Tellement embarrassant

С Финном прикол был в том, что он не особо-то и задумывался, ну, прямо чтоб по-настоящему. Не то чтоб словами, конечно. Слова — это он для сценариев заучивал, чтоб реплики оттарабанить и забыть. Или в интервью там, когда надо «для меня это очень важно» и «я получил бесценный опыт». Нет, слова — это не про то, что в его голове творилось, в этой тишине, где-то в груди, когда вдыхаешь и вдруг понимаешь, что выдохнуть вообще-то нечем. Ему скоро четырнадцать стукнет, а значит, он уже за кое-что шарит. Как в метро самому кататься, например. Или как под американца закосить, если надо. Еще он знал, под каким углом рожу перед камерой держать, чтоб подбородок казался четче и взрослее. Ну и про девчонок он тоже всё понимал. Это, типа, тема. Надо мнение иметь, замечать. И он, конечно, замечал. Как они смеются, как смотрят — уже не как раньше, а так, что аж кожа натягивается и во рту пересыхает. Да, он мог сказать, что она красивая, и даже искренне, но это как в музее на картину смотреть. Полюбовался, может, еще подумал потом немного, но чтоб потом ночами не спать, чтоб ее образ в глазах стоял — такого не было. А потом появился Ноа. Он на год, даже на два, младше — и, по идее, это ерунда, но почему-то важно. Финну это давало дебильное ощущение, будто он круче, будто он больше знает. Хотя стоило Ноа в комнату войти, как всё это, как дым, улетало. Ноа был тихий, но не стеснительный. Слушал так, будто каждое слово — сокровище, складывал их куда-то в укромное место. А улыбка у него была такая… своя, личная, как будто посвящает тебя в какой-то секрет. И еще в нем была эта… невозмутимость. Умиротворение какое-то внутреннее. Даже когда вокруг дурдом — съемки, журналисты, галдеж, — он всё равно где-то глубоко внутри себя, как якорем, держался. А Финн — он же сплошное движение, болтовня, энергия через край. И вот он обнаружил, что крутится вокруг этого спокойствия, как планета вокруг звезды. Тянуло его к нему с силой, которую он объяснить не мог. Всё началось просто со взглядов. А это нормально — на друзей же смотрят. И на Ноа он смотрел, потому что он друг, он партнер по сцене, с ним он кучу времени проводил в трейлерах, в гримерке, на площадке. Одни и те же реплики долбили, пока они всякий смысл не теряли, кроме того, который они между собой создавали. Смотреть — нормально. Но Финн своим смотрением жить своей жизнью начал. Изучал, можно сказать. Замечал всякие мелочи. Какой у Ноа цвет глаз при дневном свете — не как под софитами, а теплее, с золотистыми искорками. Как у него волосы на лоб падают, если он устал — прядь такая темная, мягкая. Какие у него руки — пальцы длинные, аккуратные… Неважно, сценарий он листает или лямку рюкзака поправляет. Шрамик маленький, еле заметный над бровью левой. Как он щеку изнутри прикусывает, когда сосредоточится, и на коже ямочка появляется. И дело не только во взглядах было. А в ощущениях каких-то странных. Налетали внезапно, в самые неожиданные моменты. Вот сидят они рядом на диване, перерыв, плечи почти касаются. А Ноа что-то такое тихо, себе под нос скажет, смешное, что только Финн поймет, — и вдруг его как током прошибает. Разряд жара такого, электрического, в груди, аж дышать забываешь. Или Ноа за бутылкой воды потянется, руку заденет, — и всё, место, где они соприкоснулись, начинает звенеть. Боль такая острая, яркая, и долго еще не отпускает. Финн не знал, как это назвать. В дружбу — такую обычную, громкую, с подзатыльниками и дурацкими прозвищами — это вообще не лезло. Это было… тише и острее. Он вдруг чувствовать начал свое тело — неуклюжее какое-то, большое слишком, с локтями этими дурацкими. В голове мысли путаться начали. Бывало, он что-то рассказывал, историю какую-то несвязную, и вдруг замечал, что Ноа на него смотрит. Спокойно так, внимательно, глаз не отводит. И всё, мозг у Финна тупо отключался. Шум белый в голове. Он заикаться начинал, забывал, о чем говорил, чувствовал, как краска к шее приливает. Что это вообще такое? Почему? А потом начались сравнения. Вот это было совсем плохо. Мозг, гад, автоматически это делал. Мог он с девчонкой какой-нибудь из школы разговаривать, милой, красивой, она над его шутками смеялась, а он думал, что у нее смех какой-то высокий, у Ноа — чуть тише. Или кино смотрит, а там главный герой — красавец, всё при нем. А он думает, что челюсть у того слишком квадратная, у Ноа мягче. На улице парень идет, у него прическа крутая. А Финн думает, что у Ноа волосы лучше растрепанными выглядят. Как будто Ноа — чертеж, эталон какой-то, с которым он всё сравнивал. И всё оказывалось хуже. А Финн этого не хотел и не просил. Это было неудобно, непонятно, и страшно. Страх сам не знает какой, в животе камнем лежал. Потому что пацаны о других пацанах так думать не должны, не так. Можно им восхищаться, хотеть быть таким же — крутым, сильным, ловким. Но не лежать же ночью в кровати и вспоминать тот момент, когда Ноа к стене прислонился, и солнце ему лицо освещало, и он кому-то улыбался. Не хранить же этот образ, как сокровище. И не чувствовать, как сердце в груди переворачивается от одной мысли об этом. А Финн — чувствовал. Он пытался логикой это объяснить, что Ноа просто его друг, очень хороший друг. Они просто очень близко общаются, вместе работают. Это всё из-за этого. Он в это чувство другие слова кидал — восхищение, уважение, родство. Они падали бесполезно, даже краев не прикрывали. Чувство было слишком большим, слишком теплым, слишком… пугающе конкретным. А Ноа… Ноа не помогал. Не потому что делал чего-то не так, а потому что он был… собой. Таким естественным, идеальным, невыносимым. Он такое вытворял, что мир у Финна с оси сходил, и при этом выглядел абсолютно нормально. Вот как в тот раз, когда у Финна день не задался. Всё валилось из рук, слова никак не запоминались, чувствовал себя идиотом. Он ушел в угол павильона, на холодный ящик сел и голову в ладони спрятал. Как Ноа подошел, он не слышал. Просто почувствовал, что кто-то рядом. Потом — как вес рядом появился. Ноа не спросил, всё ли нормально, или что случилось. Просто сел рядом, плечом к плечу, прижался к Финну боком — от колена до бедра. Теплый такой, настоящий. Минут пять молчал, просто тишину делил, пространство общее. А потом легонько Финна ногой толкнул. — Последний дубль неплохой вообще-то был, — тихо сказал он. — Где ты злишься. Там правда было. И всё. Никаких речей. Но это простое прикосновение, это спокойное подтверждение, то, что Ноа его увидел — увидел за раздражением неуверенность — что-то у Финна в груди сломало. Настроение, конечно, сразу не улучшилось, но смягчилось немного. И место освободилось для волны чего-то такого глубокого и головокружительного, что это было похоже на обморок. Ему хотелось к этому теплу прижаться, голову на плечо положить и жить в этом моменте простой да безусловной поддержки вечно. От этой мысли ему аж страшно стало. Он только кивнул, пробормотал благодарность и слишком резко вскочил, сделал вид, что ему срочно нужно что-то у ассистента режиссера узнать. Убегал от утешения, которое жаждал. Или как Ноа иногда на него смотрел, нечасто, но бывало. В толпе, через всю комнату. Финн чувствовал это — покалывание на затылке — поворачивался, а взгляд Ноа на нем спокойный и задумчивый. Как будто Финн — задача, которую он никак решить не может. Секунду смотрел, две, а потом еле заметно улыбался и отводил глаза. Эти взгляды ощущались, как секреты и как подарки. Какими-то… тяжелыми. Но чем? Финн мог часами сидеть и думать об этом. Это просто дружба? Ноа скучно? Он думает, что у Финна что-то на лице? Или это… что-то другое? Может ли это, возможно, быть чем-то другим? Надежда — вот что было самым опасным. Потому что надежда шептала — а вдруг. Вдруг, когда Ноа наклонялся к нему, чтоб в телефоне что-то посмотреть, и их головы так близко, что Финн чувствовал запах его шампуня — чистый, с легкой цитрусовой ноткой — вдруг это что-то значит. Вдруг, когда Ноа ему место рядом оставлял, вдруг это что-то значит. Вдруг, когда он помнил какую-то дурацкую фразу, которую Финн неделю назад сказал, мимоходом, — вдруг это что-то значит. А потом реальность — холодная и жесткая — как обухом по голове. Ноа просто добрый, вежливый и хороший друг. Он же со всеми такой, да? Финн старался не смотреть слишком внимательно, но смотрел. И видел, что с ним Ноа был добрее, терпимее, более внимательным, чем с остальными. И это знание было как спичка, зажженная в темноте. Но всё равно. Это ничего не значит. Не может значить. Так Финн и жил в состоянии постоянного стресса. Как будто его в море течением утащило. Делал вид, что плывет нормально, а его всё дальше и дальше от берега уносило. Изо всех сил старался быть таким, каким, как ему казалось, он должен быть. Громко говорил о девчонках из журналов, заставлял себя их замечать, обсуждать. Толкался и дурачился с другими парнями, с головой уходил в физические упражнения, только чтоб заглушить более тихие, нежные импульсы. Старался изо всех сил быть Финном — балагуром, экстравертом, тем, кто заполняет собой любую паузу. Потому что в тишине собственные мысли на него кричать начинали. И сквозь всё это был постоянный да спокойный Ноа — тихая гавань в буре, которую сам Финн и создал. Не понимал он, какой хаос вызывал просто своим существованием — своей улыбкой, тем, что он был таким совершенно, сокрушительно Ноа. Финн смотрел на него — и чувствовал, как его разбирают и собирают заново. Слов у него для этого не было. Да он и не хотел никаких слов. Было только чувство — безнадежная, мучительная влюбленность, пустившая корни в его сердце тринадцатилетнем. Дикая и неоспоримая, подпитываемая каждым взглядом, каждым случайным прикосновением, каждым тихо сказанным словом. Он в этом тонул. И страшная, прекрасная правда заключалась в том, что какая-то часть его никогда не хотела выныривать на поверхность.

***

С Финном это всё не свалилось как снег на голову. Нет, началось всё как-то тихо и постепенно. Где-то в начале февраля, когда лондонское небо давило своей серостью, он почувствовал лёгкий, но назойливый зуд где-то глубоко внутри — не боль, скорее раздражение, как будто комар жужжит над ухом. А к середине месяца, к 12-му, этот зуд превратился в настоящую пытку — оглушительный и непрекращающийся гул тревоги пульсировал прямо в висках. День святого Валентина маячил на горизонте. И надвигался он не как праздник, а как что-то неизбежное и мучительное — как контрольная по алгебре, к которой ты абсолютно не готов. Везде! Просто повсюду куда не глянь. Магазины вывернулись наизнанку, облившись розовым и красным цветом. По телевизору крутили приторные рекламные ролики, где люди в ваннах, обложенные лепестками роз, лучезарно улыбались. Как будто нет ничего более естественного в этом мире! А из каждого радиоприёмника доносились слащавые баллады о любви. Для Финна всё это было похоже на публичное обсуждение его личной жизни, которой у него не было. Как будто весь мир сговорился и тыкал его носом в пустоту там, где у всех остальных были фотографии с красивыми обложками и рамками. А вот его старший брат, Ник, уверенный в себе на все сто процентов, чувствовал себя в этой валентиновской шумихе как рыба в воде. Он сидел в своей комнате, заваленной футболками, гитарными медиаторами и учебниками, и выглядел как генерал, готовящийся к решающей битве. — Главное, — бормотал он, уткнувшись в телефон (Финн был уверен, что там открыто как минимум три чата одновременно), — не то, сколько ты потратил. А то, чтобы казалось, что ты действительно заморочился. Один цветок? Банально. А если ты принесёшь один цветок, но расскажешь целую историю о том, почему выбрал именно ромашку, а не розу? Вот это уже высший пилотаж. Работает безотказно. Финн стоял в дверях, сложив руки на груди, пытаясь изобразить хотя бы подобие интереса, а не тошноту. — А если никакой истории нет? Ник, наконец, оторвался от экрана и посмотрел на него с таким сочувствием, как будто Финн только что признался, что не умеет завязывать шнурки. — Ты её придумываешь, кретин! Им же нужно чувствовать себя особенными. Поэтому ты даёшь им это чувство уникальности. Прямо из головы берёшь! Это же просто. Он бросил телефон на кровать. — Ладно, хватит теории. Кто же твой объект? Кто-то с площадки? Та девчонка из гримёрки, у которой волосы как у диснеевской принцессы? У Финна всё похолодело внутри. — Да нет никакого объекта. Я просто спросил. — Ага, — протянул Ник, и в его голосе проскользнуло что-то хищное да изучающее. Он ничего не знал, и знать не мог. Но это незнание ранило Финна больнее прожектора. — Нет объекта — это скучно, братан. Живи хоть немного! Купи конфет. Напиши записку. Это же весело! Весело, ну конечно, прям обоссаться можно от смеха. Какое к чёрту веселье? Это была пытка. Но где-то в глубине этого хаоса слова Ника — простые, грубые, незатейливые — вдруг зацепились за что-то. Мозг Финна, забитый молчаливыми, непроговоренными чувствами, ухватился за эту соломинку в виде действия и жеста. Если он не может объяснить то, что творится у него внутри — этот хаос, где каждая мысль цепляется за воспоминания о смехе Ноа, за тепло от его случайных прикосновений, за звук его голоса, когда он рассказывает о чём-то смешном и важном одновременно, — то, может быть, можно это… сделать? И его мозг, в котором была всего одна кривая да скомканная романтическая схема — та самая, из рекламы, из разговоров Ника, из всего окружающего мира, — попытался втиснуть туда Ноа. Не как девушку, никогда, а как… место назначения и адресата для этих праздничных, подарочно-ориентированных чувств. Это было глупой да отчаянной ошибкой, а так же попыткой натянуть чужую карту на свою неизведанную местность. Именно эта кривая логика привела его за два дня до дня влюбленных в огромный торговый центр в центре Лондона. Он сразу почувствовал себя чужим среди вереницы других пар, между озабоченных мужчин и тех, с полными паники глазами. В воздухе витал густой аромат парфюмерии и сладкой пыли, а из динамиков доносились бесконечные романтические мелодии. Он бродил по отделам, как неприкаянный дух. Отдел нижнего белья — мимо даже не взглянул. Ювелирные изделия — сразу нет, слишком серьезно и страшно. Горы плюшевых, унылых зайцев с сердцем в лапах, — не то. Закончил он в отделе товаров для дома и взял в руки ароматическую свечку с каким-то безумным дизайном. Представил, как вручает её Ноа. А тот смотрит, повертит в руках, выдавит из себя вежливую улыбку и спросит «Эм… а зачем?». На душе стало тоскливо, и вот он уже собирался уйти, признав свое поражение раз и навсегда, как вдруг увидел их. В углу, у книжного прилавка были кожаные блокноты. Небольшие, тёмно-зелёные, с толстой, плотной бумагой и резинкой. Он взял один в руки. Обложка была приятной на ощупь, шероховатой и увесистой. Серьёзно. Ноа всегда что-то писал, на черновиках, на салфетках, на обороте чеков. Финн мельком подсматривал на мелкий да аккуратный почерк, какие-то схемы, коротенькие диалоги, лица. Однажды Ноа нарисовал карикатуру на их режиссёра на обороте ресторанного меню — так похоже, что Финн чуть не подавился, пытаясь сдержать свой смех. Это воспоминание было, конечно, приятным и тёплым, но праздник требовал какого-нибудь пожертвования. Его взгляд повернулся в сторону сверкающего золотом мира кондитерской с блестящими фантиками. Шоколад — универсальный язык, на котором говорят все трусы и романтики. Он медленно поплёлся туда, сжимая в руке блокнот, как талисман. Прилавок был завален сердечками, ленточками и коробками всех форм и размеров. Продавщица в идеально выглаженном переднике бросила на него оценивающий взгляд. — Для девушки выбираете? Финн почувствовал, что у него горит лицо. — Нет, — выдавил он. — Просто смотрю. Он уставился на витрину. Чёрный — слишком горький. Белый — слишком приторный. Его рука вдруг потянулась к маленькой чёрной коробочке. Простой прямоугольник, молочный шоколад, посыпанный какао-порошком. Никаких розочек, да и выглядело всё строго и сдержанно, без всякой связи с каким-либо праздником. На кассе, выкладывая на ленту зелёный блокнот и чёрную коробку, он снова ощутил этот приступ абсурда. Что за странная парочка? Практичная вещь и банальная сладость. Вместе они были точной копией его головы, ведь одна половина ищет чего-то важного да настоящего, а другая — паникует и хватается за первые попавшиеся стереотипы. В метро пакет с подарками жёг ему колени — каждая кочка вводила его в краску. Придя к себе в комнату, он выложил свою добычу на кровать. Зелёный и чёрный на синем покрывале. Они смотрелись нелепо да молчали. Нужно было заставить их заговорить. Записка! Вот она, настоящая пропасть. Руки вспотели. Он вырвал листок из старой тетради и замер над ним. «Дорогой Ноа» — как из самого дешёвого романа. «Эй» — слишком обычно, как будто он встретил его в переулке. Просто «Ноа» — как фабричный ярлык. Он думал о том, как Ноа говорит, когда чем-то увлечён — не те сдержанные фразы, что произносятся перед камерой, а настоящее — быстрая речь, живые глаза, движения рук, создающие смысл. Финну вот именно этот Ноа нравился — был он самым любимым и настоящим. Ручка скрипнула по бумаге. Он писал, не размышляя. «Увидел и подумал — тебе явно есть, куда записывать истории получше тех, что сценаристы делают. Держи шоколад, чтобы не скучал, пока будешь писать. С 14-м. — Ф» Он прочитал ещё раз. Это была трусость, упакованная в надежду. Он признавал, что Ноа может быть намного лучше, чем их глупые роли. Это была шутка, чтобы не показаться слишком пафосным. И подпись — всего лишь одна буква. Шаг из тени, но не выход на свет. Зато честно, настолько честно, насколько он вообще сейчас мог. Он сложил записку и сунул её между блокнотом и коробкой с шоколадом. Не стал заворачивать в подарочную бумагу. Яркая упаковка выдала бы его намерения, а ему этого не хотелось, должно было быть… похоже на случайность. Вещь от хорошего приятеля в день, когда это как бы уместно. Как вручить — он понятия не имел. Просто отдать в руки? Его горло просто затянет узлом. Подбросить анонимно? Как будто обмануть самого себя. Он застыл, глядя на безмолвное послание, и был парализован. А пока — он просто смотрел на зелёное, чёрное, синее, что создавали натюрморт его собственной неловкости. За окном город готовился к параду показной любви. А здесь, в тишине, Финн совершил свой маленький и неидеальный поступок. И на секунду паника отступила, уступая место чему-то тонкому и хрупкому, как первый лёд. Чувству, которое очень похоже на надежду.

***

На съёмочной площадке четырнадцатое февраля превратилось в какой-то сюрреалистичный маскарад, словно полчища пришельцев, одержимых розовым цветом, захватили контроль. Обычно тут царил хаос из проводов, софитов и чёрных кофров, а сегодня всё утопало в море сердечек из фольги, воздушных шаров и вазочек с конфетами, расставленных на каждом углу. Запах пыли и крепкого кофе улетучился, уступив место приторной ванили и дешёвому запаху роз. Финн прибыл одним из первых, с совершенно пустым рюкзаком, зато с головой, забитой тысячей мыслей. Его сюрприз — зелёный блокнот и коробка конфет — остались дома, спрятанные в пыли под кроватью, как настоящие улики преступления. В самый последний момент его охватила паника. Сама мысль подойти к Ноа и вручить подарок вызвала такой приступ тошноты, что он еле успел добежать до туалета. Вместо этого он решил написать анонимную, короткую и безликую записку, на которой написал — «С Днём святого Валентина. Твой тайный обожатель». Он даже Ф в конце зачеркнул с такой силой, что продырявил бумагу. Нервно скомкав её, он засунул в карман джинсов. И теперь она жгла ему бедро, как раскалённая монета. А потом всё началось. Первыми прибежали девчонки из массовки, хихикая и переговариваясь, и принялись раскладывать валентинки по узким металлическим шкафчикам в коридоре возле гримёрок. Потом к ним присоединились ассистенты, стажёры, и даже Джек, вечно угрюмый осветитель, ворча, оставил коробочку шоколадных трюфелей на столе у координатора. Но настоящим центром притяжения стал, конечно же, шкафчик Ноа. И его собственный. Финн тихонько стоял в стороне, прислонившись к холодной бетонной стене, и наблюдал за происходящим. К его шкафчику то и дело кто-то подходил. Девушка из костюмерной с копной рыжих волос, которая всегда ему так приветливо улыбалась. Две близняшки-стажёрки, перешёптываясь, положили валентинку вместе. Какая-то незнакомая девушка, возможно, из другого павильона. Конверты были на любой вкус — розовые, с блёстками, с наклейками, просто белые. Некоторые пухлые — явно с открытками, другие совсем тоненькие. Один даже был перевязан шёлковой ленточкой. А шкафчик Ноа… что же, его шкафчик больше напоминал какой-то языческий алтарь. Валентинки торчали, как листья из переполненного почтового ящика. На ручке висели несколько маленьких подарочных пакетиков. Кто-то даже приклеил сердечко из розовой фольги прямо на дверцу. Финн заметил, как к нему подошла очаровательная девушка из гримёрки, в разы старше их двоих, та самая диснеевская принцесса, как её прозвал Ник, и аккуратно положила большую красивую открытку в конверте с кружевным краем. Она оглянулась, поймала взгляд Финна и тут же покраснела, отведя глаза. В голове Финна пронеслась мысль о том, что это противно, словно пытаясь вернуть воспоминания тех фраз о взрослом кино, и той совершеннолетней поклонницы. Но сейчас это чувство было каким-то приглушённым и далёким. Весь его внутренний мир сузился до одного вопроса — заметит ли Ноа? Разглядит ли он в этом розовом хаосе его жалкую записку, если он всё-таки решится её подбросить? И что он подумает? Он нервно провёл рукой по волосам, чувствуя, как вспотели ладони. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Он представлял, как Ноа подходит, открывает дверцу, и всё это розовое богатство вываливается ему под ноги. Как он наклонится, начнёт собирать, просматривать… Улыбнётся? Смутится? Останется равнодушным? Финн вдруг поймал себя на том, что ревнует к каждой открытке, к каждой незнакомой девушке, посмевшей написать Ноа что-то приятное. Это была глупая ревность, ведь у него самого не было никаких прав. Только скомканная записка в кармане. Время тянулось просто невыносимо медленно. Гримёрки постепенно заполнялись актёрами, слышались смех и восклицания — «ого, смотри, сколько тебе написали!», «а это от кого, от твоего тайного поклонника?». Финн заставил себя улыбнуться, когда к его шкафчику подошёл один из парней постарше, играющий роль в массовке, и присвистнул. — Да ты, Финн, сегодня звезда! Полшкафчика завалило! Кому-то повезёт, а? — он хлопнул его по плечу. Финн выдавил что-то вроде смешка. — Да ерунда всё это. — Ага, ерунда, — подмигнул парень — Ты смотри, выбирай с умом. Некоторые потом как пиявки присасываются. Наконец, в дальнем конце коридора появился Ноа. Он шёл в компании с режиссёром, тихо разговаривая, кивая в ответ на его слова. На нём была тёмная толстовка и простые чёрные джинсы, и на фоне этой всеобщей розово-красной истерии он выглядел, словно островок спокойной и разумной реальности. Финн замер, аж дыхание перехватило. Ноа попрощался с режиссёром и неспеша направился к своему шкафчику. Он ещё издалека заметил это изобилие и на мгновение остановился, слегка склонив голову набок. На его лице не было ни восторга, ни смущения, только… любопытство и спокойная да сосредоточенная оценка обстановки. Финн, будто приклеенный к стене, наблюдал, как Ноа подходит и берётся за ручку. Дверца открылась, и несколько конвертов посыпались на пол. Ноа тихонько вздохнул, присел на корточки и начал собирать. Он делал это медленно и аккуратно, складывая открытки в стопку в одной руке. Поднялся, заглянул внутрь шкафчика, достал оставшиеся конверты и пакетики. Вся эта гора едва помещалась у него в руках. Он закрыл дверцу и… повернулся. И его взгляд встретился с Финном. Финн почувствовал, как кровь отливает от лица, а затем приливает обратно, обжигая кожу. Он хотел отвернуться, сделать вид, что просто здесь стоит, но не смог. Ноа смотрел на него спокойно и задумчиво. Потом его взгляд скользнул к переполненному шкафчику Финна, и в уголках его глаз появились едва заметные лучики — ещё не улыбка, а лишь её предвкушение. Он что-то произнёс губами неслышно через весь коридор. Финн попытался прочитать по губам — «тоже?». Финн кивнул слишком резко, и сделал жест рукой, мол, да ладно, пустяки. Ноа покачал головой, и теперь лёгкая да понимающая улыбка тронула его губы. Он приподнял свою стопку валентинок, словно демонстрируя, и брови его слегка поползли вверх. И что со всем этим делать? В этот момент кто-то окликнул Ноа с другой стороны. Он кивнул Финну, давая понять, что они поговорят позже, и пошёл в сторону гримёрки, всё еще неся свой улов. Финн выдохнул воздух, о котором до сих пор и не догадывался. В груди пылало — этот короткий безмолвный обмен взглядами казался самым важным событием дня. Они были заодно в этом абсурдном хаосе да в этом нелепом всеобщем внимании. Это создавало между ними тихую и понятную только им двоим солидарность. Он подождал, пока коридор немного опустеет, и быстрыми шагами подошёл к своему шкафчику. Рука дрожала, когда он открывал дверцу. Внутри действительно было тесно. Конверты, маленькие коробочки, и даже одинокий красный воздушный шарик на верёвочке. Он схватил всё это скопом, чувствуя странную тяжесть чужого внимания, которое он не просил. Он собирался просто засунуть всё в рюкзак и забыть об этом дне как о страшном сне, но вдруг его пальцы наткнулись на что-то другое. Не розовый конверт, не блестящий. Простой белый конверт, небольшой и плотный. На нём было написано всего одно имя, от руки, чётким, аккуратным почерком, который он узнал бы из тысячи. «Финн». Больше ничего — ни сердечек, ни наклеек. Просто его имя. Сердце Финна сделало что-то странное — не забилось сильнее, а наоборот, будто замерло да провалилось куда-то в тишину. Он оглянулся. Коридор был пуст. Шум доносился из гримёрок. Он взял конверт. Он был немного тяжелее, чем можно было ожидать. Определенно, там была не просто открытка. Что-то маленькое и твёрдое внутри перекатывалось. Руки стали ледяными. Все остальные розовые и блестящие знаки внимания он сгрёб в рюкзак как попало, захлопнул дверцу шкафчика. Конверт со своим именем он сжал в кулаке так крепко, что бумага скомкалась. Он почти бегом добрался до мужского туалета, юркнул в самую дальнюю кабинку и защёлкнул замок. Дышал прерывисто, как после пробежки. В тусклом свете лампы он внимательно разглядывал конверт. Почерк… это был почерк Ноа. Он был в этом абсолютно уверен. Он видел его слишком много раз — на страницах сценария с пометками на полях, на тех самых клочках бумаги, которые Ноа постоянно терял. Медленно, стараясь не порвать, он вскрыл конверт. Внутри лежала не открытка — там был сложенный пополам лист плотной кремовой бумаги, из того самого альбома для эскизов, который Ноа иногда брал с собой. И… что-то ещё. Что-то маленькое металлическое, завернутое в тонкую папиросную бумагу. Финн сначала развернул бумагу, и замер. Там не было текста. Там был рисунок. Быстрыми, уверенными линиями, черной гелевой ручкой, был изображён он сам. Не Финн-актёр, улыбающийся в камеру. А он — такой, каким его видел, наверное, только Ноа. Сидящий на том самом ящике в углу павильона, в тот самый день, когда всё валилось из рук. Он был нарисован со спины, плечи опущены, голова опущена на руки. Поза выражала такое усталое, глухое отчаяние, что Финну вдруг стало не по себе — увидеть себя таким со стороны. Но это еще не всё. Рядом с ним, тоже со спины, легкими штрихами был намечен другой силуэт — сидящий рядом, плечом к плечу. Тот самый момент тихой поддержки без слов. Внизу рисунка, в углу, было всего несколько слов, написанных тем же аккуратным почерком. «Для дней, когда не хватает слов. И для тех, кто их не ждёт. С 14-м февраля. С любовью, Ноа» Финн долго смотрел на рисунок. Глаза его начало немного щипать. Это было… не про праздник, нет, это было про понимание и про то, что его видели. Видели не того, кем он был для всех, а того, кто может сидеть в углу сломленным, и нуждаться просто в том, чтобы кто-то молча посидел рядом. Он осторожно положил рисунок на крышку унитаза и взялся за маленький свёрток. Папиросная бумага шуршала. В кармане куртки у Финна обнаружилась удивительная находка — старенький да затертый гитарный медиатор. Он был черным, не глянцевым, а словно припыленным, и на нем, еле различимые, выгравированы крохотные буквы, складывающиеся в одно слово «Listen». Слушай… Финн беспокойно повертел эту кроху в руках. Края медиатора были до странности гладкими, отшлифованными временем. Явно не сегодняшняя покупка, чья-то дорогая сердцу вещь. Ноа не увлекался гитарой, это факт. Значит… подарок предназначался лично Финну, этакий талисман. И Ноа отдал его вместе с тем рисунком, с той загадочной запиской. Внутри у Финна все словно перевернулось с ног на голову. Шумная атмосфера школьной площадки, беспечный смех из коридора, вся эта показушная валентиновская атрибутика — словно по действию волшебной палочки отодвинулись на задний план, превратились в неважную декорацию. Здесь, в пропитавшейся хлоркой кабинке туалета, он держал в руках что-то настоящее. Вещь, значимость которой превосходила гору приторных розовых конвертов, томившихся в его рюкзаке. В голове промелькнули мысли о его собственной валентинке, о том самом зеленом блокноте и молочном шоколаде, которые он спрятал под кроватью. О его трусости, и о том, что Ноа оказался куда смелее его, значительно смелее. Он не стал подписываться псевдонимом вроде «тайный поклонник». Он оставил свое имя, еще и «с любовью». И послал не шаблонную валентинку, а частичку воспоминания да частичку самого себя — этот потертый медиатор. Что же он должен был услышать? Молчание, повисшее между ними? Собственное испуганное сердце? Слова, которые так и остались несказанными? Финн с трепетом завернул медиатор обратно в бумагу, затем аккуратно сложил рисунок. Спрятал полученные сокровища во внутренний карман куртки, поближе к сердцу. Вышел из кабинки, посмотрел на свое отражение в зеркале. Лицо казалось бледнее обычного, а глаза неестественно блестели. Он умылся холодной водой. Когда он вышел в коридор, школьная жизнь уже вошла в привычное русло. День святого Валентина еще продолжался, но для Финна этот праздник навсегда изменил свое значение, превратившись во что-то совершенно иное, глубокое и личное. Он заметил Ноа возле кофейного столика. Тот держал в руках бумажный стаканчик и задумчиво смотрел в окно на затянутое тучами небо. Рядом лежала нетронутая стопка валентинок. Финн подошел к нему — каждый шаг казался оглушительно громким. Ноа обернулся. Их взгляды встретились. И в этот раз во взгляде Ноа не было простого интереса или дружелюбной улыбки. В нем читалось какое-то напряжение, что дало легкую трещинку в его обычном невозмутимом облике. Он как будто чего-то ждал, точнее, ждал реакции и ждал какого-то решения. Финн остановился прямо перед ним. Горло снова сжалось, но на этот раз не от страха, а от огромной волны чувств, поднимающейся изнутри, сметающей все преграды на своем пути. — Я получил, — сказал Финн тихо. Его голос звучал хрипло и непривычно. — Твое… послание. Ноа медленно кивнул. Его пальцы так сильно сжали бумажный стаканчик, что на боку образовалась вмятина. — И… — Финн сделал шаг ближе, понизив голос до шепота, чтобы их не подслушали снующие вокруг люди. — Мне нужно было тебе кое-что сказать. У меня тоже для тебя кое-что есть. Но я… я испугался. Оставил подарок дома. — он пристально смотрел в глаза Ноа, не отводя взгляда, чувствуя, как внутри все горит. — Там был блокнот зеленый. И плитка шоколада. А записка с собой, но я побоялся. Ноа не ответил сразу. Он продолжал смотреть на Финна, и в его глазах происходили какие-то перемены, словно лед таял, уступая место чему-то теплому и… беззащитному? — Зеленый? — наконец произнес он, и в его голосе проскользнул легкий и искренний интерес. — Я люблю зеленый цвет. — Я знаю, — вырвалось у Финна. Потому что он помнил. Он помнил, как Ноа однажды обмолвился, что зеленый — это цвет жизни и спокойствия. Наступила тишина. Шум вокруг них словно затих да отступил. — А что было в записке? — спросил Ноа так же тихо. Финн глубоко вдохнул, и повторил слово в слово. Будто читал молитву и будто признавался в чем-то важном (что было недалеко от истины). «Увидел и подумал — тебе явно есть, куда записывать истории получше тех, что сценаристы делают. Держи шоколад, чтобы не скучал, пока будешь писать. С 14-м. — Ф» Он произнес эту «Ф» четко и ясно, не пытаясь скрыть ее. За время его признания Ноа стоял неподвижно. Потом уголки его губ дрогнули, и появилась та самая улыбка — не для посторонних глаз, не вежливая, а личная, та, что посвящала в секрет. — «Ф», — повторил он задумчиво. — Это смело. — На самом деле это трусость, — честно признался Финн. — По сравнению с… — он коснулся пальцами кармана куртки, где лежали рисунок и медиатор. — Нет, — тихо возразил Ноа. Он поставил стаканчик на столик и сделал едва заметный шаг навстречу. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. — Это только начало, а начало всегда безумно страшно. Ноа посмотрел на Финна, и в его взгляде было столько ясности, столько неприкрытой нежности, что у Финна перехватило дыхание. — Я рад, что ты струсил, — сказал Ноа еще тише, почти шепотом, слышным только им двоим в этом шумном мире. — Потому что теперь мне есть, чего ждать после съемок. И прежде чем Финн успел осознать смысл его слов, Ноа слегка, почти невесомо коснулся его руки — в том месте, где заканчивался рукав куртки. Одно мимолетное прикосновение, а отозвалось оно в душе звоном, похожим на тот самый звук, когда медиатор касается струны. — Пойдем, — сказал Ноа, и его голос снова стал обычным, спокойным, но в глазах остался тот же теплый свет. — Нас ждет дубль. И не один, и даже не два. Он улыбнулся, и в этой улыбке заключалась целая вселенная намеков и обещаний. Финн кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он пошел за Ноа по коридору, и мир вокруг, со всеми его приторными розовыми сердечками и валентинками, вдруг заиграл новыми, яркими красками. Он сжимал в кармане потертый черный медиатор и чувствовал, что сегодня — четырнадцатого февраля — в его жизни началось что-то очень важное. И это было страшнее и прекраснее любой, даже самой смелой фантазии.

***

После того судьбоносного четырнадцатого февраля каждый день тянулся словно патока, насыщенный новыми, волнующими и одновременно щемящими смыслами. Финн не расставался с потёртым медиатором, подаренным Ноа — тот стал его талисманом. Постоянно вертел его в кармане, ощущая гладкую прохладу краев пальцами, словно искал в этой вещице ответы. Рисунок же бережно хранил среди страниц своей самой толстой книги — сборника пьес Шекспира, что пылился на полке, ожидая своего часа. Ночью, под светом настольной лампы, он доставал рисунок, рассматривал его в деталях. Его собственные плечи, чуть сутулые, взгляд исподлобья, и рядом — силуэт Ноа. Это было весомое, настоящее, и бумажное доказательство. Он отпечатался в чьём-то сердце не просто как образ, а как настоящее да живое чувство. Однако, обещание встречи после съемок повисло в воздухе незавершённой нотой. Работа поглотила их обоих всецело — сложные эпизоды, ночные смены, бесконечные репетиции. Они проводили вместе многие часы, погружённые в свои роли, обменивались репликами, улыбками, иногда взглядами украдкой, которые теперь обжигали огнём. Но вокруг всегда толпились люди. Всегда маячили камеры, микрофоны, любопытные глаза. Их тихое, еле заметное что-то не могло свободно дышать, раскрыться и стать ощутимым. И эта задержка сводила Финна с ума. Давала его страхам время разрастись до невероятных размеров. Мозг, предательски искушенный в искусстве саморазрушения, начал перебирать все возможные сценарии развития событий. А вдруг он всё неправильно понял? Что, если рисунок и медиатор — просто символ дружеской расположенности от чистого сердца? А вдруг, говоря о начале, Ноа подразумевал начало крепкой и настоящей дружбы? А его собственные чувства, это бушующее пламя в груди — просто его личная трагедия, которую он сам себе придумал? Он ловил себя на том, что анализирует каждое слово и каждый взгляд Ноа с нездоровой одержимостью. Сегодня он чуть меньше улыбался — очевидно, передумал. Сегодня он коснулся его плеча, поправляя складку на костюме — это ничего не значит, просто проявление профессионализма. Сегодня он выглядит отстраненным — наверное, устал от него и от этой непростой атмосферы. А подарок — тот самый зеленый блокнот и плитка любимого горького шоколада Ноа — все ещё пылился под кроватью, превращаясь в символ его нерешительности. Финн должен был отдать его, он обещал это, не произнеся ни слова вслух. Но одна мысль об этом вызывала почти физическую боль. Настал этот день. Обычный, ничем не примечательный, пасмурный лондонский день. Рабочий день обещал закончиться сравнительно рано, около шести часов вечера. И у Финна не осталось никаких отговорок. С самого утра в его животе поселился тугой, противный узел. За завтраком он смог проглотить только два куска тоста, чувствуя, как они комом застревают в горле. Руки слегка дрожали. Он спрятал подарок в простой коричневый бумажный пакет, сверху накинул свою старую, поношенную кепку, чтобы скрыть содержимое. Весь день пакет провёл будучи забытым в углу гримёрки, и каждый раз, бросая на него взгляд исподтишка, Финн чувствовал подступающую тошноту. На съемочной площадке было особенно тяжело. Сцена была эмоционально выматывающей — их герои ссорились, кричали друг на друга, обливали обидами и обвинениями. Финну пришлось выплескивать наружу ярость и злость, которые он в реальной жизни так тщательно скрывал внутри себя. Каждый крик, каждое надломленное слово отзывались в нём странным эхом. Он то и дело ловил взгляд Ноа во время съемок и видел в нём не персонажа, а того самого человека, который запечатлел его на рисунке в минуту душевной слабости. Это сбивало с толку, заставляло забывать текст, поэтому режиссёру дважды пришлось останавливать съемку. — Финн, возьми себя в руки, — прошептал помощник режиссёра во время короткого перерыва, заметив его бледность. — Ты какой-то потерянный, словно в тумане. — Всё нормально, — пробормотал Финн, делая крошечные глотки воды, опасаясь тошноты. — Просто голова раскалывается. Он видел, как Ноа наблюдал за ним с другого конца съемочного павильона, с легкой тенью беспокойства, с морщинкой между бровями. Финн тут же отвернулся. Он не мог выдержать этот взгляд сейчас — и так чувствовал себя обнажённым да разобранным на мелкие детали. И вот, наконец, последний дубль был принят. Прогремело долгожданное «Стоп! Снято! На сегодня закончили!». Обычное объявление, но сейчас оно прозвучало для Финна, как смертельный приговор. Люди стали расходиться, смеясь, обсуждая планы на вечер. Финн медленно побрёл в гримёрку, ноги на автомате. Он плюхнулся перед зеркалом, но не видел своего отражения. В ушах стоял противный звон. Сердце колотилось неистово, как будто пыталось вырваться из груди и убежать. Ладони стали холодными и влажными одновременно. Просто нужно отдать пакет, сказать, что это ему. И всё, больше ничего не нужно. Но это была ложь. Финн знал, что, начав, не сможет остановиться на полпути. Тихий голос, который он так долго заставлял замолчать, теперь требовал выхода. Он устал от этой внутренней борьбы. Устал от страха, от надежды, от этой ужасной неопределённости. Сегодня всё должно было решиться, или добить его окончательно. Он взял пакет в руки — бумага предательски зашуршала в его дрожащих руках. Сделал глубокий вдох. Пахло пылью, гримом и его собственным всепоглощающим страхом. Выйдя в коридор, Финн увидел, что Ноа еще не ушёл. Он стоял у большого окна в конце коридора, смотрел на начинающийся дождь, монотонно бьющий по стеклу. На нём была надета тёмная куртка, рюкзак небрежно перекинут через одно плечо. Он был один. Финн снова ощутил волну накатившей тошноты. Горло сдавила невидимая рука. Во рту стало вдруг сухо и горько. Он сделал шаг вперед, потом ещё один. Каждый шаг отдавался болезненным эхом в пустом коридоре. Он подошёл на расстояние нескольких метров и замер. Ноа услышал шаги и обернулся. Увидев Финна, его лицо озарила та самая мягкая и успокаивающая улыбка. Но она тут же исчезла, словно наткнувшись на невидимое препятствие. Он заметил выражение лица Финна. Бледность, широко раскрытые глаза, сведённые судорогой челюсти. Взгляд, полный неподдельного и животного страха. — Финн? — голос Ноа мгновенно стал осторожным да тихим. — Ты в порядке? Ты выглядишь… — Нет, — хрипло перебил его Финн. Он сглотнул, пытаясь протолкнуть ком в горле. — Нет, всё хорошо. Не переживай. — он машинально поднял пакет, словно это был белый флаг.— Я… Я принёс. То, что обещал. Ноа медленно кивнул, не сводя с него пристального взгляда. Он сделал шаг навстречу. — Хочешь… отдать мне сейчас? Или, может, присядем где-нибудь? Последние слова Ноа прозвучали так мягко, с такой заботой и участием, что у Финна что-то болезненно надломилось внутри. Он отрицательно покачал головой. — Только… Не здесь. Пожалуйста. Не здесь. Ему казалось, что стены вот-вот начнут сдвигаться, что из-за каждого угла выскочат люди и всё увидят, всё испортят. — Хорошо, — просто ответил Ноа. — Пойдём на крышу. Там никого не бывает в такую погоду. Он не стал ждать ответа, просто развернулся и направился к чёрной металлической двери с табличкой «Выход» на технический этаж. Финн, словно приговорённый к казни, поплёлся за ним. Лестница была холодной и бетонной, тускло освещённой жёлтыми лампами. Шаги громко отдавались в узком пространстве. Финн сосредоточился на спине Ноа, на каштановых волосах на его затылке, пытаясь восстановить равновесие. Тошнота ни на секунду не отпускала его, а только усиливалась с каждым шагом. Он чувствовал, как по спине стекает холодный пот. Ноа толкнул массивную дверь вверху, и их обдало порывом сырого, промозглого ветра. Крыша была плоской, заставленной вентиляционными трубами и антеннами. Моросил мелкий дождь, превращая панораму города в размытое полотно серых огней. Тяжёлое и свинцовое небо давило своей близостью. Здесь действительно никого не было. Окружал их только приглушенный шум города, приносимый ветром с высоты, и шелест дождя. Ноа отошёл от двери под небольшой навес, где было сухо, и повернулся к Финну. Его лицо в полумраке выглядело суровым, сосредоточенным и выжидающим. Финн прислонился спиной к холодной кирпичной стене, чувствуя, как леденящий бетон сковывает его ладони. Он поставил пакет на грязный асфальт, словно воздвигая между ними хрупкую стену. — Вот, — выдавил он из себя, словно каждое слово приходилось вытаскивать клещами. — Блокнот… зелёный… и шоколад. Всё как…как я обещал. Ноа бросил взгляд на этот жалкий набор, потом снова на Финна, но даже не пошевелился, чтобы взять его. — Спасибо, — едва слышно проговорил он. — Но, Финн, ты же не только из-за этого пришёл? Это прозвучало не как вопрос, а как спокойное и неминуемое утверждение факта, и словно приговор, вынесенный тихим голосом. Внутри Финна что-то болезненно оборвалось. Он на мгновение зажмурился, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Сглотнул, но во рту было сухо, как в пустыне. — Я… — голос предательски сорвался. Он попытался снова, заставляя себя говорить, но звуки выходили какими-то рваными, нескладными. — Я не знаю, как это сказать… Я репетировал. У себя в голове. Тысячу раз! А сейчас…все слова кажутся какими-то неправильными. Он открыл глаза, уставившись в мокрый, потрескавшийся асфальт под ногами. — Знаешь, мне страшно… Так страшно, что меня сейчас точно вырвет. Эта фраза, произнесённая с какой-то поразительной и ребяческой прямотой, заставила Ноа невольно вздрогнуть. — Зачем бояться? — прошептал Ноа, но в его голосе тоже чувствовалась какая-то натянутая струна. — Не могу перестать просто бояться! — голос Финна сорвался на крик, эхом отразившийся от пустых стен крыши. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль была хоть каким-то якорем, удерживающим его на месте. — Ты просто не понимаешь! Это… это словно я стою на самом краю пропасти, и если я сделаю шаг, то либо взлечу, либо сорвусь вниз. Я просто не знаю, что хуже! Потому что если я сорвусь… если ты… если это не то, что я себе придумал… я просто не знаю, что тогда делать. Я больше не смогу сюда приходить. Не смогу смотреть тебе в глаза. Всё просто разрушится. Слёзы горячие и предательские выступили у него на глазах. Он яростно стёр их тыльной стороной ладони. — Я ненавижу это чувство! Ненавижу, что ты заставляешь меня так себя чувствовать! Таким… таким уязвимым. Я не хочу быть уязвимым, понимаешь?! Я хочу быть нормальным! Хочу, чтобы мне нравились девчонки, как всем остальным, хочу болтать о них с Ником, хочу получать эти глупые валентинки и радоваться им! А вместо этого… вместо этого у меня здесь… Финн ударил себя кулаком в грудь, прямо над сердцем. —… просто кромешный ад! И ты там главный! Со своей чёртовой улыбкой, со своими спокойными глазами и тем, как ты слушаешь меня, словно я тебе вещаю о последней надежде на спасение мира! И этим своим медиатором! «Слушай»! А что слушать, Ноа?! Тишину?! А в этой тишине только моё бешеное сердце колотится, как сумасшедшее! Он почти рыдал, пока слова вылетали, как пули из автомата. Все барьеры рухнули. Страх, злость на самого себя, отчаяние, надежда — всё выплеснулось наружу грязным и неуправляемым потоком. — Я постоянно думаю о тебе. Это какая-то болезнь! Я сравниваю с тобой всех, и все проигрывают. Я ловлю твой запах и потом не могу его забыть. Я помню каждое твоё случайное прикосновение, словно это ожог. Я храню твой дурацкий рисунок под подушкой! Я… я… Финн задыхался, хватая ртом воздух. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с каплями дождя. — Я люблю тебя. Чёрт возьми, так сильно люблю! До потери пульса. И это ужасно. Потому что ты — парень, и я — парень. И это… это неправильно. Это ненормально. Весь мир кричит, что это ненормально! И я пытался… пытался этого не чувствовать. Я старался изо всех сил! Но я ничего не могу с собой поделать. Ты как гравитация, понимаешь? И я падаю. И сейчас я просто… сдаюсь. Последние слова прозвучали почти шёпотом. Силы оставили его — Финн сполз по стене, опустился на корточки и спрятал лицо в коленях. Плечи судорожно вздрагивали от беззвучных да тяжёлых рыданий. Его тошнило, спазмы сжимали желудок. Он чувствовал себя раздавленным, словно его вывернули наизнанку. Он чувствовал себя пустым. Наступила оглушительная и давящая тишина. Шум города, дождь — всё словно исчезло. Осталась только эта тишина и его собственное прерывистое, захлёбывающееся дыхание. А потом он услышал шаги тихие. Шаги приближались. Ноа опустился рядом с ним на колени на мокрый асфальт, не обращая внимания на холод и грязь. Финн чувствовал его близость, его тепло, но не мог поднять головы. Стыд жёг его изнутри. И вдруг тёплая рука коснулась его взъерошенных волос. Сначала было просто лёгкое прикосновение. Потом пальцы осторожно, медленно и ритмично начали перебирать пряди. Это движение было таким нежным и успокаивающим, словно кто-то гладил напуганного зверька. Финн замер. Рыдания стали тише. Рука Ноа переместилась и коснулась его щеки, мокрой от слёз и дождя. Большой палец осторожно провёл по скуле, стирая влагу. — Подними голову, — тихо произнёс Ноа. В его голосе чувствовалась какая-то странная и хриплая нотка. — Пожалуйста. Словно под гипнозом, Финн медленно поднял лицо. Его глаза были красными и опухшими, нос был заложен. Он ждал увидеть жалость, смущение, может быть, даже отвращение. Но увидел слёзы. По лицу Ноа, обычно такому спокойному и невозмутимому, текли слёзы. Они катились молча, одна за другой, оставляя блестящие дорожки на его коже. Он не рыдал, не всхлипывал, просто плакал. И в его глазах не было ничего, кроме огромного, бездонного облегчения и такой нежности, что у Финна перехватило дыхание снова. — Ты идиот, — прошептал Ноа. Его голос дрогнул. — Полный, глупый идиот. Финн не мог вымолвить ни слова. Он просто смотрел на него, словно заворожённый. — Ты думаешь, я ничего не знал? — продолжил Ноа, и его пальцы снова коснулись щеки Финна, словно проверяя, реален ли он. — Ты думаешь, я не видел, как ты на меня смотришь? Как ты замираешь, когда я к тебе прикасаюсь? Как ты пытаешься говорить громче, чтобы заглушить то, что творится у тебя внутри? Я видел. Я видел всё. Он покачал головой, и ещё одна слеза сорвалась с его ресниц. — И ты думаешь, мне было легко? Сидеть рядом с тобой и чувствовать, как всё внутри переворачивается, когда ты смеёшься? Ждать, когда ты наконец посмотришь на меня не как на просто друга? Рисовать твои портреты в те моменты, когда ты не защищён, потому что только тогда ты настоящий? Отдать тебе штуковину, которая для меня очень много значит, с надписью «слушай» в надежде, что ты услышишь не слова, а тишину между нами, в которой я кричу тебе то же самое? Он замолчал, с трудом сглотнув. Его рука на щеке Финна дрожала. — Я тоже падаю, Финн, с самого начала. И мне тоже было страшно. Страшно, что это только у меня одного. Что ты просто добрый, открытый, и ты так относишься ко всем. И что это я просто проецирую свои чувства на твою обычную дружбу. Эти валентинки, которые тебе все приносят… Каждый раз, когда я видел, как ты кому-то улыбаешься, у меня всё внутри сжималось от ревности. К этим девчонкам, к этому вниманию, понимаешь? Потому что я хотел быть единственным, кто имеет право смотреть на тебя так. Как на что-то самое дорогое в этом мире. Финн слушал его слова, и мир вокруг него медленно, со скрипом, начал приобретать какие-то новые, невероятные, и почти невозможные очертания. — Это взаимно, — наконец выдохнул Ноа, и это слово прозвучало как клятва, как приговор, как долгожданное спасение. — Это взаимно на все сто процентов. Да хоть на все тысячу. Я люблю тебя, и мне всё равно, что говорит этот мир. Мне плевать на все эти «неправильно» и «ненормально», ведь это самое правильное, что когда-либо случалось со мной. Он наклонился ещё ближе, и их лбы почти соприкоснулись. Финн чувствовал тепло его дыхания на своей коже. — Ты не один, слышишь? Ты никогда не был один в этом падении. Мы падали вместе. Просто ты первым осмелился признаться в этом. И тогда Финн, наконец, пошевелился. Он поднял дрожащую руку и коснулся лица Ноа, проводя пальцами по его мокрым от слёз щекам. Кожа была тёплой и живой. Это не был сон. — Правда? — прошептал он, и его голос был сорванным от всех слёз и рыданий. — Ты… ты не шутишь? Вместо ответа Ноа слабо, с дрожью в губах, улыбнулся. — Когда я в последний раз шутил с тобой? По-настоящему? Он был прав. Ноа не шутил. Особенно в таких вещах. И тогда внутри Финна что-то сломалось. Гора страха, что неделями, а то и месяцами давила на плечи, вдруг рассыпалась в пыль. Как будто её и не было. Осталась лишь невесомость, какая-то звенящая пустота, и дикая да всепоглощающая усталость. Но следом накатила новая волна уже светлых эмоций, будто она стала тёплым приливом после шторма. Он неловко потянулся к Ноа, обхватил его за плечи и притянул к себе. Так и сидели, обнявшись, прямо на мокром, шершавом асфальте крыши, под моросящим дождиком. Ноа ответил на объятие крепко, почти до боли, уткнувшись лицом в его шею. Финн чувствовал, как тело Ноа слегка дрожит — он тихонько, сдерживая себя, всхлипывал. Он и сам снова плакал, но теперь это были слёзы облегчения, как будто из него вымыло всю грязь и боль. Они так и сидели, пока дождь не промочил куртки насквозь дрожь от холода не начала пробиваться сквозь эмоциональную усталость. Ноа отстранился, но не отпустил его совсем — руки остались лежать на плечах Финна. Глаза, красные от слёз, сияли. — Ты промок, — сказал Ноа, и в голосе снова прорезались знакомые нотки заботы. — Ты тоже, — хрипло ответил Финн. — Зато у нас есть шоколад, чтобы согреться, — Ноа кивнул на пакет, что всё ещё стоял между ними, будто был немым свидетелем случившегося. Финн фыркнул. Звук этот получился смешным и каким-то сопливым. Он вытер лицо рукавом куртки. — Он, наверное, растаял. — Не важно. Они помогли друг другу подняться — ноги совсем затекли. Стояли, глядя друг на друга, как будто увиделись впервые. И, наверное, так и было. Старые маски, страхи, недомолвки — всё это осталось внизу на бетонном полу. Здесь, на крыше, под дождём, они были просто Финном и Ноа, двумя парнями, признавшихся друг другу в чувствах. Ноа наклонился, поднял пакет. Заглянул внутрь, достал зелёный блокнот. Перелистал несколько чистых страниц. — Он идеальный, — сказал он искренне. — Спасибо. Потом он посмотрел на Финна, и в его взгляде появилась тень прежней стеснительности, смешанной с новой и смелой решимостью. — Можно я… можно я сейчас поступлю очень неправильно и глупо? — спросил он тихо. Финн понял, о чём он. Сердце забилось быстрее, но на этот раз не от страха, а от предвкушения. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Ноа сделал шаг вперёд, отложив пакет в сторону. Он поднял руку, снова коснулся щеки Финна, проведя большим пальцем по его нижней губе. Его взгляд был сосредоточенным и серьёзным. И затем он наклонился. Первый поцелуй был совсем не таким, как показывают в кино — не страстным, не уверенным. Он был робким, неуверенным, чуть неуклюжим из-за дрожи в губах и слёзной влаги на щеках. Просто лёгкое, тёплое прикосновение губ к губам — миг, два, но для Финна это было сравнимо со взрывом где-то глубоко внутри него. Весь мир сжался до этой тонкой точки контакта — тёплой, мягкой, невероятно реальной. Он почувствовал запах Ноа — дождь, слёзы, что-то своё, знакомое и родное. Услышал его прерывистый вдох, закрыл глаза. Когда Ноа отстранился, они оба просто стояли, дыша друг другу в лицо. Глаза Ноа были широко раскрыты, полны изумления, как будто он и сам не до конца поверил в то, что только что произошло. — Вот, — прошептал он. — Чтобы ты не сомневался. Финн покачал головой. Сомнений больше не было — их смыл этот дождь и этот поцелуй. — Холодно, — сказал он наконец, и это была чистая правда. Дрожь пробирала до костей. — Пойдём вниз, — предложил Ноа, беря его за руку. Не за запястье, не за плечо, именно за руку, переплетая пальцы. Это было ново. Это было просто с ума сойти. Они спустились по лестнице, всё ещё держась за руки, не отпуская друг-друга. Внизу, в пустом коридоре, под ярким светом ламп, реальность начала понемногу возвращаться. Но она была уже другой — преображённой что-ли. — Куда теперь? — спросил Финн, глядя на их сплетённые пальцы. Ноа задумался, потом улыбнулся той самой, личной, секретной улыбкой, которую Финн так любил. — Ко мне. У меня дома никого до вечера. Мы можем… обсудить сценарий. Ноа подмигнул, и Финн расхохотался настоящим, лёгким смехом, которого не было у него в груди целую вечность. — Отличная мысль. Только сначала… — Финн замялся, вдруг смутившись. — Мне нужно умыться. Я, наверное, выгляжу ужасно. — Ты выглядишь красиво, — поправил его Ноа, сжимая его руку. — Очень красиво, Финн. Но да, пошли. И они пошли по коридору, оставляя за собой мокрые следы, держась за руки, неся с собой зеленый блокнот и шоколад, и этот целый новый мир, который только что родился на крыше под дождём. Мир, где страх остался позади, а впереди только это невероятное, пугающее и прекрасное «взаимно».