Пока меня нет

***

Это место подойдёт не для всех (Нет, нет) Ведь здесь весь год идёт снег (Целый год идёт)

***

Один его взгляд заставляет, дрожать от холода. Одно его слово пронизывает до мозга костей. Я смотрю на него и вижу снеговика. Не того, которого лепят дети во дворе — с морковкой вместо носа и смешными пуговицами. Нет. Другого. Того, что стоит в самом центре замёрзшего парка, куда никто не ходит. Слепленного наспех, кое-как, из грязного, слежавшегося снега. Того, кто уже начал таять, но продолжает стоять, потому что не умеет падать. Изана — белый. Белый, как первый снег, который выпадает в ноябре и лежит до марта, потому что солнце не греет. Белый, как пустота. Белый, как молчание. Но внутри — не сердце. Внутри — холод. Такой, что можно обжечься, если прижаться слишком близко. Я пробовала. Мои губы помнят этот холод — не мёртвый, не ледяной. Живой. Тот, который дышит, смотрит, ждёт. Изана ждёт. Чего — не знает даже он сам. Может, тепла. Может, конца. Может, того, кто придёт и разобьёт его на куски, потому что собрать заново всё равно никто не сможет. Он не растает. Я проверяла. Стояла под дождём, смотрела, как вода стекает по его лицу, по шее, по рукам. Думала — сейчас, сейчас он станет мягче, податливее, человечнее. Нет. Изана — не тот снеговик, который боится солнца. Он — тот, кто замораживает всё вокруг. Кто превращает тепло в лёд одним взглядом. Одно его слово пронизывает до мозга костей, и ты уже не знаешь — это он внутри тебя или ты снаружи него. И всё равно я стою рядом. Потому что в этом мире вечного холода хотя бы понятны правила. Потому что его снежные руки держат не больно, если не дёргаться. Потому что я сама — кусок льда, который откололся от той же глыбы. Иногда мне кажется, что если прислушаться — я услышу, как он трескается. Тихо. Почти беззвучно. Как лёд на реке весной. Ещё не тает, но уже не держит. И я жду. Не знаю чего. Падения? Спасения? Или того момента, когда он рассыплется на тысячу осколков, и я пойму — его никогда не было. Была только моя вера в то, что снеговик может согреть. Изана не согреет. Изана не спасёт. Изана не станет человеком, даже если очень захотеть. Он останется снегом. Белым, холодным, чужим. Но когда он смотрит на меня — в его глазах нет ничего. И это единственное, что не врёт. Никакой надежды. Никакой лжи. Только ожидание. Чего — не знаю даже я. *** Я открыла глаза, потолок передо мной поплыл. Всё-таки пить вредно, потом ещё и очень плохо. В квартире стояла гробовая тишина. Только иногда журчание воды в трубах, нарушало покой. По комнате ходил сквозняк, было очень холодно, но приятно. Похмелье оно такое. Тело помнило вчерашнее — каждый глоток, каждую затяжку, каждое прикосновение чужих рук, которые я уже начала забывать. Или не хотела вспоминать. Я медленно села. Голова гудела, перед глазами всё плыло, во рту был привкус вчерашнего виски и сигарет. Я обвела взглядом комнату — пустую, чужую, холодную. Изаны не было. Я не удивилась. Я встала, сразу же ровно не получилось, я схватилась за бортик дивана, чтобы не упасть. Шлёпая босыми ногами по полу, пошла на кухню. Очень хотелось пить. В холодильнике была бутылка с водой, я очень обрадовалась, что она именно там. Жадно глотая воду, я принялась опустошить сосуд и никак не могла напиться. Я выпила почти всю бутылку, прежде чем почувствовала, что могу дышать. Вода была холодной, обжигала горло, но это было приятно. Я прислонилась к холодильнику, закрыла глаза. В голове всё ещё шумело, но уже не так сильно. Тело ныло — от усталости, от танцев, от того, как я падала на диван в какой-то подсобке, потому что ноги больше не держали. — Дура, — прошептала я себе под нос. Никто не ответил. В квартире было тихо. Я прошла в душ. Стояла под горячей водой, смотрела, как она стекает по телу, смывая вчерашний день. Хотя я прекрасно помнила, что вчера меня тоже мыли и это был никто иной как Господин Курокава. После этих воспоминаний я почувствовала как щёки краснеют. Я выключила воду, закуталась в полотенце. В зеркале отражалась девушка — бледная, с тёмными кругами под глазами, с синяками на бёдрах, которых я не помнила. Откуда они? Я не знала. Может, ударилась. Может, кто-то сжал слишком сильно. Может, я сама. Я отвернулась от зеркала. Не хотела смотреть. Оделась в его футболку — большую, серую, пахнущую табаком и чем-то терпким. Его запах. Единственное, что держало меня на плаву в этом холодном мире. Я прошла на кухню, заварила чай, села у окна. День тянулся бесконечно. Я вернулась на диван, включила телевизор. Какой-то дурацкий сериал, где все улыбаются и живут в идеальных домах с идеальными семьями. Я смотрела в экран, но не видела. Мысли были где-то далеко. Отец. Я не думала о нём с того дня, как Изана пришёл в наш дом. С того дня, как он сказал: «Забирай девчонку, она отработает». Я старалась не вспоминать. Выкинула из головы, как мусор. Но сегодня — сегодня почему-то всплыло. Его лицо. Пьяное, перекошенное страхом. Его голос: «Она отработает». Как будто я была не человеком, а мешком риса, который можно отдать за долги. Я сжала пульт так, что захрустел пластик. Почему? Почему он так со мной? Почему мать смотрела и молчала? Почему они оба смотрели, как Изана забирает меня, и ни один не сказал: «Нет, она наша дочь, мы не отдадим её»? Потому что я никогда не была им дочерью. Я была обузой. Лишним ртом. Напоминанием о том, что когда-то они были молоды и глупы, и эта глупость привела к появлению меня. Я выключила телевизор. В квартире стало тихо. Слишком тихо. Я легла на диван, свернулась калачиком, укрылась пледом. Глаза закрывались сами собой. Сон подкрался незаметно — тяжёлый, липкий, полный обрывков чужих голосов и лиц. Мне снился отец. Он сидел на диване, как всегда, с бутылкой пива в руке, и смотрел телевизор. Я стояла в дверях, маленькая, лет восьми, и держала в руках школьный рисунок — нарисовала семью. Маму, папу, себя. Дом с трубой. Солнце. — Папа, смотри, что я нарисовала, — сказала я. Он даже не повернулся. — Отстань, — бросил он. — Не видишь, я занят? Я смотрела на свою картинку. Солнце было жёлтым, дом — зелёным, трава — яркой. А лица у всех были нарисованы улыбающимися. Потому что я думала, что так и должно быть. Что все семьи такие — с улыбками, с солнцем, с любовью. Я проснулась от того, что щека была мокрой. Слёзы. Я плакала во сне. Даже во сне я не могла забыть. Я вытерла лицо рукавом его футболки, села. В квартире всё так же было тихо. Я посмотрела на часы. Пять вечера. Изана должен был вернуться через час. Или через два. Или через три. Он никогда не предупреждал. Я не стала ничего делать. Не убралась. Не приготовила ужин. Даже не умылась. Легла обратно на диван, уставилась в потолок и думала об отце. О том, что он, наверное, сейчас сидит на том же диване, пьёт то же пиво, смотрит тот же телевизор. И даже не вспоминает, что у него была дочь. В семь часов я услышала шаги на лестнице. Тяжёлые. Быстрые. Злые. Я не встала. Только повернула голову к двери. Он вошёл — и я сразу поняла: день не задался. Красная форма расстёгнута, майка в пятнах — то ли кровь, то ли грязь. Волосы растрёпаны, под глазами тени, губы сжаты в тонкую линию. Серьги блеснули, когда он резко повернул голову и увидел меня. — Ты что, весь день проспала? — спросил он, скидывая куртку прямо на пол. — Не спала, — ответила я, не двигаясь с места. — Думала. — О чём? — он прошёл на кухню, я слышала, как открывается холодильник, как звякает бутылка. — Ни о чём, — соврала я. Он вернулся с бутылкой пива, сел в кресло напротив дивана. Откинулся на спинку, закинул ногу на ногу. Смотрел на меня — тяжёло, пристально. — А почему в квартире бардак? — спросил он. — Ты не убиралась? — Нет, — я пожала плечами. — А почему? — в его голосе появились стальные нотки. — Не хотелось. Он усмехнулся. Невесело. — Не хотелось, значит, — он отпил пива, поставил бутылку на пол. — А что ты вообще делала сегодня? Спала? Телек смотрела? В потолок пялилась? — Да, — я села, обхватила колени руками. — А что, нельзя? — Можно, — он подался вперёд, локти на колени, взгляд в пол. — Но ты могла бы и поесть приготовить. Я голодный. — Я не твоя кухарка, — вырвалось у меня. Он поднял голову. В его глазах вспыхнуло что-то — злость? Удивление? — Что ты сказала? — Я сказала, что не твоя кухарка, — повторила я, хотя внутри всё сжалось от страха. — Ты сам мог бы приготовить. Или заказать. Я не обязана… Он встал. Медленно. Плавно. Как хищник перед прыжком. Я замолчала на полуслове. Он подошёл к дивану, навис надо мной. Я чувствовала его запах — табак, пот, железо. Чужую кровь, может быть. Он смотрел сверху вниз, и в его глазах не было ничего. Только пустота. Та самая, которую я так боялась. — Ты не обязана, — сказал он тихо. — А я не обязан держать тебя в своей квартире, кормить, одевать, защищать от ублюдков в клубах. Хочешь, чтобы всё было по-честному? Я молчала. Сердце колотилось где-то в горле. — Могу вышвырнуть тебя прямо сейчас, — он кивнул на дверь. — Иди к своему отцу. Или к матери. Или к тем парням, с которыми целовалась вчера. Посмотрим, как долго ты там продержишься. Я сжала плед так, что побелели пальцы. — Ты этого не сделаешь, — прошептала я. — Почему? — он наклонился ближе, почти касаясь губами моего уха. — Думаешь, я без тебя не проживу? — Думаю, ты без меня не захочешь жить, — ответила я, хотя голос дрожал. Он замер. Потом отстранился, выпрямился. Посмотрел на меня долго, пристально. Я не отвела взгляд. — Ты слишком много о себе думаешь, Ворона, — сказал он, но в голосе уже не было той стали. Только усталость. — А ты слишком много думаешь о том, что я должна делать, — ответила я. Он усмехнулся. Прошёл на кухню, я слышала, как он гремит кастрюлями, как зажигается плита. Неужели готовит сам? Я встала, пошла за ним. Он стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Рамен. Быстрый, дешёвый, но пахло вкусно. — Изана… — Что Изана? — резко бросая ложку в кастрюлю, она с неприятным звуком ударилась о стенки, сам он обернулся, я поняла, что лучше мне заткнуться. Мы сели кушать. Я молчала. Он сидел напротив. У меня уже кусок в горло не лез, а он так смачно ел. — Тебе не стыдно? — спросил он. Вопрос прозвучал не как вопрос. Как приговор. — Стыдно, — прошептала я. — Мало, — он взял меня за подбородок, сжал пальцами так, что захрустели кости. — Тебе должно быть очень стыдно, Акари. Ты моя. Ты сама выбрала быть моей. А ведёшь себя как последняя… Он не договорил и отпустил мой подбородок. Провёл рукой по волосам, вздохнул. — Я не знаю, что с тобой делать, — сказал он уже тише. — Наказать? Запереть дома? — Ой да делай что хочешь, — быстро сказала я. Что-то я стала сильно смелая, тут же я об этом пожалела. Взгляд фиолетовых глаз заставил меня нервно сглотнуть. Я сказала это. Я правда сказала это. «Ой да делай что хочешь». Слова повисли в воздухе — глупые, дерзкие, самоубийственные. Я смотрела на него и понимала, что только что перешла какую-то черту. Ту, за которой обычно следовало наказание. Изана не двигался. Сидел напротив, положив локти на стол, и смотрел на меня. Не моргая. Не дыша, кажется. В его фиолетовых глазах не было ничего — ни злости, ни удивления, ни даже того холодного спокойствия, к которому я привыкла. Пустота. Но не та, которая меня пугала. Другая. Та, после которой обычно что-то происходило. Что-то, что заставляло людей бояться. — Сделай что хочешь, значит, — повторил он медленно, пробуя слова на вкус. — Ты уверена? Я нервно сглотнула. Горло пересохло, хотя я выпила почти целую бутылку воды. — Я… — начала я, но он перебил. — Поздно, — он поднялся из-за стола. — Сказала — отвечай. Он обошёл стол медленно, не спеша. Каждый шаг отдавался где-то в груди глухим, тяжёлым эхом. Я сидела, вжавшись в стул, и не могла пошевелиться. Тело отказывалось слушаться. Он остановился за моей спиной. Я чувствовала его тепло — нет, не тепло. Жар. Он был таким горячим, будто внутри него горел огонь, который он сдерживал весь день. И сейчас этот огонь искал выход. Снеговичок вот вот растает. — Изана… — прошептала я. — Тихо, — лёг на моё плечо. Пальцы — длинные, сильные, холодные. Я вздрогнула. — Я не хотела… — А я хотел, — он наклонился, и его губы коснулись моего уха. Не поцелуй. Так — прикосновение. Обещание. — Ты знаешь, чего я хочу, Акари? Я молчала. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, он мог его услышать. — Я хочу, чтобы ты запомнила, чья ты, — прошептал он. — Не словами. Не обещаниями. А так, чтобы тело помнило. Каждый раз, когда ты будешь закрывать глаза. Каждый раз, когда будешь думать о том, чтобы сказать «делай что хочешь». Он резко развернул стул, на котором я сидела, вместе со мной. Теперь я смотрела прямо на него. Он стоял надо мной, высокий, белый, чужой. И такой родной, что у меня перехватывало дыхание. — Встань, — приказал он. Я встала. Ноги дрожали, но я заставила себя выпрямиться, смотреть ему в глаза. Не отводить взгляд. Не показывать страх. Он усмехнулся. — Смелая, — он взял меня за подбородок, сжал пальцами. Больно. До хруста. — А ночью в клубе ты была такой же смелой? Когда липла к чужому парню? Когда позволяла ему себя целовать? — Я не… — Не ври, — он сжал сильнее, и я замолчала. — Я видел. Я был там. Ты меня не заметила, но я видел каждое твоё движение. Как ты прижималась к нему. Как тянулась за поцелуем. Как улыбалась. Его голос был ровным, спокойным. Но от этого спокойствия у меня кровь стыла в жилах. — Знаешь, что я хотел сделать? — спросил он. — Я хотел вытащить тебя оттуда за волосы. Увезти. Запереть дома. Чтобы никто больше не видел тебя такой. Чтобы никто больше не прикасался. — Почему не сделал? — прошептала я. — Потому что ты сама должна понять, — он отпустил мой подбородок, провёл пальцами по щеке. Почти нежно. Почти. — Понять, что я — единственный, кто тебе нужен. Что без меня ты — никто. — Это не правда, — вырвалось у меня. — Правда, — он взял меня за плечи, прижал к стене. — Кто ты без меня, Акари? Дочь шлюхи и алкаша? Девочка, которую травили в школе? Та, что хотела прыгнуть с моста? Каждое слово было как пощёчина. Я чувствовала, как они впиваются в кожу, оставляют следы. — А с кем ты сейчас? — продолжил он. — Со мной. Ты живёшь в моей квартире, носишь мои вещи, ешь мою еду. Ты — моя. И чем ты платишь за это? — Я… — голос сорвался. — Ничем, — он наклонился ближе. — Ты даже убраться не можешь. Еду приготовить. Встретить меня нормально. Ты лежишь на диване целый день, смотришь телевизор и думаешь о своём папаше, который тебя продал. Он говорил быстро, зло, не сдерживаясь. Я видела, как дрожат его руки — не от холода. От ярости, которую он пытался удержать внутри. — Прости, — прошептала я. — Я больше не буду. — Не будешь? — он усмехнулся. — Ты уже говорила. В прошлый раз. И позапрошлый. Сколько можно, Акари? Он наклонился и поцеловал меня. Не нежно. Не осторожно. Грубо, требовательно, почти больно. Он впился в мои губы, будто хотел выжечь на них своё имя. Я чувствовала привкус табака и металла — может быть, кровь. Моя или его — не важно. Его руки сжали мои бёдра, приподняли, прижали к стене. Я обхватила его ногами за талию, запустила пальцы в его волосы. Он зарычал — прямо в поцелуй, низко, хрипло. Я почувствовала его тело — горячее, напряжённое, нетерпеливое. Он отстранился так же резко, как и начал. Тяжело дыша, уткнулся лбом в моё плечо. — Чёрт, — выдохнул он. — Что? — прошептала я, всё ещё не открывая глаз. — Ничего, — он отстранился, посмотрел на меня. В его глазах горело что-то тёмное, голодное. Но он не двинулся с места. — Слезай. Я разжала ноги, сползла по стене. Ноги тряслись. Он отошёл к окну, встал спиной. Я видела, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки. — Изана? — позвала я тихо. — Молчи, — бросил он. — Что случилось? Он резко обернулся. Я ожидала увидеть злость — но увидела смущение. Злое, раздражённое, но смущение. — Ты серьёзно спрашиваешь? — он кивнул вниз. Я проследила за его взглядом и поняла. — О, — выдохнула я. — О? — передразнил он. — Это всё, что ты можешь сказать? У меня стояк, Акари. Каждый раз, когда я тебя целую. Каждый. Ебучий. Раз. Я не знала, куда смотреть. На него? На потолок? В пол? Щёки горели так, будто я час простояла у открытого огня. — Это… нормально, — выдавила я. — Нормально? — он засмеялся — невесело, зло. — я думал ты предложишь что-то для решения проблемы — Изана! — я закрыла лицо руками. — Что Изана? — он подошёл, отнял мои руки от лица. — Ты меня доводишь до такого состояния, а потом краснеешь, как школьница? Сама виновата. — Я и есть школьница! Он просто стоял, прислонившись к подоконнику, и смотрел на меня с выражением, которое я не могла прочитать. Усталость? Скука? Раздражение? — Я знаю, — сказал он. — Что? — я не поняла. — Я знаю, что ты школьница, Акари, — повторил он, и в голосе проскользнула лёгкая усмешка. Мне было совсем не смешно. Я не знала, что мне сейчас чувствовать. Изана умеет сделать так, что ты стоишь в ступоре и не понимаешь что делать дальше. — И? — выдавила я. — И ничего, — он пожал плечами. — Мне плевать. Он подошёл ко мне. Взял за подбородок, заставил смотреть в глаза. Фиолетовые прожигали насквозь. — Ты сама сказала «делай что хочешь», — его голос стал ниже, хриплее. — Я хочу тебя. Давно хочу. С первой минуты, как ты зашла в мой подвал. — Изана… — Заткнись, — он прижал палец к моим губам. — Хватит слов. Он поцеловал меня. Грубо. Требовательно. Не спрашивая. Не нежно. Я чувствовала его зубы на своей нижней губе — больно, до крови. Он не извинился. Не остановился. Его руки схватили меня за бёдра, приподняли, понесли. Я не успела понять, что происходит, как он бросил меня на кровать. Не положил. Бросил. Пружины скрипнули, я отскочила от матраса. — Изана, ты чего… — Я сказал — заткнись, — он навис сверху, прижал мои запястья к кровати над головой. Одной рукой. Держал крепко, почти ломая кости. — Будешь орать — заклею рот. Поняла? Я даже моргнуть не успела как всё обернулось вот так. Холодные руки блуждали по телу, сжимая кожу. Явно после этого останутся следы, много. Изана наклонился к шее — укусил, заставляя прохрепеть что-то невнятное. Из одежды на мне была только его футболка, он быстро с ней справился бы, но нет, ему нравилось оттягивать момент, когда я останусь полностью голой. Изана держал мои руки над головой, так что мне оставалась только лежать, извиваясь как уж на сковородке. Парень продолжал терзать мои губы своими, прижимая попутно всем телом к кровати. Во мне зарождалось совсем не возбуждение, которое я всегда себе представляла. Мне было с одной стороны страшно больно, но я понимала, с каким человеком связалась. Когда он отрывался от моих губ и переходил на другие интересующие его части тела, я пыталась отвернуться, но меня пресекали: — Смотри на меня! И я смотрела. Изана отпустил руки и перенёс их на талию. Я воспользовавшись моментом упёрлась ладонями ему в плечи, но сил не хватило толкнуть, а может я и вовсе не хотела. Его руки больно сжимали талию, по одной переключались на грудь. Бледная кожа покрывалась красными следами. — Изана больно, — выдавила из себя я. — А должно быть приятно, — он взглянул мне в глаза, — или ты думала я с тобой тут сюсюкаться? Я отрицательно покачала головой, прикусывая губы, которые горели огнём. В некоторых местах укусов проступила кровь, давая неприятный вкус. Чужая рука скользнула ниже, я инстинктивно свела колени, но их тут же грубо раздвинули в стороны. Очень неловкое положения, хотелось провалиться под землю. Меня всегда дразнили дочерью шлюхи, а теперь я сама нахожусь в таком положении. Я почувствовала прикосновения на внутренней стороне бедра, По телу побежали мурашки, я запрокинула голову назад, немного подаваясь вперёд. Изана был доволен, его длинные пальцы двигались резко, но в тоже время невесомо, я не заметила как один раз издала звук похожий на стон. — А говоришь больно, — в его голосе послышалась усмешка. И я была права. Некоторые его действия правда причиняли мне боль. Кровь на губах, укусы и засосы по всему телу. Футболка, которую я одолжила у него же полетела куда-то в сторону. Мне сразу же захотелось закрыться, я ещё не под кем обнажённая полностью не лежала. — Не закрывайся, — Курокава отпрянул немного назад, проводя взглядом сверху вниз по моему телу. Я тяжело дышала, и кажется немного дрожала, но как он и просил я смотрела чётко на него, даже сквозь. Парень снял с себя футболку, открывая моему взору подтянутый худой торс. Виднелись шрамы, синяки и свежие ссадины. Изана снова навалился на меня всем телом, прижимаясь губами к моим, жадно сминая их, закусывая нижнюю. Я старалась отвечать, ловя его скорость. Обнажённые тела потели и липли друг к другу, меня ещё сильнее вжимали в матрас. Со своей одеждой он справлялся сам, мне оставалось только наблюдать в ожидании. Внутри бушевал страх, и он оправдался. Изана вошёл в меня резко, грубо, прошептав: — Ох Ворона… Я стиснула зубы и сильно сжала пальцами простынь. Парень двигался резко, сжимая руками мою шею. От боли я чувствовала как на глазах проступают слёзы, но плакать нельзя. Я сама это всё заварила. Плакать хотелось не только из-за неприятных ощущений, а ещё из-за того, что я всё же в некоторой степени стала той. кем меня дразнили. Изана не останавливался, наоборот он то увеличивал темп, то снижал. Мне оставалось только хвататься за его плечи и впиваться ногтями, оставляя тоже некие свои отметины. Когда всё закончилось, я сразу же свернулась в комочек, прижала колени к груди и уткнулась лицом. А парень ушёл в душ, хотя смыть с себя позор первой стоило мне. Плакать нельзя, хотя очень хотелось. Снизу всё ныло, укусы и засосы горели. Он вышел как ни в чём не бывало и я тут же соскочила с кровати и юркнула в ванную. Горячая вода помогла хоть немного ослабить боль, но осознание, что это всего лишь первый раз давало большие надежды. Когда я вышла, то направилась на свой диван, но меня окликнули. — Куда? — усталый, но в тоже время настойчивый голос. — Спать. — Не дури, — вздохнул Изана, — иди сюда. Я послушно развернулась и подошла к кровати, на которой меня временем ранее… — Там на диване не удобно, — выдал Курокава. Я всё поняла. Забралась на кровать и быстро шмыгнула под одеяло. В этой холодной квартире, стало чуточку теплее. — Подвинься ближе. — Боюсь, — призналась я. Он замолчал. Потом повернулся, сам подвинулся ко мне. Обнял. Не нежно. Крепко. Так, что трудно было дышать. — Больше не буду, — сказал он в мои волосы. — Не будешь? — По крайней мере сегодня.