You Call It Abomination (But I Call It Love)

***

Это история о том, как человек порой слаб перед таинством собственной души, что узнав ту волнительную и терзающую душу тайну, проще отречься от собственного «я», чем принять свой неизбежный удел. Майк Уилер не был готов столкнуться с тем, что ему прививали с самого детства, как самый изощренный грех, от которого сложно отмолиться и который невозможно простить самому себе. Это история о человеческом падении и возвышении, которая приведет его туда, откуда больше нет выхода и остается только принять свою пожизненную ношу и удел. Майк и Уилл впервые поцеловались, когда им вдвоем было всего по восемь лет – и с этого момента между ними стерлась грань, которая определяет кто они друг для друга на самом деле, но тогда они были слишком малы и наивны, чтобы придать этому огромное значение. Это произошло, когда они вчетвером – Уилл, Майк, Лукас и Дастин – играли в войну, разделившись на пары, когда Уилер защищал своего лучшего друга от нападений Лукаса, который будто воспринял эту фантазию реальностью. Их нападки становились действительно болезненными, потому Майк возвращался на их базу со слезами на глазах, а Байерс принимался успокаивать его, шутя о том как Синклер порой заигрывается, что ему срывает крышу, почти умилительно улыбался ему, чем мотивировал Уилера пойти воевать дальше. И он победил: благодаря его поддержке, его рукам, которые стирали горячие слезы на его щеках и благодаря тому, что просто был рядом. Майк вернулся к нему с победной улыбкой на лице, которой заразил Уилла, что пытался сдержать улыбку гордости за своего друга, он присел рядом с ним, прижимаясь к чужому телу. — Я заслужил приз, — почти уверенно произнес Уилер, заглядывая в эти глаза, в которых словно находились звезды. — Мой набор мелков на неделю? — спросил Байерс, рассматривая чужое лицо, на котором поселилась гримаса хитрости. Майк приблизился еще ближе, нагло проникая в чужое пространство, но между не было такого понятия. — Поцелуй. Уилл был в смятении, что передалось Уилеру, хотя он не был готов отказаться от своей идеи. — Типа… Ну, как в сказках, когда рыцари после победы возвращаются к принцессам… А те их целуют, — продолжил свою мысль Уилер, потому что правда не понимал, отчего Байерс так смутился, ведь это вполне здравая и понятная идея. — Майк, а это… Это не странно? — почти доверился ему Уилл, который тоже придвинулся к нему ближе, согреваясь теплом чужого тела. Уилер сорвал со своей головы желтую шапку, которую все время срывал с его головы Лукас, чем заставлял его взбеситься до предела, и протянул ее между ними, потому Байерс прикоснулся к ней, рассуждая что это могло значить. Что-то новое поселилось между ними – понимание, что они лучшие друзья, которые могут делать друг с другом многое, о чем другие даже не смогут догадаться и никогда не узнают; осознание собственной безнаказанности, нового секрета и чего-то неизведанного утянуло их двоих, заставляя подчиняться своим глупым идеям. — Что в этом странного? — лишь бросил Уилер, убеждая его в том, что он должен согласиться. — Ведь это… Просто благодарность. Мы ведь целуем своих родителей так же. Мы можем попробовать через шапку? Неуверенно сказал он, потому что сам не знает, что именно сподвигло его на этот шаг. Майк понимал, что это вполне адекватная идея, ведь во всех мультиках, книгах и комиксах в конце происходил поцелуй благодарности, единственное, что смущало его, что это всегда были парень и девушка, и он не понимал почему, ведь его мама целовала своих подруг, когда те дарили ей дорогие и долгожданные подарки. Мама заставляла его целовать других девочек, когда он был еще меньше, отчего другие мамочки приходили в восторг, а ему было неприятно, но он понимал – это способ сказать «спасибо»; но он хотел целовать Уилла тоже, потому что тот делал для него много: также дарил ему подарки, от которых хотелось вскочить и поцеловать его в щеку, также говорил ему приятные вещи, от которых тяжело было удержаться, чтобы не поцеловать его в уголок губ и также поддерживал его во всем, отчего его не хотелось отпускать его. Почему они не могут? — Ладно… Давай. И Майк послушался, действовал быстро, потому что боялся, что кто-то из них передумает, отчего его замысел не воплотится в реальность. Он прижал к чужому лицу шапку, стесняясь смотреть ему в глаза, потому что почувствовал себя воришкой, сократил расстояние между ними, прикасаясь к тонкой ткани шапки, ощущая тепло чужого дыхания и влажность чужих губ. Это было странно и непонятно, отчего они не оторвались сразу же, пытаясь разобраться почему люди делают это так часто – это было, определенно, странно, но сама мысль подобной близости вызывало какой-то шквал неизведанных эмоций, потому что они поняли, что они могут. Могут, скрывшись, будто воришки, делать друг с другом те вещи, которые всплывают в их головах, потому что сама идея того, что им нужно было делать это с незнакомыми людьми, а конкретно с глупыми девчонками, которые только мешали, вызывало отвращение, но ведь это они – Уилл и Майк, лучшие друзья, которые умеют хранить тайны и которые одинаково любопытные. А после они услышали шаги с противоположной стороны, которые сопровождались хрустом веток и шуршанием сухих листьев, поэтому быстро оторвались, рассматривая друг друга, замечая то, что на их лицах поселился яркий румянец и это заставило их засмеяться. Между ними ничего не поменялось. Они все такие же друзья, что были и раньше, только теперь их объединял общий секрет, который они будут хранить всю жизнь. Они никогда не признаются сколько раз на самом деле они это повторяли снова и снова, когда оставались вдвоем, зная, что никто их не увидит и никто не узнает; они никогда не признаются почему это делали, словно что-то притягивало их, то, чему они не могли дать материальную оболочку, то, что они не могли никак назвать, будто это была тайна – нить, которая протягивалась только между ними и никто не мог ее оборвать. Или все же мог? Произошел случай, который перевернул абсолютно все в жизни и мировоззрении Майка; поменял все то, что было между лучшими друзьями раньше. Их привычка в виде поцелуев, длилась несколько лет, до тех пор, пока им не исполнилось по двенадцать лет; они не могли признаться почему это длится настолько долго и почему никто из них не хочет прекращать эту традицию, и старались просто не задавать себе и друг другу такие вопросы, потому что они бы лишь разрушили все, но все тайное становится явным, что не обошло их секрет стороной, выворачивая их страшную тайную наружу, что поставило на них пожизненное и жирное пятно. Они сидели в подвале, соединяя их губы в поцелуе, легко и неловко прикасаясь к головам друг друга: то проглаживая волосы, то спускаясь к шее или щекам. Это все начиналось по каким-то глупым поводам, которые быстро забывались в чужих губах; толком они даже не знали, что именно нужно делать, просто прикасались и приближались все ближе и ближе, разделяя общее пространство и дыхание – именно сам факт близости заставлял повторять это снова и снова. Их привычную идиллию прервал громкий хлопок двери, сопровождаемый вздохом удивления, отчего они оторвались друг от друга, разлетались в разные стороны. — Вы… Вы что тут делаете? Это был отец Майка, который поправил очки на своем носу, рассматривая их в свои оба, разглядывая их красные щеки, опухшие губы и блестящие глаза от страха пред неминуемым наказанием за их деяние. Уиллу и Майку хотелось посмотреть друг на друга, пытаясь успокоить, будто сказав, что они не сделали что-то страшное, но что-то внутри кричало, что они совершили что-то непоправимое, но эта мысль не могла уместиться в этих маленьких детских головах, убежденных, что проявление любви ко всем одинаково. Тед выставил Байерса за дверь, словно тот был вещью, что было невыносимой картиной для Майка, который всегда защищал и оберегал его, но родители всегда правы – он не мог перечить этому правилу. Отец медленно подошел к дивану, где сидел его сын, присев, он лишь разглядывал его, пытаясь отыскать суть их решения. — Об этом никто не должен узнать, — начал свою речь Тед, будто чужим голосом, что вынудило его неловко прокашляться. Майк слушал, будто ему излагали истину мирового устройства, потому что ничего не знал, словно он только вчера появился на свет. — Вы… Вы будете молчать и я никому ничего не скажу. Понял? И я объясню тебе, Майкл, почему вы больше никогда… Слышишь? Никогда! Не должны повторять это снова. И это та история, которая всегда была в голове Майка на протяжении всей его жизни, которая служила, как отрезвительная мера, которая служила, как молитва раскаяния грешника, которая служила, как дуло пистолета, направленное на преступника, отчего он сдавался пред своим уделом; он никогда не забывал и именно это ломало его по кусочкам, словно эта история могла стать его собственной. Ему было всего двенадцать, когда на его голову упала эта история, словно топор гильотины, который не оставлял ни единого шанса на выживание. — Когда мы с твоей мамой еще учились в школе, то пошел громкий слух, что двое наших одноклассников, которые, как мы думали, были лучшими друзьями, на самом деле… Любят друг друга, как мужчины должны любить женщин, — начал он, устало потирая глаза, словно из них шли слезы, но Уилер младший не мог этого видеть, поэтому он нервно сдирал кожу с пальцев. — И с каждым днем об этом узнали все. Абсолютно все. Сначала все было безобидно: просто их поджидали после уроков, чтобы побить, подкладывали всякую дрянь в их шкафчики и рюкзаки, могли замкнуть одного в кладовке до тех пор, пока кто-то из уборщиков их не найдет… И это было меньшее из зол. Майк вникал, пытался понять ту суть, которая не могла уместиться в детской наивной голове, которая хотела вмещать в себя лишь хорошее, хотела верить в лучшее и старательно делала вид, что плохого не существует. — А затем об этом узнали взрослые и на них стали тыкать пальцами, а они все равно были рядом друг с другом, — наконец посмотрел на него отец, где его сын увидел то, чего не замечал раньше – боль и страх. Он привык, что Тед всегда был беспристрастен ко всему, его будто вовсе не интересовала жизнь, но здесь, рассказывая эту историю, его отец раскрылся для него в другой своей наготе – нагота всепоглощающего страха пред человеческой не сдерживаемой жестокостью. — Им словно… Словно было плевать и, наверно, именно это стало катализатором этой катастрофы. Сначала домой не вернулся Рон: сформировалась самая маленькая волонтерская группа поиска, которую я когда-либо видел. Я… Майк, впервые видел, чтобы город так ненавидел кого-то, отвергал его, словно он был чужаком. Полицейские неохотно выполняли свою работу, а из одноклассников лишь пара девочек пошла на подмогу, потому что никто не хотел вляпаться в эту… Грязь и стать козлом отпущения, — он снял свои очки, вытирая глаза, но там не было слез. — Его нашли на следующий день. Его зарезали и пытались сжечь заживо. Детский разум не готов был узнавать суровую житейскую реальность, с которой тебе приходится мириться, когда становишься старше. На глазах Майка стали скапливаться слезы, потому что он не понимал: почему с Роном так поступили? Он никогда не знал этого человека, слышал лишь редкие упоминания об этой ситуации, но никогда не знал об этих страшных подробностях их удела. Его учили любить, учили дарить людям всего себя и быть благодарным, а жизнь словно толкала его и говорила, что он неправильный; все что он делает – это бред и идиотизм, от которого нужно избавляться. И он хотел понять и разобраться в той правде, о которой исповедовался ему отец, чьи руки дрожали в агонии.  — Но… Почему, папа?  — Потому что, Майкл, мир устроен иначе. Любовь… Она должна быть правильной, — ответил Тед, заглядывая сыну в глаза, оголяя пред сыном всю суровость реальности. — Его друг не мог вынести этого, но его отец привел его туда – прямо к трупу Рона – и заставил его смотреть, — произнес Тед и его словно сломало пополам, потому что это было самое страшное, что приходилось ему видеть в своей жизни. Страх перед неизбежностью смерти мерк, по сравнению с тем, как люди легко могут отнять чужую жизнь, которая только-только началась, но ее отобрали, словно то была обычная вещь: обычная изношенная футболка, которую осталось только выбросить. — Но и Эду осталось недолго… Наш город полон пьяниц и вояк, которые не умеют сдерживать себя, поэтому случилось страшное… Сын, ты должен знать это, чтобы не совершать такие глупости, ты понимаешь это? Я делаю это ради тебя. И сын кивнул, хотя он боялся и дрожал от страха. Майк никогда не имел дело со смертью, хотя постоянно они говорили об этом, когда играли с друзьями в D&D, когда устраивали бои, когда хоронили свои игрушки, которые сломались – они шли со смертью попятную, потому что она всегда на слуху, но он никогда не знал, что смерть может настать оттого, что кто-то просто любит. Что значит «правильно»? Что значит «любить»? Когда граница «правильного» размывается? — Его… Голову нашли на капоте машины его родителей, — и он остановился, потому что ком в горле будто не давал продолжать говорить эти страшные вещи, словно все молило его перестать – перестать ломать детскую психику, которая даже представить не может всю жестокость человечества. — Остальные… Части собирали по всему городу. Даже я находил сам пару, когда просто шел домой после школы или когда прогуливался. И все. Все без сомнений знали, что это он, точнее то, что от него осталось. Это неправильное… Влечение, может повлечь за собой страшное, Майкл, потому никогда. Никогда в своей жизни не опускайся до такой низости. Вы с Уильямом – друзья, а друзья никогда не целуются. Никогда. — Прости… Прости меня, папа. И эта история научила Майка, что любить можно только определенных людей, что в этом есть отбор; нельзя отдавать себя тем, с кем чувствуешь себя лучше всего, с кем чувствуешь почти сродство. В любви есть разделения, которые определяют твою жизнь и смерть, и они непоколебимы. Ты – лишь раб этой системы, у которого нет выбора, лишь есть шанс на исправление, но ты должен молчать, словно твой язык просто-напросто отрезали, лишая любой возможности говорить о любви тем, кому не дóлжно.

***

А затем для Уилера произошло более ужасающее потрясение – Уилл пропал в ту же ночь, когда его собственный отец выставил его за дверь. И Майк испугался. Вдруг кто-то узнал? И с ним случилось тоже самое, что с Роном и Эдом? Он прорыдал всю ночь, пытаясь отогнать от себя эту навязчивую и болезненную мысль о том, что он мог быть виновен в погибели его самого близкого человека в жизни. Он не мог поверить, что кто-то, кто почти сроднился с тобой, становясь твоей собственной частью, может исчезнуть, будто его никогда и не существовало, словно Майк выдумал этот образ, что отдавался трепетом и болью в груди. Как это возможно? И Уилер ходил по улицам, разглядывая капоты машин, боясь увидеть там родную голову, которую он прижимал к себе с поцелуем, разглядывал дороги и лесные тропинки, боясь увидеть там часть от того, что являлось его Уиллом. Он молился, вспоминая все молитвы, которым учила его мама, потому что не мог отпустить его так просто; не мог забыть все то, чем они стали друг для друга; не мог унять тревогу внутри себя, которая норовилась выйти наружу, оголяя его страх перед потерей самого любимого своего человека. Он не мог сидеть спокойно дома, делая вид, что ему плевать на Байерса, чего от него требовал отец. Ему было плевать: страх потери любимого человека рассеивал все остальные приобретенные ужасы, которые ему внушал Тед. Он выбирал Уилла, выбирал найти его и вернуть во что бы то ни стало. И Майк прошел этот тернистый путь, в котором узнал, что его друг в аду, но он жив, отчего слезы счастья обрамляли его лицо – главное, что он жив, а остальное лишь мелочи, с которыми они справятся. Их сродство не давало ему верить в то, что тот действительно мог умереть, он знал и чувствовал, что чужое сердце все еще бьется, хотя оно находилось так далеко и так близко одновременно. А после он увидел родное лицо, когда забегал в больничную палату, зная, что живой Уилл лежит прямо там. И все встало на свои места: Майк прикасался ухом к его груди, слушая это сердце, которое слышал все это время, словно оно являлось его собственным. Уилер взглянул на него: на его болезненно бледное лицо; глаза, полные счастья и страха от пережитого ужаса; губы, которые растягивались в усталой, но радостной улыбке; волосы, что были тщательно причесаны его мамой, которая не могла отойти на него ни на шаг; на руки, которые обнимали его в ответ, словно только он был важен для него сейчас. И Майк Уилер поклялся, что защитит его от собственной любви во что бы то ни стало.

***

Это стало смыслом его жизни, с которым он рос и продолжал укреплять свое мировоззрение, но вместе с этим всем в нем росло что-то пугающее из-за своей глубины – любовь, которая пыталась найти выход из клетки, которую построил Уилер собственными руками. Майк ужасно сильно, почти до тряски, боялся, что с Уиллом может произойти что-то страшное снова, потому что не мог выносить это, ощущая чужую боль на своей коже, но не мог себе позволить подпускать его к себе ближе или залезать в чужую душу. И, что было открытием для Майка, это причиняло ему невыносимую боль, потому что ему хотелось рассказать всю правду, чтобы переживать ее вместе; хотелось обнять, чтобы тот услышал то, насколько сильно бьется его годами израненное сердце; хотелось снова почувствовать невесомый поцелуй на своих губах, который бы показал, что они такие же и между ними ничего не изменилось.  Майк Уилер не хотел верить, что невозможно контролировать свои чувства, подавляя их в себе, что они наоборот будут накатывать, оглушая своей силой, делая из него послушного раба, чьи силы на исходе и которому уже плевать на то, что будет дальше – лишь бы все кончилось. Под «кончилось» имелось ввиду вовсе не чистосердечное признание о своей слабости перед другим человеком, а то, чтобы просто вырвать свое непослушное и омраченное годами подавления сердце, чтобы попросту перестать чувствовать. Ощущение собственной неправильности и отчужденность от собственного «я» загоняло Майка в какую-то черную дыру, из которой не было выхода, и она высасывала из него все силы, отчего он почти падал, потому что он не мог признать, что эта дыра разрасталась в нем самом, потому что он скучал. Ужасно скучал по тому, кто итак был рядом, но они были не так близки. Не так, как того хотело его гребаное и жадное сердце.  И Майк не придумал ничего лучше, как обезопасить себя от самого же себя, чем начать отношения с Эл, которые ставили на нем статус «парня» и на его плечи взвалилась новая ответственность, которая начала занимать почти всю его жизнь, постепенно выталкивая важность Байерса в его жизни. Но, все же, на его сердце была тяжесть, когда он видел в глазах Уилла полное непонимание и обиду, потому что это было несправедливо по отношению к нему; Майк это знал, но ему было плевать, потому что он спасал. В чужих глазах была невыраженная боль, которая не могла найти выход, потому что Уилер его отталкивал с каждым днем все дальше и дальше, будто ставя крест на их дружбе, которая составляла весь смысл в жизни Уилла. Он был разбит. Уилер пытался понять, что будет лучше для них обоих, не включая в эти размышления самого Уилла: продолжать избегать его и отталкивать, словно они выросли и теперь не нуждаются друг в друге, постепенно пытаясь научиться жить без него или же стоит наоборот пытаться построить новую дружбу на условиях, которые ставил Майк, постепенно учась контролировать свои чувства, закаляя себя и свое сердце – и он выбрал второе, потому что собирался спасти их, а не потерять их вечную дружбу. И этот план поддерживал тот факт, что Байерсы были вынуждены уживаться с Уилерами, после их провалившегося переезда в Ленору.  Они встречались, как обычные друзья, хотя Майк навязчиво прилипал к Эл, словно показывал, что его интересует только она, но все же его глаза предательски бегали по комнате, останавливаясь на Уилле, потому что хотел, чтобы он увидел, чтобы в этом взгляде Уилер мог прочитать то, что читалось в его собственном, но Байерс будто игнорировал их присутствие, а в его глазах читалось лишь увлечение к их беседе. И это ударяло Майка по голове, потому что все то, о чем он думал, абсолютно противоречило его созданной идеологии, потому что он желал увидеть в чужих глазах проблески почти грязной и запретной ревности, чего не получал, а в груди это затягивалось тугим узлом. Тяжесть тела Эл отрезвляла его, но вместе с тем вызывала яростное желание оттолкнуть ее от себя, словно ненужную вещь, за что он постепенно начинал себя ненавидеть, потому что парни не могут так думать о своих девушках. Он должен трепетно относиться к ней, как к зенице ока, одаряя ее теплом и любовью, на которую только способен, ведь любви в нем было много, но, как ни было то прискорбно, относилась она не к ней. Его сердце словно поделилось напополам, как шаткая плотина перекрывала воду, разделяя глубокое озеро и небольшую реку; именно эта река олицетворяла его любовь к Эл – маленькая, невзрачная, которую хотелось пожалеть, взирая на огромную и беспощадную участь в виде глубокого озера, которое хотело прорваться, чтобы утопить эту часть Майка.  Долгая и кровавая война между долгом, который составлял суть жизни Уилера, и страстью, которая плавила в нем все внутренности и стирала его личность, поселилась в душе Майка, отчего он мучал не только себя, но эгоистично затягивал в это еще двоих, не менее важных для него людей – Уилла и Эл.   В хижине Хоппера Майк прикасался к губам Эл, притягивая ее к себе ближе за талию – они наконец остались вдвоем (точнее наконец не было Уилла) – а она же окаймляла его лицо своими руками, мягко поглаживая чужое лицо своими нежными пальцами. Они постепенно перебирались к кровати Эл, плюхаясь на мягкий матрас, продолжая навязчиво зацеловывать губы друг друга, словно не хотели отрываться ни на секунду. Он оперся на стену, снова прижимая свою девушку к себе, которая послушно следовала за ним, также задавая свой темп. Майк любит эти моменты их уединения, хотя боялся, что именно в них может показаться его истинное нутро, потому что тогда он перестает думать – в голове просто пусто, потому что он слишком зациклен на удовольствии. Но все же в голове появилась мысль о том самом желании, чтобы Уилл смотрел, когда Майк прикасается к Эл, чтобы увидел, что у них с ней все по-настоящему.  А после Эл погладила его по голове, утягивая в поцелуй его нижнюю губу, отчего Майк вспомнил, как также делал Уилл, только прикосновения были до смешного невинные, отчего ему хотелось засмеяться в голос. В потоке этого воспоминания он словно учуял аромат его тела, отчего по телу пошли мурашки – естественно он будет, ведь они с Эл буквально живут вместе; Уилеру захотелось ударить себя по голове, чтобы привести в чувство и заставить погрузиться в их с Эл момент. А затем он мог поклясться, что услышал мужское дыхание у своего уха, отчего сердце забилось в бешенном ритме, намереваясь переломать ему ребра. Что, твою мать, с ним не так? Он больше не мог этого вынести, поэтому испуганно оттолкнул это от себя, замечая полный замешательства взгляд его девушки, и Майк разочарованно выдохнул, потому что увидел Эл.  — Боже… Прости меня, пожалуйста, — хрипло начал Уилер, прощупывая почву, потому что боялся, что из-за этого они могут поссориться, а затем ему нужно будет пытаться извиниться перед ней, хотя он исчерпал все варианты, потому что ошибался он постоянно. Он заметил, что Эл начала хмуриться – беды не миновать. — Продолжим?  — Что с тобой такое, Майк?  — Просто устал, — снова обманывал он, потому что не хотел выяснять отношения, чего вечно требовала Эл, потому что ей было это важно, а почему именно Майк не понимал. Ему нравилось дурачиться с ней, нравилось учить ее новому, нравилось окутывать уютом, нравилось наблюдать, как проходит ее социализация, нравилось наблюдать, как она обретает семью, которой у нее никогда не было, и нравилось быть ее частью, но ему не нравилось, что одной из причин его нахождения в отношениях с ней являлась возможность забыть то, что тревожило его постоянно, а именно – Уилл. — Черт… Я снова все испортил. Она с каждым днем разочаровывалась в нем, потому что, когда они только начали отношения, они цеплялись друг за друга, словно не могли жить иначе, нуждаясь друг в друге, как в воздухе; и это задавало их отношениям какую-то занебесную планку, потому что им приходилось воевать за свою любовь, всегда приходилось чем-то жертвовать, чтобы просто быть рядом. И вот, наконец, в их жизнях появилось бесценное спокойствие, о котором они так мечтали, но лучше не стало – их отношения потухали, как спички. Они все время не понимали друг друга, отчего все время ссорились, постоянно расставались, перегоняя в этом Макс и Лукаса, потому что Эл хотела вернуть того Майка, который не мог без нее, а этот, что сидел сейчас напротив нее с уставшими и потухшими глазами, наоборот будто пытался избавиться от ее присутствия в его жизни.  — Уходи, — твердо произнесла она, потому что тоже устала. Устала вечно разбираться, устала постоянно спрашивать его, устала не получать ответы, устала от этой неопределенности, что сжирала их отношения. Эл исчерпала себя и свое терпение. — Просто уходи.  — Прости… Прости меня.  И он ушел, закрыв за собой дверь, оставляя ее наедине со своими мыслями, которые метались в поисках ответа на вопрос о том, как же ей стоит поступить; а Уилера же гложило чувство всепоглощающей вины, которая затмила все его остальные проблемы и эмоции, потому что последнее, что хотел сделать Майк – причинить ей боль снова, но это происходило будто без его участия. Любовь невозможно подделать, сколько ни старайся, сколько не лепи из себя профессионального актера, сколько ни читай книг о любви, сколько ни пытайся притворяться, будто действительно заинтересован в этом человеке, сколько ни подделывай влюбленный взгляд – это читается по языку тела и словами, брошенными под шквалом эмоций, которые с потрохами выдавали лжеца, выставляя его нагим пред всем миром.  Майка переполняло злостью к себе, потому что он не знал, как еще заставить себя быть нормальным: жаждущим отношений с хорошей и сильной девушкой, которой он гордился, но постоянно все портил. Он старался быть активным – и все портил, старался быть нейтральным – и все портил, старался быть внимательным – и все портил, старался быть непринужденным – и снова все портил, словно какие бы попытки он ни предпринимал – все тщетно. Уилер возвращался к себе домой, хотя безумно того не хотел, потому что Эл будто раздела его – оголила его чувства, заставляя заглянуть в себя же, что ему не нравилось и с чем он не хотел мириться. Он схватился за свою голову, будто намереваясь вырвать волосы, Майк запрещал себе плакать, потому что он мог все исправить – мог снова вернуться к ней, когда она успокоится, задобрит ее сладостями, а затем они посмотрят романтичную комедию, которые Эл просто обожала, и он ее поцелует, что снова возрождало их отношения.  Но все не было как обычно, ведь не было громкого скандала, который обычно закатывала Эл, когда ее что-то не устраивало; не было этого раздражающего выяснения отношений, от которого Уилер вечно отмахивался извинениями, но в его глазах не было понимания о своем проступке. И это по-настоящему напугало его, потому что Эл просто выставила его за дверь, словно он был ей в тягость, словно она желала наконец избавиться от него.  — Идиот! Твою мать… Идиот! — хватался за свою голову Майк, осознавая, что он попал по-крупному, учитывая то, что он забыл о том, что все имеет свой конец – в этом случае конец пришел терпению Эл. И он понятия не имел к чему это приведет их отношения, учитывая, что они висели на тонкой и хрупкой нити, которую разрывал Уилер своими руками, хотя не отдавал себе до конца в этом отчета. Появилось некое видимое ощущение внутреннего отторжения друг от друга, в этом не было неприязни или раздражения, словно наоборот они отталкивались друг от друга, пытаясь спасти друг друга от возрождения всепоглощающей ненависти оттого, что они сделали друг с другом, мешая идти дальше, загоняя их в тупик. Майк по-своему был и рад, потому что их конец олицетворял его свободу ото лжи, но одновременно зол, потому что не смог исправиться, как того хотел он сам и его отец, что до сих пор смотрел на него взглядом знания, будто залезал ему в душу.  Он вернулся к себе домой, раздумывая чего он хочет сейчас – он точно хочет исчезнуть навсегда, но в этом не было спасения, а лишь утопление и потакание собственным проблемам, которые с каждым годом накатывали все больше и больше. И тут перед ним явился он, смотрящий на него спокойными глазами, в которых он больше не находил той частицы света, за которую любил и трепетно хранил ее в своем сердце, огорожая его стеной из лжи, притворства и ненависти к себе. Это был Уилл, расцветший в своей неповторимой красоте; легкий, но вместе с тем немного нервный в своих движения; с годами он словно скидывал оковы принужденной сдержанности, расправляя свои крылья; было в нем что-то магнетическое, но вместе с тем Майк чувствовал страх перед этим человеком, потому что не мог дозволить себе даже быстрых и подсматривающих взглядов, скованный в своем очаровании и экзальтации пред этим осмелевшим духом, что раньше потакал ему во всем, а сейчас Байерс сам диктовал правила и отдавал немые приказы Уилеру, поэтому когда Уилл просто развернулся и ушел в подвал, он пошел за ним, как преданный пес, высунув язык и виляя хвостом. Уилл уселся на диван, который служил ему кроватью пока они жили в доме Уилеров, и стал внимательно разглядывать Майка, чья уверенность пошатывалась из-за чужих, до ужаса красивых, глаз, поэтому он стал расхаживать по комнате, скрестив руки на груди.  — Похоже… Что это конец, — начал Уилер, нервно покусывая губы, на которых итак были раны из-за вечной тревоги о том, что кто-то увидит то, кем он является на самом деле, и оттого его затопчут, как мусор. — Эл уже устала от меня.  — Так в чем дело, Майк? — словно в него вселилась Джейн, спросил Уилл. Его тоже раздражала вся эта ситуация между ними, потому что выслушивать приходилось ему, приходилось поддерживать обе стороны, хотя он отчетливо понимал, что проблема в Майке – это не заметил только идиот. Он постоянно нервировал ее, все время вызывал в ней бурю негативных эмоций, потому что она стала видеть настоящую картину их взаимоотношений, ведь розовые очки равняются слепоте – ты просто не видишь человека, ты просто отдаешься этому чувству, что попросту не может кончиться хорошо, ведь это схоже с тем, если ты поедешь в дом к незнакомцу, но в этом лице может быть скрыт убийца.  — Я… Дерьмовый парень, — наконец признал Майк, громко выдыхая, потому что понимал, что это правда. Возможно, стоит оставить ее в покое, дать ей шанс на нормальные и здоровые отношения, в которых партнеры будут слышать друг друга, а не следовать своим эгоистичным чувствам и желаниям. И Байерс промолчал, потому что считал это правдой, потому что в его голове до сих пор отчетливо всплывают картинки, когда Эл кричала на Уилера, срывала голос и плакала от злости и несправедливости, а Уилл больше не мог терпеть, поэтому он просто выкидывал его на улицу, наплевав, что они друзья, наплевав, что сердце ныло от этого резкого и грубого отношения к человеку, которому оно было предано. — Мы исчерпали себя. Наверно, пора дать ей свободу, где она будет счастливой с другим. И я придурок, который увидел и понял это только сейчас!  Он устало плюхнулся на пол, кладя голову на колени, и от этой позы веяло их детством, веяло наивностью и болью, оттого что проблемы не уходят так легко, как то было раньше; что сейчас необходимо брать ответственность на себя и за свои поступки, что недостаточно быть хорошим человеком, чтобы построить крепкие любовные отношения. Нужно быть честным перед другим человеком, но Майк не мог, потому что это равнялось его погибели – ложь была его единственным спасением от этого всего. Было больно оттого, что словно он один в мире был с этой проблемой, что никто не мог понять его и помочь, потому что он не мог открыть рот и признаться, не мог произнести даже шепотом, потому что поклялся. — Так будет лучше.  Единственное, что смог выдать из себя Байерс, который до сих пор не мог поверить в происходящее, потому что впервые он слышал нотки осознания и признания в своих проступках из уст Майка, которые являлись истиной. Самое странное, что ему сложно признать до сих пор, это то, как люди, которые переживали разные ужасы и тратили друг на друга годы своей жизни, могут так легко расстаться, словно ничего не было? Разве они могли думать об этом, когда цеплялись друг за друга, когда воевали со злом и понимали, что возможно именно сейчас будет их последний раз?  — И тебе легче от этого? — спросил Уилл, замечая, что у Майка словно спал груз с плеч, учитывая, что тот очевидно не страдал, хотя и ощущал внутри пустоту, оттого что годы их отношения привели их к такому исходу.  — Это плохо? — ответил вопросом Уилер, поднимая брови, создавая гримасу сожаления. Уилл же активно повертел головой, мол «Нет, все в порядке». — Да… Думаю, да. Почему-то мне легче, типа, мы наконец просто отстали друг от друга? Просто признали свое поражение. Потому что я устал и она тоже… Вечно капать друг другу на мозги, мол мы какие-то не такие, как нам того хочется.  — Это странно… Столько лет быть вместе, чтобы осознать – вы не пара, — проронил Байерс, потому что правда сложно уместить эту мысль в голове, будто годы наоборот должны укрепить любовь, а не потушить ее окончательно.  — Ну… Учитывая, что все это закрутилось, когда мы были детьми, мы просто осознали кто мы такие… Хотя и не до конца.  Но он умолчал о том, что ему стало легче оттого, что теперь никто не будет задавать ему глупые и бесконечные вопросы, которые пытались раскрыть его душу, но это является непосильной задачей почти для всех, потому что Уилер скрыл ее ото всех настолько, что сам порой забывал, что у него есть душа и сердце. И теперь он просто смотрел на Уилла, что не мог найти себе места, оттого что он чувствовал эту недосказанность в воздухе, что стояла над ними уже слишком давно, но никто даже не пытался нарушить эту цепочку, чтобы наконец осознать страшную правду. Байерс просто не знал как нужно реагировать на расставание его лучшего друга с девушкой, по совместительству его сестрой, поэтому просто встал, присел рядом и обнял его одной рукой за плечо, будто показывал что он здесь и готов его выслушать, несмотря на то, каково будет узнать правду. А Майк застыл, потому что между ними стерлась эта тактильность уже очень давно, поэтому он попросту забыл как это ощущается, а ощущалось это настолько магнетически, что его всего пробрало мурашками, поэтому он даже не смотрел на него, боясь, как еще Уилл может заставить его чувствовать. А после Байерс притянул его к себе ближе, прикасаясь к чужой голове своей, что Уилер учуял тот самый запах, который будто держался в комнате Эл, отчего он всегда чувствовал себя не в своей тарелке; он ощутил то самое прикосновение к его голове, что заставило его задуматься, когда он был с Эл; а затем он услышал то самое дыхание, которое заставило его убежать от нее, как от монстра.  Майк не удержался от подглядывающего взора на Байерса, который сверлил его изучающим взглядом, отчего снова табун мурашек обрушился на его тело – он почувствовал, что тот тоже плавится под этими легкими касаниями, потому что этого было слишком много, учитывая то, что они годы обходились рукопожатиями, легкими и вынужденными объятиями и изредка прикосновения к рукам и плечам, но также этого было слишком мало. Катастрофически мало. Взгляд Уилла был словно жадно затягивающий омут, он вонзал в бешеное сердце Майка огромные и острые копья, заставляя его истекать кровью, вытягивая наружу все то, что таилось в нем, возрастало, словно надоедливые сорняки, но то был райский сад. Уилер готов был раболепно сдаться пред этим человеком, который будто сгибал его колени силой мысли, заставляя падать его в ниц, если бы не отрезвляющая мысль – вдруг сейчас кто-то зайдет и увидит их? Вдруг этот человек поймет, что между ними, а затем расскажет всем? И это было как удар по голове, отчего он резко встал, отталкивая от себя это родное тело, к которому беспощадно сильно тянуло, и Уилл посмотрел на него – в его глазах стояли боль и непонимание.  — Не прикасайся так ко мне, — резко сказал Майк, стараясь привести себя в чувство, но в его груди словно поселился пчелиный рой, который оглушал своим жужжанием и болезненно обжигал все внутри. Он схватился за голову, пытаясь унять ту боль и желания, что всплыли в нем разом, отчаянно старался обрести самообладание, хотя все равно глаза падали на взгляд напротив, который был полон разочарования. — Типа… А если кто-то зайдет, Уилл? Ведь это могут понять… Не так.  — Что?  Байерс поджал губы и поднялся на руках, присаживаясь на прежнее положение. Он решительно не мог понять о чем идет речь, хотя чувствовал тоже самое, но ведь ничего не было – это было обычное дружеское объятие. Боже, они ведь вообще раньше целовались, отчего Майк стушевался из-за обычного объятия? Почему он выставляет Уилла каким-то идиотом?  — Но ведь… Майк, мы здесь одни. — Нет. Нет, ты не понял, — и он нагнулся к нему, опираясь руками о колени, заглядывая Уиллу в самую душу, проникая в то истинное нутро, которое сидело в нем самом, отчего их двоих прошибло, словно ударом тока. Они впервые за долгое время видели друг друга, а не были фоном в их окружении или призраками друг для друга. — Если прикоснешься ко мне так еще раз – я тебя прибью.  Пауза и молчание, которые угнетали, как душный тропический воздух. Байерс видел в его глазах другое, то, что противоречило всем тем словам, что строго произносил вслух Майк, и он был не в силах что-то произнести, перебить эту очередную череду лжи, которая стала уже непосредственной частью Уилера. Уилл знал, что тот лжет и этого знания было достаточно, чтобы закрыть уши, но также оно причиняло ему боль оттого, что Майк отталкивал снова, словно тому было мерзко и более того, он ему угрожал. Байерс болезненно усмехнулся, отводя взгляд, словно показывал Майку, что все его слова – дохлый номер. — Теперь мы относимся друг к другу так? — устало спросил Уилл, снова взглянув на лицо напротив, что излучало почти болезненную злость от собственного бессилия пред искушением.  — Да.  И Майк стал уходить, словно ставил жирную точку между ними, а потом он бы начал избегать его, отчего у них не будет возможности просто поговорить, чтобы воззвать его к здравому смыслу и к тому, что они все еще друзья.  — Так будет лучше, — произнес Уилер, медленно поднимаясь по лестнице, чтобы скрыться в своей комнате, потому что подвал постепенно становился для него темницей, в которой его бесконечно подвергали пыткам.  — Для кого?  И этот вопрос Уилла остался без ответа, потому что послышался громкий хлопок двери, поэтому он просто уткнулся головой в свои колени, стараясь осознать когда все между ними стало настолько сложным. 

***

Порой любовь может возникнуть резким порывом, прямо как убийца долго копит к себе силы на этот шаг, дрожа от мандража возможного, что откроется пред ним, когда он совершит то, о чем грезит все свое время. Любовь, наваливается на голову, отнимает возможность думать о другом, чтобы просто спасти себя от этого въедающегося во все внутренности чувства. И порой любовь к кому-то необходимо скрывать, прямо как делает это убийца – ведь это приведет к его погибели, но все равно остаются следы. Взгляды, которые задерживаются слишком долго и, когда объект любви их замечает, то он может ощутить его значимость почти физически, также как убийца разглядывает все строчки в газете, рассматривая разные теории и догадки – но ведь правду знает только он. Прикосновения и отчаянное желание быть ближе, потому что чувству мало просто быть, оно всегда просит больше и больше, прямо как убийца желает снова вспоминать момент агонии жертвы и момент его «победы», отчего хватается за это страшное воспоминание, как за единственный шанс удержать себя от чего-то более резкого и того, что может выдать его с потрохами.  Любить не того человека равняется разлому твоей личности, потому что приходится жестоко ломать в себе все то, что делает тебя живым, заставляет тебя встать и начать прихорашиваться; заставляет искать этого человека в толпе; заставляет оборачиваться, будто ты чувствуешь присутствие того, кого на самом деле нет, что ты начинаешь подозревать нет ли у тебя шизофрении; заставляет сердце сжиматься, когда невольно чуешь знакомый аромат; заставляет лгать всем вокруг, когда те навязчиво пытаются залезть тебе в душу, намереваясь раскрыть эту страшную тайну; заставляет плакать от осознания, что все мучения – напрасны, ведь ты один, совсем один; заставляет специально отводить взгляд, хотя он все равно не слушается и останавливается на нем, потому что все, чем дышит любящий – это его любовь. Ее нельзя вырвать, нельзя выкинуть или избавиться – можно только ужиться, но ты раболепно подчиняешься тем правилам, что она диктует.  Майк бежал около дороги, слушая музыку, которая уже давила на голову, ведь на улице царила ночь. Он полюбил это дело, потому что невыносимо было находиться в одном доме с Байерсом, ведь каждый раз, когда он видел его, ему становилось хуже, потому что тогда, в подвале, они будто признали, что между ними что-то есть. Что-то, что заставляет их испытывать дикую тягу друг к другу; что заставляет руки дрожать, а ноги становиться ватными; что заставляет при взгляде друг на друга испытывать эксцессы разбушевавшегося чувства. И самое ужасное, что отношения Майка были закончены и оттого он понимал, что от непоправимого шага к Уиллу его удерживает лишь собственная вера в идеологию о том, что это неправильно.  Вокруг только пустая трасса и лес, это нагоняло жути, но больше он боялся самого себя, поэтому в этом он находил отдушину. Таким образом он снимал напряжение – буквально лишая себя сил, потому что наваждений было достаточно, чтобы начать себя бояться, потому что порой он ловил себя на грязных мыслях о том, что есть другие способы это сделать, отчего лицо заливала краска, внизу живота закручивался узел, а в голове попытка себя отрезвить осуждением. Порой за завтраком он ловил себя за тем, что он разглядывает чужие руки медового цвета, на которых были видны выступающие вены, волосы, сходные оттенку тех, что были у Уилла на голове, родинки, которых он насчитал штук семь, а затем поднимал взгляд и чувствовал, что в его руках заключалась сила и эта мысль туманила его голову, что он переставал отдавать себе отчет в своих действиях, когда переставал жевать и тупо залипал. Порой, когда Уилл помогал Холли научиться рисовать, он ровным и уверенным голосом объяснял ей, где нужно делать более смелые линии и где правильно падает свет, демонстрируя ей все на практике, а Уилер заслушивался, погружаясь в этот монолог, который произносился чуть хриплым и уверенным тоном, отчего Майк невольно следил за движением его губ, которые он изредка покусывал или облизывал, когда Холли все же задавала уточняющие вопросы. Майк не хотел признаваться, но все же вынужден – Байерс имеет над ним власть, хотя он пытается выбраться из этого рабства, но все тщетно, словно его держали в клетке, но дверь которой была открыта.  В глубине леса он увидел машину, которая была заглушена, эта картина была обыденной, учитывая, что у многих это является единственным способом остаться с кем-то наедине и он бы прошел мимо, если бы не присмотрелся и не понял, что это машина его отца. Майка сразу же охватило чувство страха и злости от непонимания и резких предположение о том, что Тед, женатый мужчина с тремя детьми и стабильной работой, может делать здесь в такой час? И он пошел прямо к ней, словно бросал своему страху вызов. Уилер подошел ближе, слыша тихое движение, происходящее в машине, и заглянул в окно заднего сидения. И эту картину он не забудет никогда.  — Мать вашу…  Он увидел полуголые тела, подсвеченные холодным светом луны, что нетерпеливо прижимались друг другу, что Уилер сначала не понял, что там было двое людей, ведь были они настолько близко, словно пытались стать одним целым. Ему стало мерзко от этого зрелища – его отец был нагим, слабым и отвратительным, каким он не видел его никогда. Майк почувствовал, как возвышается над ним, словно Тед был маленьким и мерзким тараканом, которого хотело задавить, тем самым отняв его бессмысленную жизнь. «Так вот какой ты на самом деле» – мысль, которая подсвечивалась в его голове. А затем Майк разглядел второго человека – этот факт выбил из-под его ног почву. Это был мужчина.  Что-то в нем сломалось, что-то, что нельзя починить. Вся эта ситуация была комична, ведь походила на то, как родители порой заставляют своих детей избегать сигарет, которые ни в коем случае нельзя пробовать и ни при каких обстоятельствах нельзя поддаваться искушению, а после ребенок замечал, как кто-то из родителей курит ее, ту самую ужасную и мерзкую сигарету, но на их лице нет тех эмоций, с которыми они рассказывали о сигаретах, а наоборот – они получали удовольствие. И тогда, именно тогда, ребенок начинал понимать, что родители лгут, что они хранят тайны, потому он начинает абстрагироваться от них, пытаясь искать ответы в своем окружении. Его мировоззрение меняется, потому что его сломали этой ложью и фальшью. Именно это и ощутил Майк Уилер, что он идиот, которому лгали всю его жизнь, заставляя его ненавидеть себя и стирать собственную личность в агонии.  Он заводился от ярости все больше и больше, ведь он больше не мог ей противостоять, потому Уилер громко постучал в окно, сталкиваясь с собственным отцом взглядами – он увидел этот всепоглощающий и животный страх, потому что его главнейшую тайну раскрыли, застав в самом ужасном и уязвимом положении. Тед закопошился, а Майк просто отошел, лишь бы больше не увидеть то, чего итак не должен был, но он увидел и теперь это меняло все. Через некоторое время он услышал шаги позади себя, но не обернулся, потому что знал их слишком хорошо, что контрастировало с предыдущим фактором, который демонстрировал, что Майк никогда не знал своего отца. Он встал рядом и они молчали, а тишина эта была почти удушающей в своем проявлении.  — Я…Черт, — начал было Тед, но стал потирать глаза, на которых скапливали скупые слезы, на них скорее стояла пелена усталости от всего груза, который ему приходилось нести всю свою жизнь. Он пожертвовал всем, чтобы сохранить это в тайне, чтобы сохранить свой статус, чтобы уберечь свою семью от этого бремени, потому что это проклятие было на нем, только на нем. И произошло самое страшное – его сын, которого он нравоучал, увидел, что это все было словами брошенными на ветер. Майк наконец взглянул на него, пытаясь сдержать свою ярость, и заметил эту агонию, что окружала его отца, которого он любил и ненавидел одновременно, но именно сейчас ему хотелось сдавить это толстое горло своими руками, чтобы он молчал, чтобы больше никогда из этих уст не прозвучало ни единого грязного и лживого слова, которые ранили его сердце еще с самого детства, заставляя его чувствовать, что он не такой, что ему нельзя любить, отчего его сердце бесповоротно изнашивалось, потому что у него есть свойство уставать от бесконечных заостренных копий и стрел, проникающих в самую его глубь, оставляя неизлечимые раны. — Я… Я люблю его.  — И что? — прошипел его сын, взывая взрослого человека к взрослым и ответственным поступкам, отчего Тед стушевался, разглядывая родное лицо, буквально человека, которого он породил, которому дал имя и которого он вырастил, вкладывая свои ценности. Сына, которого сам же и погубил. — И что это все, черт возьми, значит?  — Все это началось еще со старшей школы, — признался Тед, повествуя о его жизни, в которой все, что имело для него смысл – сидело в его машине, скрываясь, словно преступник. Он рассказал, что они расходились на долгие годы, пытаясь вылечить свое нездоровое и нестерпимое влечение друг к другу, что заставляло их неистово страдать от понимания, что это не проходит. Они всегда приходили в жизни друг друга, когда являлись друг другу во снах, что разбивали их от понимания, что не быть им вместе, но они отчаянно цеплялись за всевозможные шансы, чтобы провести хотя бы минуту вместе, потому что они не просто делали друг друга лучше и счастливее – они делали друг друга живыми. Каждый из них женился, пытаясь прервать череду их встреч, потому что чем больше они задерживались рядом, тем сложнее было расстаться и переживать расстояние, которое необходимо было соблюдать, чтобы не натворить бед, которые бесповоротно разрушили жизни обоих, разбивая все что было «до» и могло бы быть «после». Майк выслушивал эту болезненную исповедь, которая оголяла даже его собственную душу, он слушал об истории двоих, но так никогда и не узнал, как звали того, кто составлял всю жизнь его отца, того, кто заставлял его чувствовать, делая из него человека, а не фон или предмет интерьера, которым обычно видел отца Майк. — Я… Когда рассказывал ту историю о парнях, я пытался уберечь тебя от этой… Влюбленности, что разрушила бы тебя, Майк.  И Уилеру захотелось засмеяться от этой фразы, потому что дело обстояло куда хуже – он любил Уилла. Он любил его всю свою чертову жизнь, хотя запрещал себе думать о нем, но всегда возвращался к этим мыслям, лелеял в душе его образ и бережно хранил в памяти каждый открытый взгляд, каждое его слово, каждый жест – возвращался ко всему, чем глаза, слух и фантазия Майка наделили его. Он вознес Байерса в такие выси и отчаянно пытался опустить, потому пытался вычленять из него всевозможный изъян и он находил – тот был нервным, порой его руки могли дрожать без видимой причины; он был немногословен, отчего не всегда было понятно о чем он думает; порой он мог сказать Майку что-то резкое, будто виртуозно владел язвительным словом, вонзая своими словами клинки в самую глубь его груди; но все было тщетным, потому что он отчаянно любил даже ту боль, которую ему порой мог причинить Уилл.  — Ты придурок, Тед, — выплюнул грубые слова Майк, пытаясь причинить своему отцу хоть каплю той боли, которую он причинял ему всю жизнь. Он толкнул отца в плечо, заглядывая в суть и глубину его души, заставляя того почувствовать себя еще в большем дискомфорте, где находился и без того. — Лживый и мерзкий урод! Всю жизнь… У тебя был тот, к кому ты мог вернуться. Он был! А ты… Ты заставлял меня оттолкнуть того единственного, кто у меня был, потому что… Твою мать! Потому что тебе было проще запретить мне, чем объяснить разные способы, как облегчить эту… Треклятую ношу.  — Я пытался… — начал Тед, пытаясь бессмысленно оправдаться, хотя увидев эту боль в глазах сына, который оказался ему незнакомым человеком, ему хотелось замолчать. Это бессмысленно. Проще было посчитать каждую песчинку к пустыне, чем соединить тот разлом, который поселился в Майке. — Пытался сделать так, чтобы у тебя не было потребности, Майк.  — Что? — шокировано произнес Уилер, ведь услышал самое страшное – пустые слова. Они демонстрировали то, что Тед не знал, что он делает на самом деле, словно Майк был подопытной крысой, над которой можно было издеваться самыми изощренными способами, ведь это не личность – это объект. Тед пытался отнять у него потребность в любви, возомнив себя Богом. Зачем люди изобрели «любовь», чтобы потом запрещать ее по ряду причин? Чтобы мучать их, раболепно подчиняющимся этому сильнейшему чувству? И тот замолчал, понимая абсурдность своего положения. С того времени Майк Уилер больше никогда не мог назвать Теда Уилера, человека, что подарил ему жизнь и дал крышу над головой – «отцом», потому что это не просто слово, это статус, который тот разрушил собственными усилиями. И его отец больше не пытался, потому что Майк бы ушел, просто исчез и испарился, как призрак. Самое ужасное, что они видели то, насколько они похожи, когда заглядывали в глаза друг друга, словно смотрели на отражение в зеркале, потому что оба эгоистично затаскивали невинных людей в свою яму отчаяния и безысходности, заставляя их испытывать страдания от незнания; потому что лгали всем, кто их окружал, забывая о том, где начинается и заканчивается эта ложь, отчего теряли свою личность, растворяя ее в своей боли; потому что не могли дать своим любимым то, чего так желали, потому что дрессировали себя на то, чтобы бороться, не зная цену этому действу. — Прости меня, сын, — последний раз, когда Майк слышал искренние слова из уст своего отца, а после они потеряли эту связь навсегда, будто она ничего не значила.  — Ни за что, Тед.  И он ушел, ставя на них окончательную точку невозврата, ушел на свет – туда, где его ждали слишком давно и преданно. На протяжении всей его жизни, из раза в раз, повторялось одно и то же: когда Майк чувствовал, что соблазн слишком велик, что это пламенное чувство истомило его с каждой минутой, то он убегал, как маленький мальчишка, потому что боялся той бури, что бушевала в нем неистовой силой, а после чувствовал сковывающий и леденящий холод вдали от Уилла. И он сдался. Он побежал к нему, сломя голову, потому что впервые готов был показать себя настоящего и показать что он чувствует на самом деле, потому что больше не мог терпеть, словно Майк был гранатой, с которой сняли чику, и беды не миновать. Он бежал, задыхаясь и спотыкаясь, но ему было безразлично как он доберется и каких усилий будет то стоить – ему нужно его увидеть.  Уилер забежал в подвал, громко захлопнув за собой дверь, запуская в комнату гвалт, от которого Уилл резко присел на диван, удивленно всматриваясь в красное лицо, на котором была незнакомая ему гримаса. Майк увидел его – и это стало его спасением, потому что на душе стало легче, словно кто-то осветил нескончаемую тьму, в которой не было надежды, но она возродилась; а также это стало его погибелью, потому что все несчастья, что произошли с ним ранее раздели его догола, поэтому он ощущал, как рушится все то, что он так тщательно выстраивал все эти годы, чтобы абстрагировать себя от этого всепоглощающего чувства неистовой потребности в этом человеке, потому Уилл видел его таким, каким он является на самом деле – несчастным из-за жизненного бремени, слабым пред своим чувством, уязвленным травмой прошлых пустых отцовских слов и жаждущим подарить ту любовь, что лилась из него, как из гейзера – внезапно и ошеломляюще.  Байерс сидел, пытаясь уловить те крохи информации, что демонтировало чужое лицо, перекошенное в гримасе усталости и боли, и ему удалось – он увидел правду, то что не видел в нем так давно. Он молчал, потому что боялся перерубить эту взаимную и захватывающую дух доверительность, потому что Майк был переменчивым, как весенняя погода, заставляя Уилла погружаться в размышления и смятение о том, что из этого на самом деле является им, а что тщательно выстроенным образом. А Уилер не мог оторвать свой взгляд, потому что наконец мог позволить не стесняться своих чувств и желаний, что так ярко отзывались в его груди и животе, буквально сводя его с ума, ведь Уилл был таким красивым в своем смятении и старательной попытке разобраться в нем: его нервные глаза бегающие по всей наружности Майка, которые блестели под теплым светом торшера; его губы, изогнувшиеся в глубоком размышлении; его брови, что соединялись друг с другом, создавая складки на лбу; его изящные руки, скрещенные на груди, что часто поднималась и опускалась, что происходило с самим Уилером; его ноги, что были открыты, так как на нем были домашние шорты, и это окончательно свело его с ума, заставляя сгорать от растущего нового чувства, что погружал подвал буквально в уничтожающий пожар.  Кровь застыла в жилах, будто они переживали шквал ужаса, навалившегося на них резко и внезапно, словно гром среди ясного неба. Майк выглядел так, будто через мгновение окончательно сойдет с ума, разрушив все, что было важным для него «до». Он впервые позволил Уиллу хотя бы приоткрыть ту нематериальную дверь, в которой прятался настоящий Уилер, потому что все мы тщательно прячем то, что вызывает в нас мерзость и отвращение к самим себе, но это есть абсолютно в каждом, просто мы запаковываем это в красивую обертку, хотя суть оттого не меняется. И он сократил расстояние между ними, тихо присев на диван, хотя каждое действие было нервным и резким, и Уилл бы засмеялся, если бы не был занят тщетными попытками сохранить самообладание, которое беспощадно разбивал вдребезги Майк, утягивая их обоих в пучину неизвестного и волнующего чувства. Уилер прикоснулся к чужой ноге, ощущая под своей рукой теплоту и наготу кожи, ощущая как по ней расползаются мурашки, которые выдавали Байерса с потрохами; он ощущал своей, чуть влажной из-за волнения, рукой чужие мягкие волосы и он мог признаться, что никогда не чувствовал чего-то подобного – вседозволенности, что распыляла его с каждой секундой и он замечал это же в глазах напротив, что нервно бегали по его лицу, но это взгляд отрицал страх от катастрофы, что могла настигнуть их так скоро, когда напряженно останавливался на чужих губах. Майк поднимал руку выше и выше, заводя руку в заднюю часть бедра, касаясь к самому нежному и чувствительному месту, что вызвало удивленный вздох напротив, хотя Уилл сразу же надел маску безразличия, чему он научился у того, кто сейчас отдавался своим желаниям всецело, что граничило с какой-то абсурдностью.  Это единственное касание сносило крышу, потому что хотелось неизмеримо больше, чем давал того Уилер, который медленно натягивал нервы Уилла, как струну, которая норовится вот-вот лопнуть. И он смотрел, буквально прожигая дыру в Майке, который был слишком занят наблюдением за собственной рукой, которая казалась чужой, ведь не подчинялась его контролю вовсе. Байерс не знал куда деть свои руки, которые постепенно начинали дрожать из-за чужого и неизведанного прикосновения, поэтому мягко коснулся воротника футболки Майка, немного приблизив его к себе и привлекая чужое внимание; Уилер резко поднял свой взгляд, будто его разбудили от долгого сна, испуганно уставившись на глаза напротив, что бегали от глаз до губ и снова повторяли этот маршрут, отчего сердце Майка зашлось в бешеном ритме – Уилл хотел его поцеловать, буквально сходил с катушек от нетерпения, но не позволял себе сделать это, потому что помнил громкие слова Майка о том, чтобы он не смел прикасаться к нему так. Он не велся на поводу нового желания – прикосновения к губам напротив, которые Байерс навязчиво облизывал, пытаясь хоть как-то восполнить свою нужду в чужих губах; поэтому просто вел руку выше и выше, уже заглядывая в чужие глаза, чтобы прочитать ответ на вопрос, чего тот хочет, потому что слова – бесполезные вещи, которые разрушат интимность и таинственность момента, который они не могли себе позволить слишком долго, потому что Майк убегал снова и снова, обрывая все то, что разрасталось с новой силой между ними с каждой встречей. Уилл, замечая чужую наигранную отчужденность с целью его помучить, лишь закрыл глаза ладонью, откидываясь на спинку дивана, а от Уилера не скрылись яркий румянец, распространяющийся по всему лицу, и нервные покусывания губ, которые туманили его собственное зрение – Байерс сдался, не пытаясь влезть, разрывая период внезапной тактильности Майка, потому что боялся, что этот образ – лишь силуэт, выдуманный его больной головой; он стал чувствовать, что теряет контроль над всем, абсолютно над всем, что все во власти того человека, что дышал все чаще и чаще, обжигая Уилла своим дыханием, отчего хотелось залезть в ванную полную льда. Его всецело и беспощадно захватывал стыд, который сжирал его изнутри, соперничая с возбуждением, которое разрасталось все сильнее и сильнее, делая его положение более очевидным для взора Майка, который, естественно, уловил этот момент, будучи непосредственным виновником этого всего.  И на мгновение он остановился, разглядывая Уилла таким, каким ему никогда еще не приходилось его видеть – и он не понимал, что чувствует, потому что где-то в глубине души ему хотелось развернуться и убежать, как он делал это всегда, потому что боялся серьезности их нового положения, ведь он был виноват в этом всецело; но вместе с тем в нем поселилось что-то неизведанное, поражающее своей новизной, желание продолжить, ведь он увидел, что Байерс – такой же, как и он сам – и это осознание выбило почву из-под его ног, потому что он буквально бежал от самого себя, ослепленный своим внутренним страхом, что продолжал свой скрежет в его груди. Он прикоснулся к руке Уилла, которой он закрывал свои глаза, будто боялся показать свою истинную слабость пред своим испепеляющим чувством, и раболепно подчинился чужим указаниям, убирая ее, открывая свой взгляд, полный истомы сладостного восторга от той интимности, которой были охвачены они оба, а также читался страх пред неизвестностью, потому что чувства Уилера представлялись ему неизведанным существом, которое растекается в своем нежном ритме, но в моменте готовое стереть этот момент, будто его никогда и не было.  Любовь Майка пронзало все его существо умилительным восторгом, но одновременно разрывали его сердце от всепоглощающего ужаса. Уилер приблизился к нему, стирая те грани, которые сам же и воссоздавал, отталкивая Уилла и притягивая его снова, что представлялось для второго адом на земле. Майк застыл в ступоре, разглядывая родное лицо, пытаясь понять что же делать дальше, поэтому снова позволил своим рукам следовать их желаниям, прикасаясь к чужим волосам, воссоздавая их собственный жест, отчего оба содрогнулись от воспоминания и нежности; ведь то чувство, с которым они делали это раньше, было невинно чистым в своих желаниях, представлялось им теперь таким незнакомым и невозможным, что казалось лишь ярким сном. Они погрязли в этой грязи, что навели самостоятельно, но не собирались оттуда уходить, чтобы начать все заново – с чистого лица, а лишь месили ее под ногами, пытаясь отыскать то самое, чему подчинялись будучи совсем детьми. Но все пропало. Бесповоротно пропало. И Уилер подчинился новому чувству и желанию, что они воссоздавали сейчас, ведь именно этот момент был реальным и возможным, касаясь Байерса прямо между ног, что тот содрогнулся от этого ощущения, будто в удовольствии, но вместе с тем и с болью, соединяя из взгляды в единый; его рука сама притянула Майка, сминая футболку в своих сильных и дрожащих руках, столкнув их носами, стараясь не издавать тихих, но вместе с тем оглушающих, звуков из-за чужой руки, старательно пытающейся выбить из него крохотные остатки самообладания. И этот сильный и твердый взгляд, в котором томились наслаждение, страх, любовь и боль, вызвал у Уилера табун мурашек, бросая его то в жар, то в холод, но он отчетливо чувствовал, как сам разжигается из-за своих касаний к чужому, горячему и такому реальному телу.  Слишком близкое расстояние раболепно подчинило Уилла смотреть только на чужие губы, что находились так близко к его собственным, сгорая под навязчивыми касаниями к самой его чувствительной части, хоть и скрытую под одеждой, желая причинять такое же удовольствие, что доставлял ему Майк. И Байерс тянулся, пытаясь соединить их губы в нетерпеливом поцелуе, что стерло бы ту неловкость, которая царила в комнате, заставляя его беспощадно краснеть, но тот уклонялся назад и, заметив как сильно это, почти до трясучки, раздражало Уилла, что у него загорелись глаза от нарастающей злости и потери любого контроля над собой, это вызвало у Уилера удивленную улыбку, которая граничила с чем-то заигрывающим. Майк был поражен тому, насколько разнообразный спектр чувств вызвало в нем это действо, он содрогался от неизвестного и двойственного ощущения – позволить ли Уиллу взять над собой вверх, чтобы утонуть в том глубоком чувстве, от которого он почти задыхался; или же контролировать все, испытывая это смятение от чуждых прикосновений к мужчине, как это устоялось к его голове, но одновременно сгорая от желания сильных и твердых касаний, как к нему мог прикасаться только он, отчего тело дрожало при одной только мысли. Пока Уилер в один момент погрузился в свои размышления, его пробудило легкое и почти невесомое касание чуть влажных губ к своим собственным, и в него будто подложили мину, оттого каждая секунда была чревата оглушающим и убийственным взрывом.  Уилл оторвался, не позволяя себе большего, чем по-детски невинное касание к чужим губам, а тот смерял его взглядом, который ощущался почти физически, будто давил и прикасался там, где-то глубоко внутри, куда не могли достать руки даже при большом желании. И все остановилось: их дыхания, движение руки Уилера и моргание, будто прекратилась целая жизнь – остался только бегающий взгляд, будто шел суд, определяющий обвинить или же помиловать. И Майк спросил себя: Что вообще важно? Его жизнь прекратилась тогда, когда Тед запретил ему любить того, кого он любил все свое детство, а после и в осознанном возрасте; ему говорили, что пройдет – но не прошло; и Уилеру пришлось выживать в условиях отрицания части своей личности, буквально отделив свое сердце от своего тела, вынимая из него жизнь, которая только начиналась и разрасталась в своей уникальной силе. А сейчас, в него снова вселился дух того Майка – живого, с сердцем, который умеет чувствовать и желать, а не только отрезать от себя всех и вся – и это стало ударом, но который оживил его, как отрезвляющая пощечина, которая является единым выходом, когда ты перестаешь контролировать себя. Он всю жизнь запрещал себе любить того, кто только что коснулся к его губам, словно он был единственно важной вещью на этом свете, словно он прикасался к зенице ока; и Майк понял, что только это все и важно для него. Это все – Уилл Байерс. И это распылило его окончательно.  Майк обхватил его голову своими двумя руками, прижимая к себе, соединяя их губы в глубоком поцелуе, словно пытался выразить всю глубину своего человеческого чувства, которое делало его самим собой. Он вжимал Уилла в диван, когда тот беспорядочно пытался понять куда ему деть свои руки, оставляя их у ключиц, чтобы лучше слышать быстрое сердцебиение, что было схоже с его собственным. Байерс почувствовал, что он нужен – и это знание словно освободило его омраченное годами сердце, заключенное в прочную клетку, из которой будто не было выхода, но он был – это Майк – ключ от царства сердечного. Он ощущал, что они почти смешались, становясь общим телом, когда их языки прикасались друг к другу, слюна становилась общей, а тела прижимались все ближе и ближе, лишая любой возможности выбраться из этой ловушки, созданной их пылкими чувствами. Уилер хватался за него, запуская в чужие волосы свою руку, чтобы приблизить его к себе еще и еще, стирая все то, что было «до», и впервые послышался тихий звук – шипение Байерса, оттого что все горело от уже выходящего за грань испепеляющего возбуждения. Майк окончательно навалился на него, пытаясь снять это саднящее внутри чувство, воссоздавая трение, что отдалось общим одобрением в виде тяжелого дыхания, почти стона, в губы друг друга; они продолжали прерывисто целоваться, переводя дыхание, которое сбивалось из-за нарастающего напряжения и наслаждения, пытаясь задействовать и руки, которые предательски дрожали, хотя пытались доставить удовольствие друг другу через прикосновения к их телам, спрятанным под одеждой, от которой они даже не думали избавляться – было плевать. Было в этом все что-то дикое, словно они были животными, что страдали от голода, и как только учуяли жертву – кинулись за ней с головой, не думая об опасностях и тонкостях – были только инстинкты, что брали вверх, доводя их до небесного возвышения. Шквал ощущений и чувств завладели ими всецело, растянув эти минуты до умопомрачительной бесконечности.  Симфония общего наслаждения словно говорила о всех тех чувствах, которые сложно, почти невозможно выразить словами; в этих общих звуках они будто слышали отрывки этих слов, словно они создали свой собственный язык, который могли понимать только их измученные и томленные сердца, которым наконец дали свободу, словно красивую птицу выпустили на воздух – ей страшно, но она летит дальше, потому что боится того, что было уже позади – что это  сможет сожрать ее окончательно. Также и они цеплялись друг за друга, словно видели зрением птицы те бескрайние красоты, что открывались перед нею, словно весь мир перестал быть таким ужасным и несправедливым, отчего хотелось лишь разбиться о ближайшее дерево, лишь бы не видеть собственного падения и разрушения снова, но эти мысли уже где-то позади – ведь они тут:  слышат, видят и чувствуют друг друга; и никто не может отобрать у них ту свободу, что они обрели, когда дали своей любви материальную оболочку. Они превратились в беспорядочный и разрушающий угаран, бушующий меж их телами, оттого что они уже не могли различить где начинался один и заканчивался другой, прикасаясь друг к другу везде, где то было возможно. Они разорвали поцелуй, прикасаясь губами то к шее, то к лицу, то к волосам, стараясь выражать крохотную часть любви и нежности, что отрицало их почти отчаянное и ускоряющееся трение о тела друг друга, дойдя до пика их, хоть и взаимной, но запятнанной болью, любви. Они впервые пережили то, что в латинян называлось raptus – когда человек возвышается и взлетает над самим собой; и не ради себя, а ради того, кто заставлял сердце биться в унисон с его собственным, ради того, кто смерял его своим взглядом, и отчетливо читалось в нем испепеляющее обожание и неистовый страх пред будущим, которое уже дышало в спину. И Майк смотрел на Уилла, который был расслаблен и освобожден от невыносимого напряжения, но все же содрогался от ужаса содеянного, ведь Уилер может испугаться и уйти, как делал это множество раз – и в этот раз это разбило бы сердце Байерса окончательно вздребезги, вынимая крохи жизни, что в нем остались. Но Майк улыбнулся, почти невесомо прикасаясь к чужим опухшим губам, и это растопило сердце Уилла, которое словно находилось в ледяной глыбе, разрастающейся из-за гонимой годами любви. Они обнялись, и в этом не было что-то вроде плотского желания, а лишь отчаянное и наивное стремление соседствовать и ощущать эту пространственную близость к своему духовному товарищу, ведь они дали друг другу то, кто не смог бы им дать никто другой – признание в своей слабости пред друг другом.  Их любовь не требовала слов, фраз или объяснений, ведь сначала необходим был дух – а уж потом материя слова, но слишком страшно уж было прерывать ту, слепленную их общими усилиями, идиллию, которая теперь составляла смысл их жизни, поэтому они остались в этой тишине, словно защищали костер, чем являлась их возродившаяся в своем проявлении любовь, от сильного ветра, каковым являлось резкое и необдуманное слово, сказанное в порыве чувств, но не составляющее истинный мотив действа. 

***

Уилл влетел в дом Уилеров, запуская с собой свежий весенний воздух, наполненный ароматом травы и ощущения новизны и надежды, громко заявляя о своем приходе, чтобы Майк его услышал, но тот даже не шелохнулся на своем месте, лениво развалившись на диване и уставив свой взор на телевизор, где шел незнакомый ему фильм; поэтому он прошел в зал, заправляя футболку в свои джинсы, и ему удалось привлечь чужое внимание – Уилер сразу оживился на глазах, вскакивая со своего места, легко прикоснувшись к его талии, желая притянуть к себе ближе, но тот не позволил, учитывая, что они находятся в общей комнате.  Уиллу очень нравился новый Майк, что с каждым днем он влюблялся сильнее и сильнее, словно у их любви не было предела, ведь он наконец стал живым и чувственным, словно его раскопали и вытащили из гроба. Ему нравилось, когда в потоке своего монолога Уилер внезапно умолкал и проникновенно смотрел на него, заставляя его купаться в теплоте этого взгляда и утопать в таинственной глубине его чувства, скрытого ото всех, но открытых только для него. Сердце отбивало бешеный ритм, словно танцевало мазурку, когда Майк не лез дальше, раболепно подчиняясь его наставлениям, отчего ему самому захотелось заключить его в свои руки и исследовать своими губами это любимое тело; и от Уилера не скрылось чужое желание, потому что он думал, как он, чувствовал, как он и жил, как он, поэтому он, улыбнувшись во все свои зубы и в этом чувствовалось что-то граничащее с хитростью и нежностью, повалил его на диван, прижимаясь к нему всем телом, не собираясь его выпускать из своего плена.  — Что ты делаешь? — удивленно спросил Байерс, задыхаясь от чужого внезапного порыва, разглядывая его в свои оба, не понимая его намерения. Он пытался скрыть улыбку, что появлялась на его лице без его участия, словно жила своей жизнью, и Майк стал нетерпеливо покрывать чужое лицо влажными поцелуями, будто его облизывала любвеобильная и ласковая собака, отчего Уилл пытался оттолкнуть его, постепенно заражаясь чужой пылкостью и нежностью, хотя понимал, что худшее, что они могут сделать – продолжать это делать в зале.  — Я… — пытался что-то сказать Майк, которого захлестнуло всецело чувство всепоглощающей нежности к улыбающемуся под ним лицу, поэтому он решил просто продолжать целовать его, забывая про те слова, что так и слетали с его языка; он мягко прикоснулся к чужим губам, стирая его умилительную улыбку, заражая своим внутренним желанием и обнажая пред ним свое сердце в очередной раз, потому что верил ему так, как раболепно верят религиозные фанатики во Всевышнего, что почти граничит с безысходным сумашествием. Майк настойчиво двигал губами, отчего Уилл сдался и подчинился, отвечая на его поцелуй, добавляя мгновенной глубины их интимному моменту, запуская руку в чужие непослушные волосы; они снова учуяли аромат весенней свежести и свободы, но были слишком ослеплены и оглушены шквалом своих чувств, которые мгновенно заряжались, пуская по их телам обжигающий ток, что заставлял их содрогаться от чувственной близости. Байерс перешел на обрывистые поцелуи, одаривая его то мягкими и наивными, то наоборот поражающими своей глубиной и желанностью прикосновения, отчего Майк сходил с ума, прижимаясь к нему еще ближе, и ,когда тот перешел к его лицу, оставляя отпечатки своих нежных поцелуев, те слова Уилера, которые всегда крутились в голове, нашли выход: — Я люблю тебя. И Уилл оторвался, заглядывая в родные глаза, в которых лилось то чувство, о котором он говорил, отчего он расплылся в улыбке удовольствия, потому что он итак знал, хотя приятно было слышать это из чужих уст; ему не нужно было подтверждение их любви, потому что он ее чувствовал и без того, потому что она всегда висела в воздухе, будто была их тенью, от которой невозможно убежать или отказаться. Байерс разглядывал чужие подрагивающие ресницы; брови, что сложились в умоляющей гримасе; губы, что все еще были приоткрыты для новых поцелуев; щеки, что краснели от каждого прикосновения, будто это все было для них ново; и ощущал растущее в нем новое чувство – всепоглощающее счастье, которое никто не мог у него отнять. Он взял руку Майка, прикладывая ее к своей груди, где бушевало непослушное сердце, которое всегда выдает силу наших чувств с потрохами, и Уилер чувствовал, застывший с потрясении – оно было так близко и так неизменно отбивало быстрый ритм, что заставляло испытывать отчаянный восторг. Эта близость, которая граничила с чем-то сдержанным и эстетичным, вынуждала задыхаться от клубка восторженных эмоций, ведь создавала контраст между предыдущими навязчивыми прикосновениями, воспоминания о которых вызывали дрожь от сладострастного внимания.  — Кажется… Я тоже, — смотрел Уилл на него с неподдельным искренним счастьем, чем заражал и Майка, который продолжал задыхаться от нахлынувших чувств. Любовь лилась из него, заставляя их тонуть в общем сильном чувстве, отчего глаза предательски намокли, воссоздавая сцену искреннего человеческого глубинного внутреннего мира, который открывался для них бескрайним простором, хотя казался закрытым, невзрачным и покрытым пылью сундуком. — Люблю тебя. Пылкость и страсть исчезла, осталась только наивная и девственно чистая любовь, которая составляла все понимание о свободной жизни, наполненной своими жестокими реалиями, но по-прежнему делающая их людьми. Майк мог дальше отказываться от этого, продолжая убегать от своих чувств, которые хватали его за ноги и заставляли беспощадно падать, ударяясь о твердую и тяжелую реальность; но он решил бороться, хоть им приходилось скрываться, оттого что людская жестокость была предубеждена в понимании о чужой любви. Существовали каноны, которые стирали разнообразие спектра человеческих чувств, буквально загоняли людей в загон для овец, проводником которого был козел, диктующий свою идеологию, а те, по собственной глупости и узколобости бежали сломя голову, ведь чужая правда намного лучше чем своя, потому что она делает тебя нагим и слабым, неготовым к борьбе за собственную жизнь.  Погруженные в свое чувство безграничной любви, что освещала их тела в темноте и согревала все вокруг, они не заметили чужой цепкий взгляд, который беспрерывно разглядывал их чувственных и настоящих. Тед смотрел на них, цепляющихся друг за друга, признавшихся в сильных чувствах, в которой была лишь истина и ничего больше; и его сердце погрузилось во тьму собственной души, которую он огородил незыблемой и несокрушимой стеной, тем самым омрачая ее сущность. Ему всю жизнь приходилось лгать о том, кто он есть, чего хочет и кого любит, потому что боялся, что это всепоглощающее чувство убьет его, но умертвила его не любовь – а ее отсутствие; ведь он вырвал ее из своей груди, превращая ее оболочку во что-то извращенное и вульгарное, безвозвратно утратившее свою эстетическую и духовную красоту, отчего Тед перестал чувствовать вовсе, превращая свое израненное сердце и изношенное тело в бессмысленную материю. Он лишил себя возможности чувствовать, и, когда заявил своему сыну в таинственной ночи, уязвленный своим постыдным положением, что он любит этого человека, совсем позабыв, что лишен этой возможности пожизненно, будто закрыл себя в тюрьме, из которой нет выхода. Он лгал всегда, даже когда правда почти выходила из его уст, ведь весь его облик – кропотливо сотканная им же лживая оболочка, которая служила лишь механизмом для человеческого долга, в котором не было чувств. Тед смотрел на них, будто на ангелов, спустившихся с небес, чтобы показать ему то, чего он бесповоротно лишен, пробуждая боль в его пустом сердце. Что такое человек, как не оставленная им любовь?