Отнятый свет.

— Ты слабый и мерзкий, — процедил сквозь зубы Сонхва. — Таким, как ты, не место в этом мире. В его глазах был виден огонь — холодный, голубой огонь ненависти и презрения, вперемешку с чем-то еще, с чем-то неуловимым. Ёсан дрожал, стоя на краю каменного парапета на крыше этой проклятой школы. По щекам текли слезы, оставляя после себя влажные, липкие дорожки. Это были слезы немой истерики и отчаяния. Выслушивая очередную тираду от главы школьного совета, он ничего уже не чувствовал. Он привык. Привык к такому отношению, привык к унижению, привык к издевательствам. Он свыкся с избиениями, с синяками на его коже, которые не успевали бледнеть и растворяться. Он получал еще и еще. А ожоги, поставленные с «любовью» самим Пак Сонхва, остались с ним навечно. Ёсан часто сидел и рассматривал свои руки, рассматривал шрамы, и со временем стал подмечать в них некоторую извращенную красоту. Он пытался принять и «полюбить» эти шрамы, дабы не сойти с ума. Однако всякому терпению приходит конец. И вот он настал. — Я никогда не мог понять, чем я заслужил такое отношение, — устало проговорил Ёсан, — и, видимо, никогда этого не пойму. — Достаточно твоего факта существования, — Сонхва усмехнулся. — Я любил тебя, — слова сорвались с губ хрипло и надорвано. В этот ясный солнечный день Кан чувствовал холод каждой клеточкой своего тела. — Я помню того маленького Сонхва. Когда я смотрю на тебя, я вижу его перед своими глазами так же четко, как и тогда. И я понимаю, что ты совсем не изменился. Тишина. Пак лишь сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев, а в глазах, помимо ненависти, читался парализующий его сознание испуг и страх. Воздух вокруг них наэлектризовался; казалось, что с очередным дуновением легкого весеннего ветерка набегут черные, свинцовые тучи и грянет гром, который снесет с лица земли всю ту боль и обиду, что хранятся в сердцах этих школьников.

***

Дети бывают жестоки. Сонхва испытал это на своей шкуре, когда был еще совсем маленьким. Он был добрым, эмпатичным, но при этом закрытым и очень стеснительным ребенком; он служил мишенью для насмешек на детской площадке — даже от тех, кто поначалу казался хорошим. Сколько бы он ни пытался с ними подружиться, сколько бы ни старался найти подход — все было тщетно. Пока не появился он. Кан Ёсан. Тот самый ребенок, который заступился за него, который стал его лучшим другом. Они играли вместе на детской площадке, ходили в ближайший магазин за мороженым и непременно гладили местного кота, который был крайне ласковым и упитанным. Сонхва обожал зарываться пальцами в шерстку на его животе, получая в ответ благодарное мурлыканье. А на лице Ёсана расцветала улыбка — та самая, от которой согревалось сердце Хва. Больше всего на свете Сонхва любил находиться в доме у Кана. Он считал его самым уютным местом на всем белом свете. Здесь еда была вкуснее, игры — интереснее, кровать — мягче, а одеяло — теплее. Это был разительный контраст с его собственным домом и атмосферой, что царила там. Холод и пустота. Родители постоянно пропадали на работе, и казалось, что они и вовсе забыли о существовании своего младшего сына. Пак чувствовал покинутость и ненужность, но появление Ёсана в его жизни скрасило его одиночество. Он стал его защитой и опорой, центром его маленькой вселенной и самым родным человеком. Он любил его. Они ходили в одну школу, в один класс, и казалось, что так будет всегда. Пока Ёсан не сообщил ему о переезде в другой город. Эти слова стали как удар под дых. Мир рухнул, а с лица сползла улыбка, глаза были наполнены влагой. И сколько бы Кан ни убеждал его в том, что они обязательно еще встретятся, что они будут поддерживать связь и их дружба будет жить вечно — Сонхва не верил. Сонхва не слышал. Впервые в жизни он почувствовал на губах горький вкус предательства. И этот вкус, эта трещина в раю, остались с ним навсегда, медленно отравляя все, что было между ними. Казалось, он до сих пор чувствует то последнее прикосновение — мизинец к мизинцу — и давшее трещину обещание, которое не сдержал никто из них. Сонхва черствел. Он отращивал клыки и панцирь. Подчинял людей, уходил головой в учебу, но при этом он никогда не забывал о нем. А та тоска, та боль, что распирала его изнутри, медленно перерождалась в ненависть и жгучую обиду. Годы шли, а воспоминания блекли, чувства выцветали, словно солнечные пятна на старых фотографиях. Но очертания того мальчика с улыбкой, согревавшей весь мир, проступали сквозь выгоревшую эмульсию всё так же чётко — как вечное напоминание о том, что было украдено.

***

Сонхва снова и снова прокручивал их первую встречу после долгой разлуки. Когда их взгляды встретились, мир на мгновение перевернулся с ног на голову. Тело пака содрогнулось. И сквозь года прорвалась та самая боль — та, что, казалось, навеки осталась в прошлом. Теперь она выжигала всё живое, что ещё тлело в нём от того самого маленького мальчика. Сонхва мгновенно узнал его, каждой клеточкой. Ёсан — нет. Он вспоминал ту улыбку. Всё ту же, невыносимо прекрасную и теплую, в точности как в том солнцем залитом прошлом, где он запускал пальцы в кошачий мех, а Ёсан таял от мурлыканья. Вспоминал, как Кан, ничего не подозревая, самоуверенно протянул ему руку для приветствия. Как громко и четко представился. Время замедлилось, практически остановилось. Воздух застыл, а затем был распорот общим, сдавленным аханьем. Сонхва не ответил. Смерив презрительным взглядом, он молча занял свое место. Все в школе знали — к принцу не прикасаются. Обращаться к нему — кощунство. А этот новенький нарушил самое главное табу — он осмелился заговорить. И эту дерзость Сонхва ему не простил. По крайней мере, так казалось со стороны. Причина была в другом. Он превратил школьную жизнь Ёсана в сущий ад. Методичный, изощренный, безупречный ад, наполненный физической болью и унижением. Сонхва вновь почувствовал себя преданным. Преданным столь чудным созданием, казавшимся ему ангелом. Нет. Ошибка. Он им и был. Он оставался кристаллом, что сформировался еще в детстве, с возрастом лишь отточив свои грани. Его улыбка обезоруживала, глаза светились теплом. Даже родимое пятно на щеке, то самое, знакомое до боли, которое Сонхва готов был рассматривать часами, временами нежно касаясь подушечками пальцев, — казалось теперь изящным, отточенным временем. И Кан не прятал его. Это спокойствие, эта неприкрытость — всё это воспринималось Сонхва как немой вызов. В этом была сила Ёсана. Он всегда был таким. И черт возьми, как же эта святая неуязвимость раздражала. Пак пытался найти в нем изъяны, впивался взглядом в его безупречно гладкую кожу, пытаясь найти хоть одну трещинку, пятно грязи, тень сомнения. Он хотел сорвать с него маску, но под ней не было ничего, кроме того же тепла и света, которым он одаривал всех вокруг. Это сводило с ума. Что ж, если ангел упрямо отказывается пасть сам, то Сонхва поможет ему. Он возьмет на себя это право. Исполнит роль палача. Пусть Ёсан познает не только тот внутренний огонь, что выжег Пака дотла, но и ощутит его на своей коже. Чтобы падение ангела было не тихим угасанием, как его собственное, а громким и зрелищным крушением.

***

— Я любил тебя, — слова сорвались с губ хрипло и надорвано. В этот ясный солнечный день Кан чувствовал холод каждой клеточкой своего тела. — Я помню того маленького Сонхва. Когда я смотрю на тебя, я вижу его перед своими глазами так же четко, как тогда. И я понимаю, что ты совсем не изменился. Пак физически чувствовал, как шестеренки в его голове заскрежетали. Он вспомнил его. Как давно? Почему молчал? Почему позволял это делать с ним? На что он рассчитывал? Сонхва ощущал на своей шее невидимую ладонь, что крепко сжимала ее. Слова застряли, а мелкая дрожь усиливалась. Он смотрел на него растерянным взглядом, а его сердце пронзила острая боль, от которой хотелось биться в истерике. Сонхва дернулся в сторону Ёсана, но усилием воли подавил в себе желание приблизиться к нему. И вновь эта теплая улыбка, что впервые за долгое время появилась на лице Ёсана, вынуждая внутренности Сонхва свернуться в тугой узел. Ему хотелось выплюнуть их и растоптать. Растоптать того, кто с таким пониманием и принятием смотрел на него. — Пак Сонхва... — Пауза. — Будь счастлив. Ёсан сделал шаг назад. В те секунды полета Ёсан наконец-то почувствовал себя свободным.