Связанные

You make me thinking I'm a fool I heard you tell you don't care,

I heard you thinking loud and clear,

It doesn't make me proud of you I know your time it's precious

But give me just a second

I need to straighten things out with you

***

Дверь в покои Нарциссы открылась не с грохотом, не с магическим всплеском, а почти бесшумно, словно сам мэнор понимал, что лишние звуки здесь будет неуместной. Гермиона вошла последней. Коридор за их спинами ещё дышал напряжением ритуала, воздух там казался плотным , но внутри комнаты было иначе.  Тишина. Ровная, аккуратная, почти благородная. Что шло в противовес грохоту, который раздался меньше минуты назад. Камин горел спокойно, пламя не рвалось вверх и не дрожало, будто ничего не произошло. Нарцисса Малфой сидела у окна. Сидела прямо, с безупречной осанкой, сложив ладони на подлокотниках кресла. Свет от огня мягко подсвечивал её профиль, подчёркивая резкость скул и тонкость кожи, которая сейчас казалась почти фарфоровой. Она была бледной, даже слишком, но в её глазах не было ни паники, ни страха. При этом её аристократический лоск никуда не исчез с течением болезни. — Значит, вы всё-таки решились.— Голос был тихим, но ровным. Драко сделал шаг вперёд, и в этом шаге было больше напряжения, чем он позволял себе показывать. Его плечи были чуть жёстче обычного, пальцы на мгновение сжались. — Как ты себя чувствуешь? Был страшный грохот.— спросил он. — В сознании, — ответила она спокойно, беря его за руку. — И этого достаточно. Пэнси, стоявшая чуть в стороне, скрестила руки на груди, её взгляд быстро скользнул по Нарциссе, по камину, по стенам, будто она оценивала, где именно произошёл откат и что вообще произошло. Тео молчал. Он редко говорил в моменты, когда не было места иронии, ибо умел испортить ситуацию своими необдуманными словами. Гермиона не отводила глаз. Она ожидала увидеть слабость. Или хотя бы надлом, но Нарцисса выглядела иначе как человек, который давно знает цену боли и не считает нужным демонстрировать её окружающим. — Контур отреагировал, — тихо произнёс Тео. — Конечно, — Нарцисса чуть склонила голову. — Вы вмешались. Она перевела взгляд на Гермиону, и этот взгляд был внимательным, изучающим, без привычной холодной отстранённости. — Вы понимали последствия? — Да.—Гермиона не опустила глаз. В комнате стало ощутимо холоднее, хотя камин продолжал гореть.Нарцисса медленно вдохнула, сжимая губы в тонкую линию. — Это временный откат. Я удержу.—В её голосе не было хвастовства, только твёрдая уверенность. И в этот момент Гермиона вдруг ясно осознала, что сила иногда выглядит не как вспышка магии, а как способность сидеть прямо, когда по венам проходит удар, предназначенный всей системе. Драко стоял рядом с матерью, и в его профиле впервые за весь вечер проступила тень неуверенности. Он почти не двигался, но в напряжении его спины читалась сдерживаемая тревога. — Нужно вызвать целителей, это может быть опасно, — сказал он с беспокойством в голосе. — Сделаете утром, — спокойно ответила Нарцисса. — Сейчас вы ничего не исправите. Её взгляд снова остановился на Гермионе. — Вы — часть механизма. Хотите вы того или нет. Это прозвучало без угрозы, констатация факта. Пэнси чуть приподняла бровь, но ничего не сказала. Тео едва заметно качнул головой, будто соглашаясь с неизбежным. Они пробыли там недолго. Никаких драматических прощаний, никаких слабых жестов. Нарцисса не позволила себе ни одного.  Когда они вышли из покоев, коридоры мэнора снова были безупречно тихими, будто дом тщательно скрывал всё, что произошло внутри. И на несколько минут они действительно забыли про фон.Не потому что он исчез, а потому что каждому нужно было перевести дыхание.

***

Квартира встретила её запахом — терпким, сладковатым, тяжёлым. Алкоголь. И что-то ещё. Чужие духи. Лёгкие, цветочные. Гермиона аккуратно закрыла за собой дверь. Пальто не сняла сразу. Просто стояла, прислушиваясь. На кухне горел свет. Рон сидел за столом. Локти упёрты в столешницу, пальцы сцеплены, а перед ним бутылка и наполовину пустой стакан. Он не выглядел злым, не выглядел виноватым, а даже больше -- уставшим. — Ты поздно, — сказал он. Не «где ты была». Не «почему не предупредила». — Работа, — ответила она автоматически. Слово прозвучало пусто даже для неё самой.Она прошла на кухню, сняла пальто, повесила на спинку стула — и тогда заметила шарф. Яркий. Не её. Внутри что-то щёлкнуло. Она посмотрела на Рона. Он не отвёл взгляд. Это и было самым болезненным. — Давно? — спросила она с ровным тоном в голосе. — Несколько месяцев.— Рон сделал глоток. Никаких оправданий. Никаких «это случайно». Никаких «я не хотел». — Кто она? — Не важно. — Мне — важно. — делая акцент на каждом слове. — Она… нормальная. С ней просто. Понимаешь? Просто.—Он тяжело выдохнул. Это слово повисло между ними. Просто. — А со мной сложно? — тихо спросила Гермиона. Он не ответил сразу. — Ты всё время где-то, — сказал он наконец. — Даже когда ты рядом, тебя нет. Ты живёшь в этих своих отчётах, магии, кризисах, спасении мира… Я пытался быть рядом. Правда. Но ты как будто всегда выбираешь что-то большее. — Потому что это важно. — А я — нет? Тишина. Она открыла рот, чтобы ответить. И не смогла. — Вот видишь. — Он усмехнулся не зло, а с горечью в голосе. — Ты мог сказать.— Гермиона села напротив него. — Я говорил. — Нет, ты злился. Обижался. Замыкался. Но ты не говорил. — Потому что ты не слышала!—Это был первый всплеск эмоций. Стакан звякнул о стол.— Я не хочу жить в постоянной войне, Гермиона. Я уже навоевался и хочу спокойной, нормальной семейной жизни.Я не хочу каждый день чувствовать, что я недостаточно… важный. Недостаточно умный. Недостаточно сильный. — Я никогда… — Не говорила? — он качнул головой. — Тебе не нужно говорить. Это и так видно. Она смотрела на него и вдруг поняла страшное: он правда так чувствует. Это не было оправданием или попытка сделать её виноватой.Он действительно устал. — У нас разные цели, — тихо сказал он. — И это нормально. Так бывает. Просто… мы потеряли друг друга.— Слова были мягкими. Почти бережными.От этого становилось ещё больнее. — Ты любишь её? — спросила она, смотря прямо ему в глаза. Рон замер. — Я не знаю. Молчание повисло в воздухе. — Я заберу вещи через пару дней, — добавил он. — Не хочу устраивать сцен. Он встал. Она не остановила. Когда дверь закрылась, шарф всё ещё лежал на стуле.И только тогда её дыхание сорвалось. Щёлкнул замок, стихли шаги на лестнице, и квартира стала не просто пустой — она стала оглушительно тихой . Гермиона стояла посреди кухни и смотрела на дверную ручку, будто ожидала, что она сейчас повернётся обратно. Она не повернулась. Сначала ничего не происходило. Ни крика, ни слёз, ни обморочной слабости. Только странное оцепенение, как если бы её тело решило, что это не с ней. Что это ошибка восприятия, неверный перевод реальности. Потом воздух вдруг стал слишком густым. Она сделала вдох и не смогла довести его до конца. Грудь сжалась, будто изнутри её схватили невидимой рукой. Она медленно опустилась на стул, но сидеть оказалось невозможно, позвоночник будто больше не держал, ноги подгибались, пальцы дрожали так сильно, что пришлось сцепить их, чтобы не видеть этой дрожи. На столе лежал чужой шарф. Яркий, нелепо живой, почти вызывающий. Гермиона протянула руку и коснулась ткани. Она была мягкой, тёплой, пахла каким-то дешевыми цветами. Не её духами, не её кожей, не её жизнью. Это был запах другой женщины в её доме. И вот тогда что-то треснуло. Это был настоящий разлом. Она встала резко, так, что стул отъехал с глухим скрежетом, схватила шарф и швырнула его через всю кухню. Ткань упала бесшумно, почти насмешливо, и эта тишина разозлила её ещё сильнее. — Несколько месяцев, — прошептала она, и голос прозвучал чужим. Несколько месяцев он возвращался домой.  Несколько месяцев смотрел ей в глаза.  Несколько месяцев спал в их кровати. Она провела ладонью по лицу и вдруг почувствовала, как кожу начинает жечь, будто её обожгли стыдом. Она не заметила. Она, которая всегда всё замечала. Она, которая видела трещины в магических печатях, просчитывала варианты исходов, чувствовала малейшие колебания Фона. Она не увидела, как рушится её собственная жизнь. Слёзы пришли резко, без предупреждения. Они хлынули. Горячие, обжигающие, унизительные. Горло перехватило, дыхание стало рваным, неконтролируемым. Она попыталась вдохнуть глубже и закашлялась, потому что воздух казался слишком острым. — Я старалась, — вырвалось у неё. Слова прозвучали жалко. Она схватилась за край стола, но пальцы соскользнули, и она почти упала, удержавшись в последний момент. Колени подогнулись сами собой, и она медленно осела на пол облокачиваясь о холодильник , даже не пытаясь сохранить достоинство. Плитка была холодной, но этот холод казался заслуженным. Она обхватила себя руками, словно пыталась удержать что-то внутри, что расползалось и распадалось на части. Всё, что она годами собирала, образ сильной, рациональной, несгибаемой,  рушилось без возможности восстановить. В голове вспыхивали фразы. «С ней просто». Просто. Она засмеялась ,резко, надрывно, с истерическим оттенком. Смех перешёл в всхлип, а всхлип в сдавленный звук, который невозможно было назвать ни плачем, ни криком. Просто. Её жизнь никогда не была простой. Она всегда выбирала сложное, потому что сложное было правильным. Потому что мир не держится на простых решениях. И вдруг оказалось, что для любви она тоже слишком сложная. Мысль ударила сильнее всего. Это не просто физическая измена, она эмоциональная, а это хуже всего. Она откинула голову назад Слёзы стекали вниз, оставляя на щеках мокрые дорожки. Плечи тряслись, и она уже не пыталась контролировать это. Тело сотрясала дрожь, глубокая, болезненная, почти животная. — Я недостаточная, — прошептала она. Это было страшнее всего. Она всегда доказывала миру, что достаточно умна, достаточно сильна, достаточно смела. Но для человека, с которым делила жизнь, она оказалась «слишком» — слишком занятая, слишком вовлечённая, слишком погружённая в свои идеи. Слишком. И в этом «слишком» не было места для «любимая». В какой-то момент она начала задыхаться. Настоящая паника накрыла её с головой, сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. Руки похолодели, пальцы онемели, в ушах зашумело. Она попыталась сделать медленный вдох, но воздух проходил сквозь неё, не задерживаясь, как будто лёгкие перестали выполнять свою работу. Ей стало страшно. Не из-за одиночества. Из-за пустоты. Она вдруг ясно ощутила, что в квартире никого нет. Что если она сейчас потеряет сознание, никто не услышит. Никто не подойдёт. Эта мысль обрушилась на неё последним ударом. Она поднялась и неуклюже, почти бессознательно, добралась до дивана в гостиной и рухнула на него. Лицо уткнулось в подушку, и она закричала. Это был не крик злости. Это был крик боли. Боли от постоянной ответственности, от невозможности быть слабой, от того, что мир всё время требует от неё силы и ясности, а она больше не чувствует ни того, ни другого. Слёзы не прекращались. Они текли бесконечно, и казалось, что вместе с ними уходит что-то жизненно важное, как кровь из раны. Она не знала, сколько времени прошло. Минуты растянулись, превратились в вязкую, тягучую массу. Иногда рыдания затихали, и наступала мёртвая тишина внутри, такая глухая, что пугала больше истерики. В этой тишине не было мыслей. Не было чувств,а только пустое пространство. А потом боль возвращалась новой волной. Она сжала подушку так сильно, что пальцы побелели. — Почему я всегда должна быть сильной, — прошептала она в темноту. Ответа не было.

***

К утру она лежала неподвижно, с опухшими глазами, пересохшими губами и ощущением, будто внутри неё прошёл пожар. Голова раскалывалась, тело ломило, но это было ничто по сравнению с тем, что происходило внутри. Что-то в ней умерло этой ночью. Вера в то, что она может удержать всё, если будет достаточно стараться. И это осознание было самым болезненным из всех. Утро не принесло облегчения.Оно просто наступило. Серый свет медленно вползал в комнату, осторожно ложился на подоконник, на край стола, на её волосы. Гермиона не спала по-настоящему.Она проваливалась в короткие, тревожные обрывки забытья, из которых её выдёргивала собственная мысль. Он ушёл. Каждый раз это звучало как новость. И каждый раз как удар. Она не встала, когда часы пробили восемь. Не встала в девять. В десять её палочка сама напомнила о планёрке в  Министерстве мягким вибрирующим сигналом, и этот звук показался ей невыносимо громким. Министерство. Отчёты. Ответственность. Слова всплывали и тут же тонули. Она перевернулась на спину и долго смотрела в потолок, будто надеялась найти там объяснение, почему внутри так пусто. Боль не была острой, как ночью. Она стала глубокой, ноющей, постоянной, как фоновый гул, который невозможно выключить. Она лежала тяжёлым камнем в груди, не давая ни вдохнуть свободно, ни заплакать по-настоящему. В какой-то момент она поднялась и механически написала заявление на больничный. Формулировка была сухой, деловой, почти издевательской в своей аккуратности: «временное ухудшение состояния здоровья».  Гермиона даже усмехнулась — если бы кто-то видел её сейчас, распластанную по дивану, с пустым взглядом и дрожащими руками, то не назвал бы это временным. Ответ пришёл быстро. «Выздоравливай. Береги себя». Береги себя. Она не знала, как это делается. Дни начали расплываться.Она почти не включала свет. Шторы оставались наполовину задёрнутыми, и квартира существовала в постоянном сумраке, где время теряло всякую значимость.  Иногда она просто лежала на диване, глядя в одну точку то на трещину в потолке, то на складку на занавеске, то на пятно света на стене и не думала ни о чём. Это было странное состояние. Не истерика. Не слёзы. А пустота. Как будто внутри неё выжгли всё, что могло болеть, и оставили только черное пятно . Иногда, чтобы заглушить тишину, она включала магловский телевизор. На экране разворачивались чужие жизни: нелепые, наивные, предсказуемые. Люди признавались в любви под дождём, мирились после глупых ссор, бежали в аэропорты, чтобы не дать друг другу улететь. Она смотрела на это с застывшим лицом, а потом вдруг начинала плакать. Не потому что верила в эти сцены. А потому что ей хотелось, чтобы хоть где-то любовь побеждала.И было как в самых дурацких мелодрамах. Слёзы текли тихо, без ночной истерики, но не менее болезненно. Иногда она даже не замечала, что плачет, пока не чувствовала солёный вкус на губах.

***

Письма начали приходить на второй день. Совы садились на подоконник, стучали клювами в стекло, хлопали крыльями. Гермиона не сразу реагировала на звук, словно он доносился из другого мира.  Когда одна из птиц всё же стала настойчивой, она поднялась, открыла окно и машинально отвязала свиток. Лиам. Почерк аккуратный, немного наклонённый вправо. «Ты пропала. Всё нормально?» Она долго смотрела на эти слова. Нормально. Как объяснить, что мир может рухнуть без единого взрыва. Без объявления войны. Она не ответила. Сова улетела, и в комнате снова стало тихо. На третий день пришёл Гарри. Она услышала стук в дверь, но не пошла открывать. Сначала он постучал аккуратно, почти деликатно. — Гермиона? — его голос звучал приглушённо сквозь дерево. — Я знаю, что ты дома. Гермиона сидела на диване, колени подтянуты к груди, пальцы вцепились в ткань пледа. Сердце забилось быстрее, но тело осталось неподвижным. — Рон заезжал ко мне, — продолжил Гарри. — Он сказал… что вы разошлись. Пауза. — Я не буду читать нотации. Просто открой. Тишина. Она смотрела на дверь, как на барьер между двумя реальностями. Если открыть, то придётся говорить. Придётся объяснять, признавать вслух, что её бросили.Она не могла. — Гермиона, — голос стал мягче. — Ты не обязана быть сильной всё время. Эти слова пронзили. Потому что именно это она и делала всегда. Она прижала ладонь ко рту, чтобы не издать ни звука. Слёзы снова подступили к глазам, но она молчала. За дверью послышался тяжёлый вздох. — Ладно, — тихо сказал Гарри. — Я оставлю еду у порога. И приду завтра. И послезавтра, если понадобится. Шаги удалились. Она так и не встала, пока не услышала, как закрывается подъездная дверь. Только тогда она медленно подошла к входу и посмотрела на пакет, стоящий на коврике. Простая, человеческая забота. Тёплая, почти болезненная. Внутри лежал её любимый шоколадный торт. Гермиона забрала его и вернулась на диван. Включила очередной сопливый фильм и принялась уплетать торт.

***

Дни начинают слипаться в один бесконечный, серый отрезок времени. Иногда она открывала фотографии и долго смотрела на их общие улыбки, пытаясь понять, в какой момент они стали декорацией. Ночью становилось хуже.Темнота усиливала мысли. В голове крутилась одна и та же фраза: «С ней просто». Она переворачивалась на бок, прижимала подушку к груди и чувствовала, как внутри поднимается волна стыда не за него, а за себя. За то, что не смогла быть той самой «простой». За то, что снова выбрала работу, ответственность, магию, когда нужно было выбрать разговор.

***

На четвёртый день она почти не вставала. Телевизор бормотал что-то фоном. На экране кто-то клялся в вечной любви, и она вдруг разрыдалась так сильно, что пришлось выключить звук. Слёзы текли бесконечно, лицо опухло, глаза болели, но остановиться она не могла. Это была не только боль от расставания. Это была усталость от многолетнего напряжения, от роли, от постоянного ожидания, что она справится. Она больше не хотела справляться. Она хотела, чтобы кто-то просто обнял её и сказал, что можно не быть идеальной, но квартира оставалась пустой. И в этой пустоте она постепенно училась жить с болью, которая не кричала, а тихо, упрямо существовала внутри, занимая всё пространство, не оставляя места ни свету, ни надежде. Письма от Малфоя начали приходить почти ежедневно. Сначала одно.Потом два в день, а затем с разной частотой, будто он пытался поймать её в том самом промежутке, когда она, возможно, окажется слабее, чем обычно. Совы садились на подоконник , раздражённо постукивали клювами по стеклу, хлопали крыльями. Иногда она не вставала часами, позволяя птице метаться снаружи, словно это был не живой вестник, а всего лишь звук ветра.  Когда стук становился невыносимым, она подходила к окну, отвязывала письмо и не разворачивая бросала его на стол. Письма скапливались. Серебристые нити его почерка, чёткие, острые, почти колкие на вид, лежали стопкой, как упрёк. Она знала, что он не из тех, кто пишет «как дела». Если он писал значит, было что-то важное, но внутри неё зрела новая, извращённая логика. Если бы я не поехала в мэнор. Если бы я не влезла. Если бы я осталась дома в тот вечер. Эта мысль пустила корни. Сначала она казалась случайной, мимолётной, но с каждым днём становилась всё крепче. Она прокручивала тот вечер по секундам. Их разговор. Его взгляд. Возвращение домой. Рона на кухне. Как будто события были связаны невидимой цепью.Как будто именно её выбор стал спусковым механизмом. Рационально она понимала, что это абсурд, но эмоционально верила. И поэтому не отвечала, потому что если бы она не пошла туда, Рон бы не почувствовал дистанцию. Не увидел, насколько она отдалилась. Не выбрал «простоту». Глупая, болезненная, саморазрушающая мысль. Она лежала на диване, глядя в потолок, когда звонок в дверь прорезал тишину. Настойчиво, не так, как звонил Гарри. Она не шелохнулась, но сердце пропустило удар, тело словно окаменело.Через несколько секунд раздался стук. — Грейнджер, — голос Малфоя донёсся приглушённо, но отчётливо. — Я знаю, что ты дома. Она закрыла глаза. Нет. Пожалуйста, нет. — Ты игнорируешь письма, — продолжил он, и в голосе слышалась знакомая сухость. — Это начинает утомлять. Тишина. Она медленно поднялась, босые ноги прошаркали по полу. Движения были тяжёлыми, неуверенными, словно она училась ходить заново. Она остановилась в нескольких шагах от двери. — Уходи, — сказала она негромко.Голос прозвучал хрипло, непривычно слабым. За дверью наступила пауза. — О, — протянул он. — Жива. — Малфой, уходи.—Она стиснула зубы. — Нет. — Мне не до тебя. Это не твоя проблема.—Её пальцы сжались в кулаки. — Если бы это было так, я бы сейчас пил огневиски у себя дома, а не стоял в коридоре, слушая, как ты изображаешь привидение. Она почувствовала, как внутри поднимается злость, живая, настоящая, впервые за эти дни. — Я не просила тебя приходить. — Ты вообще ничего не просишь, — холодно ответил он. — Это твоя главная ошибка. — Уходи. — Гермиона отступила на шаг, срываясь на крик. Он не ответил. Вместо этого она услышала тихий, чёткий звук заклинания.Замок едва заметно вспыхнул защитной рунной вязью, голубоватый свет пробежал по контуру двери и погас. — Серьёзно? — пробормотал он. — Ты поставила усиленную защиту? Она не отвечала.Её ладони вспотели. Ещё одно заклинание, более сильное. Дверь дрогнула, но защита удержалась, отдав глухой вибрацией по стенам. Она прижалась спиной к стене, сердце колотилось так, будто собиралось вырваться наружу. — Уходи, — повторила она, уже тише. И тогда раздался резкий хлопок. Защита вспыхнула ослепительно ярко, треснула, словно стекло под давлением, и рассыпалась искрами. Дверь сорвало с петель внутрь, она ударилась о стену с глухим грохотом. Тишина после взрыва показалась оглушающей. Малфой стоял на пороге.Без мантии, в тёмном пальто, волосы чуть растрёпаны, взгляд холодный и острый, как лезвие. Она стояла в глубине прихожей.Босая, бледная, с тёмными кругами под глазами.Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. В её взгляде вспыхнуло то самое упрямое, острое, почти опасное. — Ты с ума сошёл? — её голос был хриплым, но в нём звенела сталь. — Ты взорвал мою дверь. — Она была не слишком гостеприимна. — Это называется защита, Малфой. Люди используют её, когда не хотят видеть гостей. — Я не гость. — он демонстративно сделал шаг внутрь и поставил дверь обратно на место. — Ошибаешься.— Она сделала шаг к нему навстречу.— Ты не имеешь права вламываться в мой дом. — И ты не имеешь права игнорировать меня неделями.— парировал Малфой, отряхивал руки от невидимой пыли. — С каких пор? — С тех пор, как ты перестала отвечать. — Он чуть прищурился, нагибаясь чуть ниже, ближе к ней. — Ты правда решил, что имеешь на это право? Что если ты пару раз написал мне пергамент с язвительными замечаниями, то теперь можешь выносить мне дверь? —Она усмехнулась, ставя руки в боки. — Я писал не «пару раз». — Я не просила. — Ты вообще ничего не просишь. — Потому что я не нуждаюсь. Эти слова прозвучали слишком быстро. Слишком резко.Слишком неправдоподобно. Он медленно прошёл внутрь, оглядывая пространство. Полумрак. Запах застоявшегося воздуха. Пергаменты на столе. — Нуждаешься, — произнёс он спокойно. — Просто ненавидишь это признавать. — Не психоанализируй меня, — резко отрезала она. — Ты не мой целитель. — Тебе бы он не помешал.Очаровательно, — сухо бросил он. — Ты выглядишь так, будто тебя неделю пытали, и при этом продолжаешь изображать независимость. — Убирайся. — Нет. — Я не хочу тебя видеть.—Она шагнула к нему почти вплотную. — Лжёшь. — Ты слишком самоуверен.  — Ты слишком прозрачна. — Это из-за тебя, — выпалила она вдруг, почти яростно. — Если бы я не поехала в мэнор, если бы я не влезла в ваши аристократические игры, если бы я осталась дома… Он замер.Приподнимая одну бровь. — Ничего бы не случилось. Слова вылетели резко, как обвинение. Она не смотрела на него.Смотрела в сторону.Потому что в глазах уже начало предательски щипать. — Ты обвиняешь меня? — Он сделал шаг ближе.  — Я обвиняю себя, — отрезала она. — Это логично. Я всё усложняю. Я всегда всё усложняю. Он так и сказал. Последняя фраза вырвалась быстрее, чем она успела её остановить.Она резко отвернулась, будто сама от себя отшатнулась. —Что? — Он сказал, что со мной сложно, — добавила она глухо, но уже без прежней резкости. — Что я отдалилась. Что со мной… тяжело. Тишина.  Она почувствовала, как её злость начинает трескаться изнутри. Как защитная оболочка даёт микротрещины. И это её взбесило. — Доволен? — резко бросила она. — Ты хотел правду? Вот она. Я сложная. Непростая. Невыносимая. Поэтому можешь идти. Я не нуждаюсь в ещё одном свидетеле своей слабости. Он смотрел на неё долго.Очень внимательно.И когда заговорил, голос был тише, но жёстче. — Если мужчина уходит, потому что женщина выбрала один вечер не его, а то, что для неё важно, он ушёл бы всё равно. — Ты не понимаешь. — Гермиона опешила, несколько раз проморгала и уставилась на Малфоя. — Я понимаю достаточно. — Нет, — её голос сорвался. — Ты не понимаешь, каково это услышать, что с кем-то «просто». — Конечно просто, — сказал он холодно, закатывая глаза. — Простота не требует затрат, не требует усилий. Легкая добыча Она подняла на него глаза. В них была злость и боль, и под всем этим страх. — Ты не станешь проще, Грейнджер, — сказал он спокойно. — И не должна. Если кому-то нужно что-то меньшее, то это не твоя ответственность. Её губы дрогнули.Она хотела возразить. Хотела снова укусить, но слов не нашлось. Злость постепенно растворялась, оставляя после себя оголённые нервы. Её плечи опустились почти незаметно. Это было не капитуляцией, не признанием слабости, а скорее усталостью от собственной обороны. В какой-то момент злость просто перестала держать форму.  Она рассыпалась, как пепел, оставив после себя только пустоту и тяжесть в груди. Он видел это , ничего не сказав, просто развернулся и прошёл вглубь квартиры, словно имел право так по хозяйски себя вести. Кухня встретила их запахом вчерашнего ужина и несвежего воздуха. На столе всё ещё стояли две тарелки , одна с застывшими остатками соуса, другая перевёрнутая, будто её отодвинули слишком резко. Всё выглядело так, словно сцена ссоры застыла во времени и никто не решился её разобрать. Малфой медленно огляделся.Его взгляд был внимательным и даже больше оценивающим. — Удивительно, — произнёс он сухо. — Я ожидал больше… порядка. — Будешь оценивать уровень порядка в моей же квартире? — Она опёрлась плечом о дверной косяк. Он открыл шкаф без разрешения, достал первую попавшуюся бутылку и посмотрел на этикетку. — Ну и пойло, — с отвращением протянул он. — Это что? — Огневиски. —Повторюсь.Это пойло, не оскорбляй  божественный напиток , сравнением с этим.И ты это пьёшь добровольно? —Он повернул бутылку в руке. — Это нормальный огневиски. — Уизли и алкоголь, как выясняется, так же неразборчивы, как и в женщинах.—Он коротко усмехнулся. Слова прозвучали лениво, почти небрежно, но внутри них была холодная, точная жестокость. Она резко подняла взгляд.Он не смотрел на неё, а уже искал бокалы.И именно поэтому фраза ударила сильнее. Он разлил алкоголь. Себе чуть-чуть , а ей до края и поставил  перед ней. Она медлила. Неуверенно посматривая то на стакан, то на Малфоя с немым вопросом. — Пей. — сказал он строго, складывая руки на столе. Она взяла бокал и сделала большой глоток. Алкоголь обжёг горло, но это было даже кстати. Физическая боль казалась проще, чем всё остальное. Он прислонился к столешнице, сделал вид, что тоже пьёт, а затем достал сигарету. — У меня нельзя курить.  Малфой щёлкнул зажигалкой. — А мне нельзя пить этот отвратительный алкоголь, Грейнджер, но я же терплю. — взмах палочки и тарелка превратился в пепельницу Она хотела возразить, но вместо этого сделала ещё глоток. Малфой выпускал дым медленно, не спеша. он будто сошел с экрана старого фильма.Дым ложился в воздухе серыми лентами и делал кухню ещё теснее. Он наблюдал. Ждал. Она выпила половину бокала почти залпом. Он делал небольшой глотки, ради видимости участия и только подливал Гермионе ещё огневиски. Ждал, когда алкоголь подействует.Ждал, когда она заговорит. Ждал, когда не выдержит и выплеснет эмоции. Зачем это делал? Он не знал.   Гермиона отвернулась к окну.Её пальцы начали дрожать едва заметно. — Он сказал, что устал, — тихо произнесла она. — Что я больше не дома. Что я живу работой. Что со мной невозможно разговаривать, потому что я всё превращаю в анализ. Она усмехнулась, но в этом не было юмора. — Забавно. Он всегда любил, что я умная. — Любил, — повторил Малфой. — Теперь его это раздражает. — Он ушёл, потому что ты изменилась? Или потому что ты перестала соответствовать его представлению о жене? —Он затушил сигарету. Она не ответила сразу. Малфой и не торопил. — Он ушёл, потому что ему проще с другой. Слово «другая» она выговорила с усилием. Он видел, как это даётся.Она поставила бокал слишком резко, жидкость пролилась на стол. — Я не могу дать ему то, что он хочет. — Забавно, правда? — Малфой молчал, а Гермиона рассмеялась коротко, ломко. — Я могу переписывать магические структуры. Могу спорить с отделом тайн. Могу удерживать то, что не удерживали столетиями. А ребёнка… не могу. Тишина стала плотной. Он не перебил. Не попытался вставить утешение. — Целители говорят возможно, — продолжала она. — Но вероятность мала. И я вижу, как он на это смотрит. Сначала я скрывала, думала, что что-то изменится, а когда он узнал, то сначала поддерживал, а потом.. Она провела рукой по лицу. — Я всегда думала, что мы выдержим всё.—Она посмотрела на него впервые за последние минуты.— Но не это. Её глаза блестели, но слёзы ещё не текли. — Он изменил тебе до или после того, как узнал? — спросил он спокойно, наливая ей ещё. — Я не знаю. —Она закрыла глаза.Это было хуже любого ответа. — Когда умерла Астория, — сказал он вдруг, — я тоже не знал, что чувствовать. Она замерла.Он никогда не говорил об этом. Его голос был ровным, почти сухим.— Это была сложная беременность. Целители предупреждали. Но мы верили, что справимся. Он смотрел в столешницу, а не на неё. — Ребёнок прожил не больше часа. — голос был ровный, а смотрел он прямо в её глаза. Он продолжил так же спокойно, словно рассказывал о чём-то постороннем.— Я держал его. Он был очень маленьким. И абсолютно беспомощным. Пауза.Он закурил ещё одну и откинулся на стул, смотря в окно. — Потом он перестал дышать.— Малфой не позволил голосу дрогнуть. Тишина. Тяжёлая. Она смотрела на него так, будто впервые видела.Не как врага, не как союзника, как человека.  — И что ты чувствовал? — тихо спросила она. — Ничего. — Он медленно выдохнул. — Так не бывает. —Она нахмурилась. — Это было хуже боли, — сказал он. — Это была пустота. Я стоял в поместье, полном людей, и чувствовал только тишину. Нет ничего хуже, чем хоронить собственных детей, Грейнджер. Он сделал затяжку и выпустил клубок дыма .Каждый окунулся в своим мысли, переваривая последние слова  —Так что нет ничего, на что ты не можешь повлиять. Конечная, это когда в твой гроб вбивают в гроб, а всё остальное в твоих руках.— Он затушил сигарету и залпом осушил бокал. Малфой встал и выкинул окурки из пепельницы в мусорку, превращая её обратно в тарелку. — Ты серьёзно считаешь, что мужчина, который изменяет, делает это потому, что его жена сходила на встречу? — Малфой перевел тему со своей боли на её.Он усмехнулся, но в глазах был холод.— Это удобная версия. Очень удобная. Особенно для тех, кто не способен признать собственную трусость. Она закрыла лицо руками. Он стоял рядом, хотел забрать бокал и поставить в раковину, но случайно коснулся её руки. Сначала едва заметное тепло кольнуло руки, а затем появилось лёгкое свечение. Их руки там, где соприкасались начали тонко мерцать.Золотистые нити проступили под кожей, как тончайшая паутина света. Он заметил первым. Её пальцы напряглись и она испуганно отдернула руку.Воздух в кухне изменился как и общая атмосфера. Будто кто-то невидимый втянул дыхание. В глубине квартиры что-то тихо треснуло. Стекло? Магия? Звук был коротким, но ощутимым.Они замерли.Нити светились сильнее, даже, когда они разорвали контакт. Малфой медленно поднял взгляд на неё. В её глазах был страх. — Что это было? — прошептала она. — Фон реагирует. — Голос был неуверенный.Малфой и сам не понимал до конца как это произошло. Раньше такого не было.  Комната будто на секунду дрогнула. И где-то в стенах, глубоко, что-то снова тихо лопнуло , будто напряжённая струна, не выдержавшая натяжения. Они стояли в полутёмной кухне, среди разбросанных небрежно посуды и дешёвого огневиски, с руками, подсвеченными нитями древней магии. С полным непониманием происходящего. Он не добавил ничего больше и это было страшнее любых выводов. В доме стало до одури неуютно и тихо, а так, как бывает перед грозой, когда воздух тяжёлый, и ты не можешь понять, откуда придёт первый удар. Она отвернулась к окну. Никаких красных всполохов. Никаких знаков судьбы. Обычная лондонская ночь, дождь, свет уличных фонарей, но внутри было ощущение, что что-то изменилось. Не между ними, намного глубже. Малфой тоже это чувствовал. Она видела это по тому, как он задержал взгляд на ней, секунду дольше, чем следовало. Он отступил, как будто не хотел стоять слишком близко. — Ты слишком устала, — произнёс он сухо.— Всё сейчас кажется значимым.  Только едва заметный сдвиг, который они оба решили не называть. За окном ветер усилился, и где-то вдалеке хлопнула незапертая ставня. — Приходи в чувства.Тебя как будто с креста сняли,— он прошелся по ней взглядом от ног до головы. — завтра вечером жду в Мэноре. И вот он ,снова , прежний Малфой, который  спрятался за привычную иронию. Будто и не было сегодняшнего вечера и откровенного разговора. И это было облегчением.