последствия.

      Финн нервно выходит со съёмочной площадки, в очередной раз вытягивая из пачки красного Мальборо сигарету. Он опускается на каменную ступень, щёлкает зажигалкой и затягивается густым дымом, набирая номер на экране. Он не курит в обычное время — но сегодня его нервы сдают позиции, он суетится и тревожится в разы сильнее обычного. Внутренний конфликт становится бурей, которая сносит всё, оставляя только тяжёлый отзвук гудков, которые не проходят. На том конце его слышать не хотят.       Он затягивается снова и снова, поднося сигарету к лицу дрожащими руками, и сам себе бормочет под нос что-то вроде «возьми трубку», повторяя это раз за разом. Сотрудники съёмочной площадки смотрят на него с каким-то сожалением. Впрочем, шоу для них не затягивается надолго, потому что дверь снова открывается, и под тяжёлым взглядом вошедшего они либо отворачиваются и отходят, либо вообще ретируются с места. Рука опускается на спину между лопаток успокаивающе, и Вулфхард не дёргается — он хорошо знает эти шаги.       — Снова ничего? — тихо спрашивает Калеб, усаживаясь на ступеньку рядом.       — Он не поднимает трубку с того момента, как увидел сценарий, — обречённо качает головой Финн, делая новую затяжку, — Милли тоже не берёт, но я уверен, что он с ней.       — Чувак, — Маклафлин вытягивает сигарету из чужой пачки, прикуривая исключительно в знак солидарности с чужой тревогой, — Это же Ноа. Вам просто нужно поговорить и вы решите это, как всегда. Он же знает, что это дерьмо писал не ты. Если даже Сэди на меня злится, хотя мы просто друзья, то он-то точно не станет.       — В этом и проблема, Калеб, — кудрявая голова утыкается в запястья, пока тлеющая сигарета грозится зацепить волосы, — Вы с Сэди друзья. А он мой партнёр, и я и без того доставляю ему достаточно проблем тем, что не могу наконец собраться и афишировать нас, а они превратили в грёбаную шутку сцену, после которой он плакал много ночей, потому что ему было тяжело.       Тревога берёт верх, гудки давно замолчали и Финн упрямо набирает номер снова, зная, что это ничего не даст. Маклафлин только сочувствующе смотрит на него, когда дверь снова открывается и в проёме появляется Гейтен. Добрый и мягкий на вид, он жестами разгоняет единичных оставшихся любопытных наблюдателей, глядя на них так, что мурашки бегут по спине. Он опускается на корточки рядом, забирая дотлевший окурок из пальцев друга и бросая его в сторону мусорки. Они с Калебом переглядываются, у Матараццо в глазах вопрос, на который тот только качает головой. Из груди вырывается вздох, когда он берёт Финна за запястье и опускает руку на колено, пытаясь унять дрожь и остановить бесконечный тик ногами.       — Мы почти закончили, нам нужно доснять последний скетч, а потом мы сядем в машину и поедем к Милли, — он говорит тихо, успокаивающе, пытаясь остановить приближающуюся паническую атаку друга. Достаёт из кармана торчащую там с самого входа бутылку воды — причину, по которой вышел позже — сам открывает и протягивает Вулфхарду. У того дрожат руки, когда он принимает прохладный пластик и залпом осушает наполовину.       Он льёт немного себе в ладонь и вытирает лицо, пытаясь остудиться, прийти в себя, и ему наплевать, что гримёрам придётся исправлять это. К чёрту гримёров, к чёрту подписавших контракт на пиар Дафферов, к чёрту Нетфликс и особенно к чёрту SNL. Финн кивает, понемногу приходя в себя и поджимая губы. Сейчас он вернётся туда, на площадку, на которой когда-то мечтал оказаться, и снова превратится в шутку над собственными травмами, вырастившим его проектом, друзьями и любимыми людьми. На него снова будут направлены камеры, огромное множество взглядов и даже сами Дафферы, чтоб их, тоже здесь. Следят, чтобы всё прошло хорошо, потому что пытаются вывезти на грязном хайпе шоу, которое сами уничтожили.       — Да… — наконец начинает он, — Ты прав, нам нужно вернуться и закончить с этим побыстрее. Я не могу тут больше находиться.       Вулфхард поднимается первым и решительным, но всё ещё нервным шагом направляется к двери, а за его спиной двое друзей сочувствующе смотрят ему вслед. Гейтен молча достаёт телефон и протягивает Калебу — с открытым на нём сообщением от Милли, в котором всего одна простая, но очень говорящая сама за себя фраза.       «Привезите его сюда.»       Они переглядываются, тяжело вздыхают и поднимаются со своих мест, направляясь вслед за другом и коллегой. Ночь обещает быть тяжёлой.

***

      Когда съёмки закончились, Финн не стал растрачивать остатки сил на долгие прощания или тем более благодарности — он чувствовал себя липко и неприятно от всего того, что они сняли, и ему хотелось только уехать как можно скорее. Он бегло попрощался с группой и организаторами, и вместе с Калебом и Гейтеном сел в машину, нервно отстукивая ботинком невнятный ритм всю дорогу. И чем ближе они становились к знакомой местности, чем меньше оставалось до дома семьи Бонджови, тем сильнее он нервничал. Калеб с переднего сидения часто переглядывался с Гейтеном через зеркало заднего вида, а тот только держал друга за плечо, иногда сжимая, когда тот начинал дрожать сильнее, отвлекая, насколько это возможно.       Как только машина останавливается, парни выходят, но Вулфхард продолжает нервно сидеть на месте, растирая обтянутые джинсами колени. Гейтену приходится открыть ему дверь, чтобы тот наконец вылез из своего фантомного кокона. Тот только кивает и покидает машину, с понурым и нервным видом следуя за ними, словно пытаясь спрятаться, стать меньше. Звонок в дверь не остаётся без ответа долго — дверь открывает Джейк. Он осматривает гостей, явно предупреждённый о них, и недовольно смотрит на Финна позади, но не высказывает негатива, отходя в сторону и открывая им проход. Калеб и Гейтен молча кивают в знак приветствия и благодарности одновременно.       — У нас ребёнок спит, так что постарайтесь не устраивать шум, — он устало потирает глаза, дожидаясь, пока все войдут, и закрывая за ними дверь. Её тихий стук и поворот замка для Финна ощущается хуже, чем для их персонажей звучали часы Векны, — Они в гостиной.       С этими словами Джейк проходит вперёд, указывая гостям дорогу. Они следуют за ним в тишине, пока не оказываются у большого дверного проёма. Финн замирает, когда видит его.       Ноа выглядит уставшим. Он не выглядит плохо — для него он всегда выглядел прекрасно — но чертовски, безумно уставшим. Он сидит рядом с Милли, которая держит его за руку, и когда её взгляд встречается с Вулфхардом, она почти испепеляет его. В нём нет ненависти, но прекрасно читается злость и раздражение за такое состояние лучшего друга и крёстного отца её ребёнка. Она быстро возвращается взглядом к Ноа и тот только кивает, молча, улыбаясь только уголками губ, словно пытаясь показать, что он в порядке. Понимание между ними всегда было тихим, она поднимается с места и идёт к двери, за плечи разворачивая двух парней впереди и подталкивая подальше от прохода. Оказавшись рядом с Финном, она смотрит на него и говорит тихо, так, чтобы услышал только он.       — Тебе лучше исправить это, — без угроз, без сцен, простая констатация факта, прежде чем они с Джейком уведут гостей, оставляя пару наедине. Они молчат, но Ноа начинает первым.       — Будешь стоять в дверях? — голос тихий, утомлённый, и это разбивает Вуфхарда, пока он подходит и садится не рядом, но в кресло напротив, оставляя личное пространство Шнаппа в безопасности, — Как прошли съёмки?       Финн осматривает партнёра — его глаза раздражённые, словно он плакал, но уже довольно давно, и сейчас просто измождён, он поджал под себя ноги на большом диване, но в глазах Вуфхарда он выглядит так же невероятно, как на любой из красных дорожек. Он набирает воздуха, прежде чем заговорить. В горле стоит противный ком, который приходится проглотить, чтобы голос не ломался.       — Отвратительно, если честно.       — А мне казалось, ты мечтал об этом шоу, — Ноа язвит, но без злости, будто выдохся.       — Ноа… Прошу, не перебивай меня сейчас, хорошо? — Шнапп кивает, чуть удобнее сдвигаясь на диване и глядя прямо тому в глаза, — Я знаю, что этот сценарий — дерьмо. Они вносили правки прямо на месте, приехали Дафферы и я хотел отказаться прямо там, но кто бы мне позволил? Я не мог дозвониться до тебя все эти дни и я так волновался, я просил их убрать хотя бы ту сцену, но… — он начинает заикаться, дрожь снова проступает, взгляд бегает по чужому лицу, пытаясь считать эмоции, — Ноа, прошу тебя, мне так жаль, мне так ужасно жаль.       — Финн, — голос звучит тихо, но твёрдо, когда Шнапп подаётся вперёд и берёт чужую дрожащую руку в свою, — Дыши.       Такой простой жест — он выбивает из Вуфхарда последние силы, он не видит смысла держать в себе весь размер своего сожаления, если это поможет — он будет умолять Ноа о прощении. Он сползает со своего кресла, опускаясь на мягкий ковёр у чужих коленей, и смотрит тем взглядом, от которого у фанатов срывает крышу — щенячьим, полным искреннего раскаяния и печали. Шнапп резко втягивает воздух, пытаясь тянуть чужое запястье, чтобы тот поднялся.       — Не дури, встань.       — Пожалуйста, Ноа, поговори со мной, — впервые за все эти дни Финн звучит по-настоящему истощённо, так, как не позволял себе ни при ком, даже Гейтене и Калебе. Его лицо сейчас выглядит так, будто он не спал месяцами, и даже без скрытых под гримом мешков усталости под глазами он выглядит почти жалким.       — Финн, встань, — Ноа повторяет и тот наконец слушает, поднимаясь и следуя за рукой на своём запястье усаживается рядом на диван, — Я не злюсь на тебя. То есть, конечно, я злюсь, но я понимаю.       Свободная ладонь Шнаппа ложится на чёткую скулу парня, пока большой палец поглаживает кожу осторожно. Они не говорили несколько дней и злость немного утихла, наконец позволяя мыслить рационально. Его тоже звали на шоу — но он отказался, и ему позволили, но Финну такой роскоши не предоставили. Перечитав этот кошмар, гордо названный сценарием, но уже с Милли, которая рвала и метала, бросая листы на пол, он понял, что на его отказ, кажется, и рассчитывали, а вот Вуфхарду повезло меньше — через строку то и дело мелькают издевательства над его травмами, над которыми он в слезах провёл не одну бессонную ночь, отвратительные реплики, написанные специально для него, а некоторые скетчи выглядят настолько мерзкими, что даже Джейк, оказавшийся невольным зрителем, морщился или давал не самые цензурные комментарии. И вот сейчас Финн сидит, разбитый и измотанный, перед Шнаппом, снова принимая весь груз ответственности на себя. Прекрасно знающий, что начнётся в сети сразу после шоу.       — Я был чертовски зол, когда только увидел это, — признаётся Ноа, не отпуская ни руку, ни чужое лицо, — И мне понадобилось время, чтобы остыть и понять. Но я не злюсь на тебя. Ты мечтал оказаться там и я ошибся, когда обвинил тебя в том, что ты пошёл на это шоу. Мы оба повели себя, как идиоты и мудаки.       — Ноа, — Вулфхард снова повторяет имя парня, накрывая его ладонь на лице своей и сплетая их пальцы второй рукой, — Я думал, что потеряю тебя из-за идиотского шоу. Мне так жаль. Прости меня.       — Перестань, — Шнапп наконец-то утягивает его в объятия, позволяя уткнуться себе в плечо. Финн хватается за возможность и впервые за много дней выдыхает, успокаивая дрожь в теле, — Но если тебе важно это услышать — я тебя прощаю.       — Спасибо, — он шепчет это тихо, слышно только для них.       Они сидят так какое-то время, прежде чем отпускают друг друга. Они разговаривают тихо — о шоу, о себе, о планах, и совершенно не замечают Джейка и Гейтена, стоящих в дверном проёме — “разведчики” от Милли и Калеба, отправленные на оценку ситуации. Они переглядываются и во взгляде у обоих читается очевидное облегчение, когда они слышат первый смешок со стороны Ноа. У Джейка — за свою переживающую жену и её лучшего друга, у Гейтена — за всех разом. Отходят чуть дальше, прежде чем Бонджови заговорит.       — Это первый раз за все дни, когда он смеётся.       — Да, — пожимает плечами Матараццо, — Он тоже.       Они направляются на кухню, чтобы сообщить ожидающим новости. Все они останутся сегодня ночевать здесь, занимая гостевые спальни, чтобы незаметно разъехаться утром, но уже с гораздо более лёгким сердцем, чем приехали изначально. Прежде, чем уйти спать, Милли ещё раз посмотрит на Ноа — и, наконец увидев друга искренне улыбающимся, выдохнет с облегчением. Эти двое сведут её однажды с ума.

***

      Шоу начинается, и Финн стоит в свете софитов начиная свой монолог. Он смотрит прямо в объектив, улыбаясь отточенной улыбкой, как положено хорошему актёру, проговаривая до идеала отточенным голосом шутки и строя идиотские выражения лица, но когда камера смещается с него, он бегает взглядом по залу, прежде чем наконец замечает его. Ноа сидит в отдельной ложе, незаметный, и улыбается ободряюще. Опоздал, но всё же приехал, бросив Милан ради того, чтобы быть рядом. Финн выдыхает с облегчением, прежде чем снова улыбнуться в камеру.       Некоторым мечтам лучше оставаться всего лишь мечтами — такой простой урок достался ему с трудом и огромной ценой, которую он почти заплатил. Он прошёл через моральный ад, и едва не потерял единственное, что могло бы вытащить его из этого — Ноа. Он будет ещё долго иронизировать над этим в своей голове, думая, что если бы Векна существовал на самом деле, он точно знает, кто стал бы его “якорем”, способным вернуть в реальность из бесконечного кошмара. А ещё о том, что некоторые вещи намного более ценны, чем может казаться. Любимый человек, семья, надёжные друзья, которые не позволят тебе упасть и помогут выбраться даже в самые худшие моменты.       Они уедут раздельно — Ноа чуть раньше, не желая наткнуться на внимательных наблюдателей, а Финн — как только съёмки закончатся и погаснет последний прожектор. Он попрощается с Калебом и Гейтеном, обняв их крепче обычного — молчаливая благодарность за все моменты, когда они были рядом с ним, даже если он был полным придурком. И поедет домой, туда, где его уже ждут, и проведёт время под глупые фильмы с единственным человеком, с которым ему действительно хочется. Они проведут несколько дней без новостей, оба понимая, что происходит в сети, но Шнаппу всё равно придётся успокаивать Вулфхарда по ночам, дрожащего от тревоги, когда в ленте он наткнётся на очередной пост, из которого сочится ненависть.       Но они пройдут и переживут это, как проходили множество всего до этого. Держась за руки, целуясь и признаваясь в любви столько раз, сколько потребуется, чтобы оба знали — ни одно шоу в этом мире не сможет этого разрушить.