другу, и вовсе не стоило. Но если он мог дать это Дурину, то это затмевало все минусы, и можно было побыть настоящим злодеем, сидящим в сердце тьмы. Это не значило, что он сдастся, совсем нет, но всё равно это было менее важно, чем Дурин. А потом — будто вернулся Соловей, просто обвалявшийся в извести, которая окрасила его волосы в белый. Когда он сам переоделся в его одежду, что лежала в шкафу сотни и сотни лет, Кирилл дар речи поначалу потерял. И всё пытался смахнуть подальше надежду, что вот-вот можно будет крепко его обнять, всего на секунду, после долгой-долгой разлуки, длиной в десятилетия. Только смотрел Иллуги на него всё ещё волком, хотя Соловей уже шёл бы в рукопашную драку, даже если бы знал, что победителем из неё не выйдет. И — настоящее чудо, Кирилл и не наделся такое увидеть никогда — ярко краснел, выслушивая комплименты. После этого Кирилл был готов говорить их бесконечно, при каждой встрече находя всё новые и новые слова, обороты, чтобы расписать, какой же на самом деле красивый был Иллуги.       — Нельзя такое говорить. Я не девка какая-то, чтобы мне такое говорили, понимаешь?       Так странно было слышать и видеть Соловья, который говорил совсем странные вещи. Тот в ответ слова о его красоте мог только хохотнуть, сказать что-то колкое в ответ, но никогда не злился. Тем яснее было, что перед ним совсем другой человек, похожий только внешне, и это немного удручало. Возможно, познакомься они при иных обстоятельствах, и Иллуги вёл бы себя так же, но по-другому Кирилл и не подступился бы к нему. Хотя и слова его не были такими уж неприличными, что всё больше наводило на мысль, что совсем уж строго у людей стало с обычными вещами.       Кириллу всё казалось, что он бился о запертую дверь, закрытую на десяток засовов. Ему нужно было совсем немного больше разговоров, ещё хотя бы каплю информации. Иллуги был внешне — копия своего предка, но характер оказался совсем иным. Хотелось расколупать его, понять, что лежало внутри, хоть как-то вытащить наружу его настоящего. Даже так было ясно, что с Соловьём общего у него разве что внешность, да и та с маленьким изъяном, что делал его только лучше. Образ старого друга никуда не девался, но даже на секунду не удавалось забыть, кто стоял перед Кириллом. Не реинкарнация, даже близко не похожий человек, но всё-таки человек — невиданная редкость в этих краях. И, видя настоящего человека, он вёл себя так глупо. Дарил подарки, бессонными ночами из раза в раз крутя в голове камни, которые у него были, пытаясь представить, что можно подарить. Признаться, уже сейчас он мог отдать Иллуги каждый камень, лишь бы сыскать хотя бы каплю его благосклонности. Остановился на жуткой пошлости, какая вполне подходила его предку, но не Иллуги, серёжке — как крест, ему же нравятся кресты, наверное? Но такая алая, яркая деталь в пику невероятной серости во внешности этого юноши, должна была завершить то, чего не дала ему природа. Если у Соловья она скорее подчёркивала бы его залихватский вид, острый характер, то Иллуги… Ему она просто безумно пошла бы. От самого себя Кирилл не скрывал — просто хотел отдать ему то, что предназначалось его предку.       Любые дары Иллуги принимал неохотно, будто считал обязанным расплатиться за них. Хотя Кирилл делал подарки от всего сердца, лишь желая сделать лучше. Молодой человек такой чудесной красоты — даже если отстраниться от того, как он всё же был похож на Соловья — и даже родинка его ничуть не портила, и не выходило не думать о ней. Какой-то месяц, этого срока было столь мало, чтобы почувствовать хоть какую-то сердечную привязанность, но Кирилла словно верёвкой какой опутали, пытаясь протащить его по земле лицом и привязать к Иллуги. Он не понимал этого, не чувствовал, что хоть на какую-то привязанность имел право — но всё равно даже не старался скрывать улыбку, когда видел его.       Это было что-то другое. Не Соловей, хотя, конечно, близко, но только внешность. Её Кирилл редко ставил на первое место, имея определённый типаж, никак не похожий на них двоих. Ещё когда он был хотя бы формально свободен, всю свою жизнь отдавая за идеалы Белого Царя, он видел себя только рядом с женщиной и мужчиной, отдалённо похожими на него. Лёгкие, воздушные, такие, что хотелось обернуть их в самые тончайшие ткани, наблюдать за ними как за произведениями искусства. И всё же чего-то в них каждый раз не хватало, они наскучивали. Даже предположить, что ему понравится кто-то по типу Соловья или даже Иллуги — признаться, очень близко к тому идеалу, что выстроил для себя за долгие годы Кирилл — не удавалось и помыслить.       Он никак не мог разобраться, что это было. Ему казалось, положи он своё сердце в одной комнате с Иллуги, оно само начнёт ползти по направлению к нему. А потом, в совсем каком-то простом диалоге, всё встало на свои места. Они обсуждали что-то совсем неважное — хотя из важного в жизни Кирилла был один лишь Дурин, который тоже однажды уйдёт — про ритуалы, которые никто тут и не проводил. Нет, Ротванг, наверное, чем-то подобным и занимался, но очень и очень давно.       — Нет, вы не можете так просто промолчать. Какие ритуалы вы тут проводите?       Иллуги был человеком, который знал, во что он верил. При всей своей внешней мягкости, он хотел стоять на своём, умел говорить сурово, серьёзно.       В этот момент то, что было вместо сердца у Кирилла, дрогнуло в первый раз совсем по-другому, не как с Соловьём.       Кирилл хорошо помнил, как показал Соловью своё сердце. Это было почти так же, только ничего, кроме вежливой улыбки он не получил, даже не стал предлагать потрогать — а Иллуги смотрел на него без скрытой брезгливости, скорее с лёгким интересом. Сам Кирилл и не знал, на что надеялся в целом: молодого царевича будто бы отвращало всё, что хотя бы косвенно было связано с Бездной, но сердце ему почему-то понравилось. Ни с чем другим этот интерес, так заметный в его живом взгляде, спутать было невозможно. Сама суть Кирилла, его пламя, заточённое в фонарь, были в безопасности, он был уверен. Защёлка поддавалась не просто так, а только ему самому, над этим слишком хорошо поработала Алиса, чтобы по-настоящему бояться за него. То, что планировалось как доверительный жест, попытка хоть как-то показать, что он настроен дружелюбно, обернулась самым настоящим провалом.        Иллуги смотрел на его сердце, он не пытался отвести взгляд, а только любовался им с таким явным непониманием, что Кирилл даже дыхание затаил тогда. Он видел, как совсем незаметно Иллуги подался вперёд, поближе к сердцу, как опирался одной рукой о стол, прикипел к нему взглядом. Кирилл воочию увидел, как его пальцы, конечно же без перчаток, скользят по его сердцу, касаются чуть влажной тёплой плоти, как Иллуги качает его в руках, устраивая между ладоней, что сам хотел вложить его в эти ладони. Он хотел сам руку поверх руки Иллуги положить, направить её туда, где ей стоило быть, дать почувствовать, какое оно, чтобы он даже немного его сжал, ощущая сердцебиение. От одних этих мыслей даже то, что заледенело в его груди, хотело отозваться на это прикосновение, пока ещё жившее лишь в его фантазиях.       — Хотите потрогать? — спросил всё-таки Кирилл.       В этот момент он и не понял ещё, что пропал насовсем. И дело было совсем не в Соловье, не во внешности, даже не в резких словах, которые Иллуги так старался произносить реже, только когда совсем злился. Даже не в командном тоне, которым он разговаривал, убеждённый в своей правоте. То, как Иллуги водил пальцами по его сердцу, очень осторожно, будто не он хотел его сжечь, заставляло из самых глубин тёмной души Кирилла подниматься желанию ответить чем-то таким же, руку запустить под его кофту. Чувствовать пальцами рёбра, за которыми тоже билось сердце, пусть и обычное, человеческое. И его не оттолкнули — по крайней мере, не так сразу, как он думал, позволяя совсем немного ощутить под пальцами биение.       Тем непонятнее было, почему на следующий день всё так изменилось. Это был тот же Иллуги, который с порочным интересом касался его сердца, это был всё тот же Кирилл, чьё сердце трогали — но между ними появилось не взаимопонимание, чувство единства, совместного участия в очень интимном моменте, а что-то другое. Как если бы вчера Иллуги, поддавшись своим непристойным мыслям, совершил что-то лишнее. Кирилл мог это понять, но сам половину ночи вспоминал пальцы на своём сердце, которые так осторожно скользили, что можно было представить, как они касались бы и в других местах. Он и представлял, заперев дверь на ключ, прикрыв глаза и касаясь себя сам, медленно мастурбируя, сам оттягивая конец.       Кирилл так давно просто не трогал себя, даже забыв, как это бывало приятно. В голове не было никаких образов из старой жизни, которые возбуждали бы ум и тело достаточно, чтобы ему захотелось полежать немного, неспешно касаясь себя в местах, где должен был касаться кто-то другой. Раньше такие люди точно были, в голове оставались обрывки воспоминаний чьих-то рук, губ, рта. В одиночку это воспринималось, наверное, по-другому, когда он немного надавливал на низ живота, чуть царапая ногтями кожу — приятная лёгкая боль, не больше, дающая ощущение чего-то живого. Так многое он упустил, за столетия не предаваясь подобным наслаждениям, а сейчас, увидев своё сердце в чужих руках, словно вспомнил.       Хотелось, чтобы нежные руки Иллуги так же касались его — изучали, поглаживали, опасаясь надавить сильнее, и чтобы Кирилл сам показал, что с ним так можно. Что его можно немного дёрнуть за волосы, смять под пальцами кожу, щипая немного её, где-то укусить, оставляя красноватый след. В голове был только один Иллуги, который не побрезговал коснуться его, засунул руку ему под рёбра, прощупал там всё, пусть даже и не касался напрямую. Сразу вспоминалось и то, как очаровательно он краснел, как нерешительно смотрел поначалу на сердце — на этой мысли Кирилл сильнее сжал член, немного ускорив руку на нём — и как под его собственной рукой чужое сердце билось быстро-быстро.       Наверняка под его руками без одежды Иллуги бы вздрагивал от холода, пытаясь поначалу, пока руки Кирилла не согреются, уйти от прикосновения. Воображение захватила картинка красных щёк, о которые и обжечься, казалось, можно, но потрогать хотелось вообще везде. Коснуться большим пальцем родинки, плоской, совсем не выступающей — только тёмно-коричневое пятнышко, которое неощутимо будет, и в этот момент поцеловать его, надавить с силой языком на губы, заставляя открыть рот. Иллуги непременно должен будет издать перед этим тихий выдох, едва слышный, но с тёплым дыханием на губах Кирилла. Он всё думал, что мог бы сделать с этим ртом, узкими губами, как хорошо его пальцы смотрелись бы на них, сразу два — указательный и средний, чтобы можно было совсем чуть-чуть надавить, и Иллуги приоткрыл бы рот, позволяя скользнуть ими внутрь.       Мысли скакали от одной к другой бесконечно, он думал о губах, а потом сразу же вспоминал о шее, до которой тоже порой добирался румянец. Потом возвращался к пальцам, где бы они могли быть, и в эти моменты невольно начинал двигать ладонью по члену быстрее. Он всё представлял и представлял, совершенно разные вещи, надеясь, что хоть одним глазом сможет увидеть голые плечи Иллуги или, может, его торс, если кофта немного задерётся. В своих фантазиях Кирилл проделывал с ним всё, что мог вспомнить, до чего мог дотянуться в закоулках своей памяти, всё оттягивая и оттягивая конец, не давая себе кончить слишком быстро. Насладиться этой фантазией, которая могла не повториться уже никогда в жизни, а потом постараться не забыть. Возможно, думал Кирилл, Иллуги бы позволил не только пальцами поиграться с его языком, но и, может, провести членом по губам, щеке, если он позволит… На этой мысли он даже не успел остановить себя, рука просто сорвалась сама, за несколько движений позволяя кончить. Кирилл только голову вбок повернул, глуша тонкий и тихий стон в подушке, и желая продлить этот момент удовольствия.       Кирилл никогда не был склонен путать свои фантазии с явью, умел держать лицо достаточно, чтобы не выдать себя с головой в первую же встречу, но всё слишком изменилось. Он с тоской думал, что после оргазма это желание уйдёт — не чувствовал ничего такого сотни и сотни лет, так почему это должно измениться? Поутру Иллуги не просто делал вид, что никогда не касался его столь интимно, пусть и только трогал сердце, которое и не было уже его частью. Теперь он просто делал вид, что Кирилла не существует. Это было ударом — он мог понять, если бы так было с самого начала, но неужто это было для человека, воспитанного в строгих рамках религии, настолько сильным ударом?       А вот для Кирилла ударом стало то, что он мог потерять это странное чувство — не влюблённость пока что, для этого ещё нужно было время, но необъяснимую привязанность. Когда они не виделись с Иллуги, он со всех сторон пытался это крутить в голове, и не мог понять, какое новое чувство у него появлялось. Это было сразу и необходимостью хотя бы иногда найти Иллуги взглядом, словно убедиться, что всё хорошо, и беспокойство, когда он был где-то не на глазах. Очень неясное собственничество, мешающееся с похотью, стоило Кириллу лишь остаться наедине с собой, вспоминая какие-то детали. И трижды проклял уже свою идею забрать себе в замок Иллуги, потому что так просто отпустить его теперь не выйдет — хотя бы пока он не разберётся, что с ним такое случилось.       Как Кирилл понял из разговоров с Дурином, это только у него была проблема с Иллуги. Но это можно было понять — Дурин мог украсть любое сердце, даже не прикладывая к этому усилий. Он был непосредственным и неловким, он вызывал у людей желание о нём позаботиться, забрать к себе и до конца веков помогать ему освоиться. Кирилл, например, не устоял — и периодически рука тянулась к додо-коммуникатору, чтобы поговорить с Алисой, спросить совета, но эгоизм не давал этого сделать. Даже Иллуги, ярого противника любой нечисти, смог к себе расположить. И даже не удивительно было, что именно из-за Дурина они заключили шаткий мир, от которого немного легче на душе стало. Одно удовольствие было любоваться на Иллуги, когда он был на взводе — ещё чуть-чуть и кинется в драку. Его можно было бы остановить, удержать за руки, чтобы они были близко-близко, и Кирилл в этот момент понял, что эта фантазия ещё долго будет преследовать по ночам.       — Я расскажу вам, что происходит у нас, а вы донесёте это до отца. Даже если у вас не получится, вряд ли вашу голову за это отрубят, верно? И с вами он хотя бы поговорит.       Кирилл что-то подобное планировал изначально. Подержать у себя молодого царевича, но самого старшего, в течение пары-тройки лет, попытаться донести, в чём была проблема, а потом отпустить, чтобы он царствовал, имея все знания о Границе. Только всё равно не вышло — привязанность, личный эгоизм победил, и сейчас перед ним стояла копия Соловья, но только внешне. Некоторые повадки тоже были схожими, но это вряд ли было что-то семейное, скорее, собственные причуды Иллуги. И всё стало сложнее, потому что даже себе он плохо мог обосновать, зачем ему нужен был младший сын. Иллуги же, спасибо ему за это, и подал идею, как оставить его подольше, и чтобы он хотя бы говорил с ним.       Это было очень странное удовольствие, очень порочное — рассказывать что-то, а вместе с этим часами наблюдать за красивым человеком, который уйдёт сразу же, как выдастся возможность. Кириллу очень хотелось расположить его к себе, но выставлять себя тем, кем он не являлся, было очень плохим способом. И он просто надеялся, что хотя бы какая-то из его историй заинтересует Иллуги настолько, что он захочет узнать больше. Про прошлое, про разные народы Снежной, про собственную жизнь — те обрывки, которые он считал самым ценным в своей памяти. Он собирал их по крохам, вытаскивая воспоминания из знакомых слов, касаясь каждой новой вещи, которая попадала ему в руки, и что-то появлялось в памяти, но столь расплывчато, как будто спросонья открыл глаза и ещё не понял, что происходит вокруг него.       — Я потом вам и те камни верну, — немного печально сказал Иллуги, задумываясь о чём-то своём. Тогда Кирилл предложил ему подарок. — Всё равно надолго не задержится у меня, так что и смысла нет. Наверное.       Кирилл был готов отдать ему каждый камушек из своей коллекции. Переплавить все оправы, сделав из каждой что-то невероятно красивое и изящное, чтобы каждое украшение было лучше предыдущего. Он был готов вручить Иллуги своё сердце — но он бы отказался от всего этого.       — Иллуги Никитич, не падайте духом, вы ещё очень долго проживёте, — отозвался Кирилл, раздумывая, что можно было сделать из всей кучи хлама, что он притащил. Выходило, что стоимость всем этим вещам — ноль, раз ни одну вещь не примут из его рук, вернув обратно.       — Я ещё вас переживу, — бросил тогда Иллуги, заставив Кирилла легко вздрогнуть.       Он всё хотел сказать, что ему такое уже обещали. Вот только могила человека, который точно так же говорил, уже как шестьсот лет стояла на одном месте, совсем недалеко от места, где родился его потомок. И, может, получится как-то немного отсрочить хотя бы его смерть?       Ещё и это кольцо — будто мало проблем было. Кирилл трясся за Дурина больше, чем за себя, отдал бы своё сердце Бездне, будто это помогло бы. Оно и так сожрало его, заполнив собой всё тело Кирилла, так стоила ли его плоть хоть чего-то?       Подоконник в комнате Иллуги был жёстким — наверное, стоило подложить подушку, потому что кости таза бились о камни, и постоянно приходилось усаживаться немного по-другому. Терпимо, но неприятно. Каждый раз, совсем немного сокращая дистанцию, Кириллу казалось, что это в последний раз — что на лице Иллуги появится отвращение, что рядом с ним будет сидеть тварь из Бездны, он брезгливо откажет, отвернувшись, и всё кончится. Кирилл бы этого не перенёс — но ему позволяли каждый раз чуть больше, давая какую-то надежду. Он так думал сам, себя видя неким мучеником, обречённым на вечную тоску в мрачном замке. Перенёс бы, конечно — у него был Дурин, у него были проблемы с границами, и решать это всё необходимо было ему.       А потом ещё и Иллуги чуть не умер.       Вот чего сложного было просто не выходить за дверь? Кирилл почувствовал ту самую верёвку, которая вечно обхватывала его чуть пониже рёбер, заставляя тащиться на спасение очередного идиота — всех не спасёшь, а особенно тех, кто решил умереть сам, пойдя на бесполезную войну. Но случайных жертв, забредших к мёртвым по ошибке, он пытался спасать, в отличии от людей служивых. И то, что дёрнуло его совсем рядом, около замка, стало неприятной неожиданностью. В мгновение стало ясно, кто именно попался в когти мёртвых, и даром, что никакого оружия в их руках не было, они успели как следует подрать Иллуги. Кирилл за жизнь в замке видел всякое, и что они могли прорвать кожу на животе до органов, что внутренности вываливались. Никаким доктором Кирилл не был, он всегда был ближе к тем, что бессловесными тенями ходили по его владениям — умел отнимать жизнь, но не спасать её.       Столько всего наговорил Иллуги тогда, и вспоминать потом стыдно немного было. Хотя каждое резкое слово — всего пару раз дураком назвал — было сказано за дело. Дурина обругал незаслуженно, это он понимал, пусть и просто повысил на него голос. Руки тряслись и когда он перетирал травы, — ступка была лишь в трапезной — и когда наносил их на открытые раны. Тогда и вспоминались слова Соловья про шпороцветник. Всё ещё не было полной уверенности, что он делал всё правильно, но они хотя бы зажали раны, и крови Иллуги не должен был потерять слишком уж много. А уж умереть и подавно, но всё равно дёргало что-то внутри в безосновательном страхе. У Кирилла и не такие крепкие выживали, но всё равно успокоиться не выходило. Ещё и Дурин позади него таким подавленным был, будто сам попал в лапы мёртвых.       — С ним точно всё будет хорошо? — тревожно спросил шёпотом Дурин, держа руку на запястье Иллуги. — Вы это для него сказали, чтобы не пугать? Он умрёт, да?       — Ночь если переживёт, то пойдёт на поправку, — дал совсем уж пессимистичный прогноз Кирилл, понемногу уже успокоившись. Эта ночь была решающей, но раз Иллуги не истёк кровью прямо здесь и сейчас, наверняка вылечится. — Не умрёт. Он молодой, наследственность, опять же, хорошая у Иллуги Никитича.       — Вы тоже за него испугались, да? — спросил Дурин, которого сейчас и немного потряхивало. — Вы так говорили… Никогда вас таким не видел.       — Я успел уже к нему привязаться, — признался со слабой улыбкой Кирилл, покачав головой. Привязаться было ещё слабым словом, всё хотелось самому усесться на кровать, но с другого края, тоже взять за руку, прощупать пульс. Он это, конечно, сделает, но уже позже, когда и Дурин ляжет спать.       — Я из замка никогда больше не выйду, — пообещал Дурин, — если там такое ходит. Я думал, они просто… просто…       — Просто слегка странные и безобидные, — закончил за него Кирилл, усаживаясь на пол около кровати и всё-таки беря Иллуги за руку. Сразу же скользнул до запястья, прощупывая пульс — слабоват, но он и спал, ничего удивительного. — Тебе повезло родиться уже с проклятием Бездны, так что тебя они, думаю, воспринимают чем-то похожим на них. Другого обоснования у меня нет.       — Я как они?       На лице Дурина читался ужас вперемешку с расстройством — он вообще был таким эмоциональным, что по его лицу всё было сразу ясно. Милый, наивный Дурин, думал порой Кирилл, и сиди они сейчас рядом, он бы притянул его поближе, обнял, и всё своё красноречие использовал бы, чтобы убедить, что он не такой. Сложно было вообще хоть что-то общее найти между ними, но в глубине его доброй души чувствовалось то же самое, чем был отравлено сердце Кирилла, и кто знал, какие последствия это могло иметь?              Отношение Иллуги к нему вновь поменялось. Поначалу он злился, волком смотрел на Кирилла, но ничего не делал почти, и не получалось не проводить параллели с Соловьём. То ли воспитание так сказалось, то ли по натуре он был настолько спокойным, но ни одного полноценного скандала не случилось. На него не кидались с желанием убить, не кричали никаких совсем уж злых слов, только иногда высказывали что-то резкое и на редкость цензурное. Соловей бы так не смог.       Потом Иллуги если и не лучше стал относиться, то спокойнее шёл на контакт. Внимательно слушал, разве что не записывая, задавал вопросы, проникшись своей миссией, и это подкупало. Кирилл всё смотрел на него и хотел, чтобы это спокойствие оставалось рядом с ним до самого конца, как и тихие разговоры по вечерам.       А потом… Иллуги просто был благодарен, наверное. Кирилл всё хотел верить, что после такого — жизнь спасли, это же не просто так — они смогут по-настоящему подружиться. Ни о какой романтике и не мечтал, помня горький опыт с Соловьём, но всё равно тихо по ночам мечтал об этом в спальне. Даже совсем не касаясь себя, потому как в спальню его переехало всё население замка скопом. Даже если и улучал момент остаться наедине, то ни о каких сексуальных фантазиях речь и не шла. Он только смотрел на Иллуги, полуобнажённого, со страшными ранами, которые можно было трогать, и пытался отваживать мысли. Кирилл хотел бы касаться его совсем в другой обстановке и иначе, не просто размазывая зелёную дрянь по закрывшимся ранам. Соловей ещё говорил, что на покрывшиеся корочкой раны не стоит наносить шпороцветник, но Кирилл уже в который раз убеждался в своём эгоизме, не в силах отказать самому себе в столь невинных касаниях.       А Иллуги был и не против. Все его более ранние слова о том, что прилично, а что нет, что должны делать мужчины, а что не должны, разбивались о то, как он на самом деле принимал осторожные поглаживания по коже, даже не по самим ранам. У Кирилла просто дыхание замерло, когда он понял, что вот оно — ему позволили нечто настолько интимное и близкое. Иллуги был таким горячим под его пальцами, что не верилось даже, что оно настоящее, а не пьяный сон после литров выпитой водки.       Он видел по лицу, по глазам Иллуги, что он был бы не против, трогай его так Кирилл постоянно. Если бы его спросили, он бы никогда в жизни не сказал, почему так уверен был в этом, но просто чувствовал, что вот сейчас можно и трогать, и говорить совсем немного нежнее, чем раньше. Всё это принималось без вопросов, с совсем редким бурчанием себе под нос. Порой хотелось осмелеть, положить руку ему на щеку и погладить по ней, а потом сказать что-то до ужаса сладкое, признаться, какие же красивые у Иллуги синие глаза и как же хочется его поцеловать такого. Или лечь рядом, прижав к себе, чтобы он устроил голову на плече Кирилла — оно потом ныть будет страшно, но можно было потом дать ему растереть, чтобы не кололо.       Фантазии о сексе всё больше отходили в сторону — он хотел смотреть на Иллуги, совсем легонько касаться, почти без сексуального подтекста, трогать и трогать часами, перемежая молчание десятками комплиментов. Родинка, которая раньше казалась невнятным пятном на идеальной коже, сейчас оказывалась той деталью, что притягивала к себе взгляд, и Кирилл запрещал себе смотреть на неё слишком часто. Старался не возвращаться к ней глазами, хотя больше хотелось коснуться её губами, но всё равно зрение цеплялось именно за неё.              С утра его дёрнуло — очень сильно, но не так, как обычно, когда кто-то один умирал. Скорее уж целая топа смертников, идущих в лапы мёртвых, но не там, где обычно был штаб армии Нод-Края. Сильно южнее, ближе к Нашгороду — обычно там можно было случайно встретить обычных людей, зашедших не туда, но не воинов. Ночью, чтобы его прикрывала тьма, пришлось идти и проверять. Сразу вспоминалось, что царь Никита так и не ответил на его письмо с шантажом — а даже если бы и ответил, Кирилл смог бы потянуть переговоры достаточно, пока не сможет расположить к себе Иллуги хотя бы немного. Но, видимо, его решили попытаться отобрать боем, а как итог — новые мёртвые, в почти чистой форме, вставшие всего несколько часов назад. Довольно печальное зрелище, о котором Иллуги знать вовсе не требовалось. Всё хотелось подслушать разговоры живых, но совсем никак не подойти было — они обосновались поодаль, а даже там, где ходил Кирилл, присутствие Бездны ощущалось уже слабо. Но на поднятие новых воинов Армии Тьмы сил ей хватало.       Вернувшись, он застал Иллуги с фонарём на коленях. Хотел бы смотреть на эту картину вечно, чтобы он ещё и фонарь открыл, и водил пальцами по сердцу, возможно, наклонился бы к нему и коснулся губами. На секунду он в возбуждении прикрыл глаза, не желая представлять всё так ярко, как уже появилось перед глазами, и попытался сделать вид, что всё хорошо. По его мнению, вышло просто ужасно — он всё хотел вернуться взглядом к фонарю, но запрещал сам себе, потому что спугнуть Иллуги, который делал уже настолько приятные вещи, было ещё страшнее. Кирилл мог подождать — он был достаточно терпелив, чтобы не спугнуть его.       Между ними начало что-то происходить, но Кирилл всё боялся спутать это с чем-то, что было ему самому по сердцу. И напугать Иллуги — это Соловью можно было высказать всё как на духу, а он был человеком с очень тонкой душой, и оттолкнуть его было гораздо легче, чем завоевать доверие. Но они начали говорить — не на какую-то важную тему, которая пригодится в разговоре с Никитой, а просто о мелочах. Он впитывал каждую каплю информации в себя, запоминая, не желая потерять даже каплю чего-то нового о Иллуги. Детство, учёба, армия — всё запоминалось, всё откладывалось, и приятной тяжестью ложилось на сердце, в ответ отдаваясь чувством тепла и желанием позаботиться. Он всё ещё был не очень силён — такие раны кого угодно из строя на месяц выведут, а то и на два-три. Но Иллуги словно на месте сидеть не мог, и Кирилл — он иногда так любил свой эгоизм — разменивал это на прикосновения.       — А у вас под глазом такая чудесная родинка, что я всё стараюсь смотреть не на неё, а глаза всё равно возвращаются. Но когда я смотрю ниже, замечаю, что у вас есть совсем маленькая на шее, и не могу уже оторваться от неё. Мне кажется, на спине я тоже у вас видел несколько, и они так ярко выделяются на вашей белой коже, почти как звёзды, но наоборот.       — Зачем вы это говорите?       Потому что он хотел сказать это очень и очень давно. Ещё когда совсем незаметно — на спине у Иллуги тоже остались страшные шрамы, понемногу белеющие — водил пальцами от родинке к родинке, рассматривая их так, будто никогда уже не увидит. Каждую из них следовало за одну только их красоту отметить поцелуем, а потом пройтись ещё и вокруг них, прикусывая кожу на выступающей лопатке. Он бы обвёл их языком, целовал бы долго-долго, чтобы губы успели устать и немного обветриться, так долго, как Иллуги только мог выдержать. И перешёл бы куда-то ниже только если бы он очень попросил, но всё равно этого было бы недостаточно. Раньше за собой такой тяги к чужим мольбам он не помнил, но почти наверняка знал, что высказанные загнанным голосом, с тяжелым дыханием просьбы заставят его сделать что угодно.       Кирилл и не думал, что ему позволят сразу настолько многое. Иллуги так неуверенно держал копьё, что было самим собой разумеющимся, что можно будет подойти сзади, держать его за руку и на ухо наговаривать, как правильно сражаться. Он бы предпочёл говорить ему совсем другие вещи — как крепко он держал копьё, как мог бы держаться за Кирилла — но всё ещё было не время. И даже после всего этого он смог уговорить его позволить потрогать вновь.       В этот момент, когда он грел ледяные пальцы о чужую горячую кожу, он окончательно понял: Иллуги от него никуда уже не уйдёт. Все проблемы были решаемы, можно будет погонять Аэдона туда-сюда, договориться с Никитой письмами. Хотя бы ту дурацкую печатку отдать в обмен на позволение самому младшему царевичу хотя бы иногда бывать в гостях. Было лишь делом времени, когда и Иллуги поймёт то же самое — и главное, чтобы не слишком поздно. Но именно после этого Кирилл уже едва-едва сдерживался, кляня своё нетерпение. Он всё говорил и говорил, не сдерживался себя, когда подмечал очередную деталь, которая в Иллуги ему очень нравилась, и встречал в ответ лишь лёгкое непонимание, но не агрессию, как раньше.       Он был в одном шаге от того, чтобы подойти, взять его руку, а потом стянуть с неё перчатку, чтобы чувствовать голую кожу. Кирилл бы обязательно поднёс её к губам, чтобы впервые коснуться её поцелуем именно так. Или, может быть, коснуться сначала щеки, проговорить прямо в неё невнятно быстрое признание, а потом скользнуть губами дальше, целуя уже в губы. Когда они просто шли по коридорам, так и хотелось взять его за руку и завести в нишу, или в любую свободную комнату, где можно будет его остановить у стены, чтобы была хоть какая-то точка опоры, и долго долго целовать, по всему телу ведя руками, даже не забираясь под одежду.       Следовало просто терпеть — и это обязательно окупится, Кирилл в это свято верил.       Он только понять не мог: это Иллуги так пытался выказать свою заинтересованность, очень красиво ухаживая, или правда вёл себя так с близкими людьми? Они ведь почти перешли на ты — и только неосторожное слово о Соловье от Кирилла не дало этому случиться. Возможно, зови они друг друга по именам, удалось бы вложить в это гораздо больше тепла, чем в сухое «Иллуги Никитич». Но и так получалось произносить это мягко, как будто они уже близкие люди. Но у них уже удавалось смеяться над какими-то шутками, и смех Иллуги — то, за что он был готов отдать половину своей поганой жизни в этом замке, лишь бы он звучал рядом чаще. Он заботился о нём, пусть и весьма грубовато, указывая на явные недостатки Кирилла, но всё стремился его накормить. Если бы он хотя бы вполовину так же волновался о своей внешности, как сам Иллуги, то его бы это задело, но изменить он это никак не мог. Только надеялся, что его выступающие рёбра и тонкие запястья придутся по вкусу, как нравились многим юношам и девушкам при дворе Белого Царя.       А потом всё исчезло. Тепло, уже ставшее привычным, пробравшееся под рёбра, заменяющее пропавшее сердце, просто перестало существовать. И никакой тяги за пределы замка — хотя Кирилл и там проверил. Иллуги просто испарился, покинул замок, причём вместе с Дурином. Ответ был на поверхности, очень хотелось избегать его всеми силами, но сил на это как раз и не находилось. Кирилл был не из тех, кто предпочитал обманывать себя, лишь бы верить, что всё могло в его жизни повернуться к лучшему. Он уже давно знал, что вся его жизнь, больше похожая на посмертие, катилась с горки кубарем, не давая ему никакого облегчения. Жизнь давала ему разве что какую-то надежду, чтобы потом разбить вдребезги, оставив только сосущее чувство пустоты, которое принимало в себя алкоголь, ничего не давая взамен.       Он честно прошёлся по округе, обошёл замок, но ни следа мёртвых, разорвавших Иллуги, он не нашёл. Дурин был слишком доверчив и наивен, и мог уступить, если его очень попросят. Возможно, именно он и осудит Кирилла в первую очередь, и держаться стоило именно за него, но сейчас, впервые за много лет мирного сна и пару лет нормальной жизни, он напивался. Сначала ещё хоть как-то пытался наливать в чашку, а потом просто из кувшина пил, чуть морщась — даже его немного пробирал резкий вкус водки, который он уже и забыл. Даже если Дурин вернётся раньше, то, наверное, будет жутко недоволен, но алкоголь никак не брал его. Следовало поспать, но не провалиться в многолетний сон — только вокруг этого и крутились мысли.       Иллуги ему ничего не обещал. Нет, он обещал выслушать, но большую часть всего необходимого Кирилл уже рассказал, и, видимо, принял верное решение.       Людям — людское. Ему, твари, чьё сердце уже давно сожрала Бездна, только страдания за всё причинённое другим.       Он даже успел частично раздеться, только чтобы сапогами не пачкать постель — забудет же, если ляжет даже на край кровати. И плащ снял, оставаясь в одной нательной рубахе, всё пытаясь не скатываться в совсем мрачные мысли. Только думал об Алисе — надо было ей, наконец, рассказать про Дурина, что он живёт тут уже который год, что ему нужна помощь. Она была всесильной ведьмой, которая прожила явно побольше, чем Кирилл, знала много людей, выходила к ним и общалась. Наверняка знала столь великую ведьму или алхимика, которая могла сотворить Дурина. Отправить его к родителям, или к одной лишь матери, и снова лечь спать — это было правильно, и следовало так поступить с самого начала.       Только Иллуги вернулся. Настоящий дурак, достойный своего предка, честный до ужаса. Он же обещал — и Кирилл слушал его так отстранённо, будто уже на самом деле видел долгий-долгий сон. Алкоголь ему даже в голову не ударил, пить следовало сильно больше, чтобы по-настоящему забыться. Гораздо более невероятным казалось, что Иллуги вернулся сам, без уговоров Дурина, и Кирилл, так и не веря в это до конца, даже полез обниматься, через слово слышал то, что ему говорили. Только просил ещё объятий, почти не следя за ходом разговора — какие уж тут новости про Дурина, если Иллуги лежал в его объятиях.       Время бежало слишком быстро, и события тоже неслись вперёд, и Кирилл за ними не поспевал. Он всё смотрел на Иллуги и видел его взгляды, обещающие, что однажды он всё поймёт и, может, даже скажет сам что-то, что нельзя будет понять двусмысленно. Но он всё равно осторожничал, только интересовался им, Кириллом, его прошлым или настоящим, так мило пытаясь понять, что у него внутри. Было бы честно показать — но он всё тянул и тянул с этим. Его другая форма, с которой он сроднился за столетия странствий по Снежной, сейчас в мирной жизни и не нужна была. Иллуги имел право знать, с кем он останется, если всё-таки решится отстраниться от людей, согласится жить с ним. Может, передумает, но так у Кирилла всё ещё будет больше шансов когда-нибудь, возможно, сыскать его расположение.       Его это, кажется, испугало, как и должно было. Не получалось не сравнивать Иллуги с Соловьём, такая очаровательная бравада, не имеющая ничего общего с настоящей храбростью — но он всё равно храбрился, заверял Кирилла, что ничуть не испугался. Но в глазах всё равно было видно, по его оговоркам, как же на самом деле он впечатлился, и наверняка теперь опасался его. Это было немного печально, но вывернуть свою душу стоило сразу, без лишних сомнений.       Только, как оказалось, впечатлился он не со знаком минус — совсем немного времени прошло, и он признался. Кирилл и поверить поначалу не мог, пытаясь заглянуть в его глаза, чтобы понять, о чём вообще будет говорить Иллуги. Он едва ли не запинался, говорил тихо, себе под нос — но очень решительно, под конец всё повышая и повышая голос, пытаясь перебить Кирилла, которого пробрало неуместное веселье. Такое неловкое признание, и то, как он сформулировал — «по сердцу» — очень отдавалось в душе Кирилла. Он бы лучше и не сказал, а он и сказал, пусть и когда-то очень давно.       И каким же Иллуги на самом деле был… Кирилл и слова нужные подобрать не смог, когда уже после поцелуя, после секса, которого было слишком мало, пытался сдержать его бурный нрав. Наверное, подобного и стоило ожидать — человек, не привыкший к подобному, захочет от него сбежать, может, даже не навсегда, но захочет, чтобы всё немного устоялось в голове. Кирилл был слишком настойчив, но это понял уже задним числом, кляня собственный эгоизм, который разрастался невероятными темпами, стоило ему только заполучить Иллуги себе. Но эти его тихие вздохи, нервные взгляды захватывали воображение, настолько, что Кирилл хотел до бесконечности обещать большее — они попробовали самую мелочь, ему хотя бы хватило разумности не настаивать на том, чтобы Иллуги потрогал его в ответ. Всё хотелось утолить свою жажду прикосновений, хотя бы немного, получив в довесок слабую реакцию в ответ. И это было тоже поправимо, такая неотзывчивость лечилась временем — а времени у них было предостаточно.       Отпустить его было необходимо. Чтобы он подумал и сделал хоть какой-то вывод, может, решил бы, что всё закончено. Этот выбор Кирилл бы принял, даже понял бы. Скорее его удивило бы, вернись Иллуги сам, отправь Аэдона, который полетел следом за своим хозяином — а хозяина он себе выбрал ещё когда увидел впервые, иначе почему так стремился помочь? Даже во времена Соловья он скорее относился к Кириллу как к неизбежному, к другу своего владельца, которому тоже можно было при случае помочь.       — Давай, малыш, что ты хочешь рассказать? — позвал его к себе Кирилл, поведя плечом.       Конечно же, Иллуги не мог высказать всё ровно, как и должен был, чтобы вышел нормальный диалог. Кирилл мог чем угодно поклясться, что, даже если лишь один потомок Соловья унаследовал его черты лица, то явно все пошли в него буйным характером, даже если он прятался где-то глубоко. Стоило лишь дать Иллуги отпустить себя, он вёл себя неразумно, но очень уж уверенно. Поругаться с Никитой для него ничего не стоило, но вот ответ был слишком уж жестоким — этого Кирилл ожидал, но надеялся, что не дойдёт до того, что ему устроят даже не домашний арест, а в прямом смысле слова арестуют. Он не знал, была ли в планах казнь, действовал ли Никита так вообще хоть когда-то, но выручать предстояло его, видимо, жёсткими способами.       Копаясь на полке с оправами, разного рода украшениями без камней, он наощупь мог найти массивное золотое кольцо. Хотя ему оно совершенно не шло, если так подумать, но оказалось действительно полезным.       Пора было возвращать долги.       Кирилл помнил эту церковь, помнил, как было больно в прошлый раз, когда отводил Иллуги — всего секунда, а ощущения незабываемые. Сейчас ему требовалось собрать остатки силы воли, забытой за болью, которую давным давно захоронили здесь же, около этой церкви. И всё равно оказалось как удар хлыстом наотмашь — когтистая лапа в груди, жжение по всему телу, и впервые он ощутил что-то неясное в обрубке, который по ошибке кто-то считал сердцем. Оно билось всегда, но только сейчас он чувствовал, что бьётся оно сразу в двух местах, в фонаре и в висках. Только сейчас это было неважно — у него были неотложные дела.       Он сначала хотел просто поговорить. Даже не с позиции силы — хотя её продемонстрировать пришлось. Без этого его даже не пустили бы к царю, и пара стражников у дверей просто отлетела в сторону. Даже не жаль их было — они знали, на что шли, выходя на свой пост. Как они знали, что придётся, возможно, жертвовать, так и Кирилл был готов пожертвовать некоторой памятью о прошлом. Сердце, источник его пламени, забилось ещё громче, так, что он едва-едва слышал свои же мысли. Только зайдя в тронный зал, оно немного подуспокоилось, решив не мешать — даже если оно там горело синим пламенем, было плевать. Ему нужно было забрать того, кто уже принадлежал ему, и никакое сердце его не остановит.       — Государь, рад приветствовать вас, — он даже немного поклонился, прижав руку к груди — там, где должно было быть сердце. — Возможно, вы меня знаете по запискам вашего дальнего родственника. Меня зовут Кирилл Чудомирович Флинс.       В зале были люди. Бояре, стражники — они все могли полечь невинными жертвами. Следовало бы их отпустить и поговорить с глазу на глаз, чтобы не расходились слухи — но они уже всё равно пойдут.       — Мне не о чем с тобой разговаривать, — довольно резко высказался Никита. — Я не веду переговоры с нечистыми тварями из Бездны.       — Я думаю, вам следует отпустить людей, — мягко продолжил Кирилл, чуть скучающим взглядом обводя зал. Один Царь, упокой высшие силы его грязную душу, знал, как у него хватало сил стоять ровно, выражать какие-то подходящие к случаю эмоции — или не выражать их совсем. Он так тут никогда и не был. Соловей всё звал, но он не мог выбраться, не отдав свой пост Алисе. И, наверное, не слишком хотел. — Я боюсь, что они могут нечаянно пострадать, если наш разговор приведёт к вооружённому столкновению. Мне бы не хотелось, чтобы у Нод-Края были проблемы, поэтому безопасность могу гарантировать только вам, ваше высочество.       Было очень странное чувство — как будто вернулся далеко-далеко в прошлое, и говорил не с кем-нибудь, а с самим Белым Царём. Хотя он бы уже придумал ему какое-то наказание за такую наглость, да чтоб пообиднее было, он это очень хорошо умел. Местами, он был слишком жесток, но Кириллу удавалось выдерживать нужный тон каждый раз, не попадая под чужое недовольство.       — Уйди прочь, — Никита нахмурился, смотря по сторонам. — Или я прикажу страже взять тебя.       Стража — весьма жалкое слово для той кучки людей, что стояли, но не смели подойти. Для этого не нужно было даже отпускать пламя слишком сильно — да и мало ли прямо здесь встанут мертвецами, и что тогда делать? Но силу показать было необходимо, или его вовсе слушать не станут, какими бы вескими его аргументы ни были. Это произошло быстро, гораздо быстрее, чем он демонстрировал Иллуги. Потемнело лишь на секунду, и молнии ударили в нескольких человек — кажется, даже бояр случайно зацепило. Они стояли — и вот уже лежат, словно их откинуло большой рукой, приложило о стену.       Собственное пламя, из лазурного ставшее ближе к лиловому, как его сердце сменило цвет из бордового в более тёмный, выглядело красиво, но ощущалось теперь иначе. Эта сила была более захватывающей, ею можно было упиваться — и возможные смерти людей не стали бы препятствием между использованием пламени вновь и вновь, чувства собственного превосходства. Но был он здесь не для этого.       — Я бы предпочёл обойтись без лишних жертв. Прикажите всем уйти, — куда как твёрже сказал Кирилл. — И мы спокойно поговорим.       Вряд ли Никита был глупым человеком — он должен был соотнести риски и понять, что горстка жалких стражников, чьим потолком было отваживать пьяниц, не справится с ним. Демонстрация силы, очень явная и совсем не дипломатичная, — но Кирилл помнил слова Иллуги о том, какой из Никиты был паршивый дипломат.       — Всем выйти, — приказал царь, и Кирилл нетерпеливо рассматривал, как поспешно люди покидали тронный зал. Он старался держать лицо, чтобы по нему это не было видно, но ему хотелось только поскорее расправиться с этим, забрать Иллуги и уйти домой. Здесь было слишком суетливо, слишком шумно — он и забыл, что у людей всё именно так. — Если вы пришли говорить о том, чтобы я убрал войска, этого никогда не случится.       — О, а вы весьма легко переходите к самой сути, — улыбнулся Кирилл, совсем не чувствуя ни радости, ни веселья, только бесконечное горение изнутри. — Было бы неплохо обсудить и это. Я смел надеяться, что Иллуги Никитич донесёт это до вас, но, видимо, ошибся. Позвольте узнать, до вас просто не дошли записи Соловья, или за давностью лет они потерялись?       — Мы решили, что они не имеют никакого смысла, — ответил Никита неохотно. — Мы не уступим вам ни метра территории и будем биться до последнего живого.       На самом деле, даже если ситуация была критичной, что мог Кирилл здесь сделать? Убить Никиту, как самый доступный вариант, но после него на смену придёт точно такой же сын царя. Либо же подождать ещё несколько лет — может, пять, а может и двадцать. И говорить уже со старшим братом Иллуги. Самым верным решением бы стало посадить на царство именно его, и мешали этому всего три живых человека. Только отдавать того, кого он любил, другим людям Кирилл не собирался.       — Надеюсь, ваш преемник будет более разумен, а мне спешить некуда, — сообщил без утайки Кирилл. — Но я здесь по другому вопросу. Ваш предок задолжал мне любую услугу, как вы знаете. И я пришёл требовать расплаты по долгам.