Сердце Ванцзи.

Сразу после регистрации Усяня Ванцзи уехал на курорт к дяде. После душного и шумного Гонконга, пропахшего свадебными цветами и выхлопными газами, Хаконе порадовал пронзительной свежестью. Когда он вышел из поезда, его обдал влажный, прохладный воздух, пропитанный ароматом хвои и легким, едва уловимым запахом серы от термальных источников. Вместо небоскребов его окружали поросшие густым лесом горы, верхушки которых тонули в молочно-белом тумане. Ванцзи почувствовал странное онемение. Это место было слишком красивым и слишком спокойным. В рёкане (традиционной гостинице), где его ждал дядя, пол был выстлан безупречными татами, а за раздвижными бумажными ширмами открывался вид на сад камней. В первый вечер Ванцзи долго стоял на террасе, глядя, как солнце медленно опускается за идеальный конус горы Фудзи. Он почувствовал себя песчинкой в этом вечном пейзаже. Красота природы здесь была холодной и безучастной к его человеческой боли. Это принесло ему облегчение. Здесь не нужно было держать лицо. Здесь можно было просто быть частью этой тишины. Вечером Ванцзи зашел в комнату дяди и замер. Лань Цижэнь сидел на татами перед низкой доской-гобан, методично расставляя камни. В пустой комнате звук соприкосновения камня с деревом казался оглушительным. — У тебя здесь есть компания, дядя? — негромко спросил Ванцзи. — Ты с кем-то играешь? Лань Цижэнь поднял взгляд. Его лицо выглядело усталым, но спокойным. — Нет. Здесь трудно найти достойного партнера, эта старая игра теперь не каждому по зубам. В основном все сидят в телефонах. Может быть... ты составишь мне компанию? Ванцзи посмотрел на доску. Нахлынули воспоминания из детства: он и Сичэнь, совсем маленькие, сидят по обе стороны от такой же доски, а дядя строго следит, чтобы они правильно держали камни указательным и средним пальцами. — Я... — Ванцзи запнулся, чувствуя, как внутри что-то дрогнуло. — Я боюсь, что многое забыл. Наверное, не сегодня. Давай завтра? Ты поможешь мне вспомнить. Я с удовольствием поиграю с тобой. Дядя едва заметно улыбнулся. Это была самая большая благодарность, на которую он был способен. — Хорошо, Ванцзи. Завтра. Жду тебя после обеда. _ _ _ _ _ Поздно вечером в своей комнате Ванцзи лежал в темноте, слушая мерный рокот океана за окном. Вокруг царило спокойствие, которое располагало к размышлениям и навевало воспоминания. Сон не шёл. Стоило закрыть глаза, как память начинала прокручивать киноленту последних лет, кадр за кадром. Он вспомнил зал междисциплинарных исследований, где впервые услышал Усяня. Ещё не обернувшись, только уловив этот голос — громкий, живой, чуть насмешливый, — он вдруг почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло. Беззвучно. Отчётливо. Словно настраивали два инструмента, и одна невидимая частота легла ровно на другую. Простое и ясное попадание. Это непонятное ощущение он принял за раздражение. Но теперь понял - это включился тот самый резонанс, который потом они ощущали в совместной работе над проектами. Он давал о себе знать всякий раз, когда в лаборатории №4 они сидели рядом перед мониторами, и их плечи иногда соприкасались. От этого прикосновения по коже пробегали искры, которые Ванцзи списывал на статическое электричество. А как они смеялись, когда код наконец «летел», и Усянь хлопал его по спине, не зная, что в этот момент у Ванцзи внутри всё переворачивается. Как мучительно хотелось сейчас снова оказаться в той лаборатории и увидеть его лицо так близко, чтобы почувствовать запах мяты и озона. Его запах. Этот запах въелся в память, в подкорку, в каждую клетку тела. Иногда в Лондоне, проходя мимо парка после дождя, Ванцзи ловил себя на том, что останавливается и жадно вдыхает воздух. Пахнет озоном. Почти как он. Но не он. Этот резонанс ощущался во всем. Усянь каким-то непостижимым образом всегда оказывался на шаг впереди его желаний. Ванцзи только думал: «Пора бы перекусить», — и через секунду Усянь доставал откуда-то батончик и кидал ему. Ванцзи только собирался попросить: «Подай схему», — а Усянь уже протягивал нужную бумагу. А Ванцзи всегда точно знал, что Усянь уже на грани обморока от усталости, хотя и не подает вида, и твердо останавливал работу. Они могли одновременно подойти к двери лаборатории с разных сторон, и Ванцзи, открывая её изнутри, каким-то шестым чувством зная, что Усянь уже тянется к кодовому замку снаружи. Как будто между ними работал блютуз. Они понимали друг друга без слов, дышали в унисон, а он списывал это на интеллектуальную близость. Потом была Олимпиада. Тот триумф, когда они стояли плечом к плечу, и захватывающее ощущение единства, которое было сильнее любой победы. Ванцзи помнил каждый жест Усяня, каждую его интонацию. Помнил, как тот повернулся к нему, сияя, и крикнул: «Лань Чжань, мы сделали это!» Теперь Ванцзи думал, что готов проиграть тысячу раз, лишь бы снова увидеть эту улыбку, обращённую к нему. А в ту ночь в летнем лагере, когда Вэй Ин играл на гитаре... Лунный свет серебрил его волосы, голос обволакивал, проникал под кожу. Лань Чжаню тогда так невыносимо хотелось просто обнять его, притянуть к себе и никогда не отпускать. Но он сдержался. Он всегда сдерживался. Самым мучительным было воспоминание о дрожащем теле Усяня у него в руках в том овраге. Холодный туман, мокрая одежда, и живое тепло, прижавшееся к нему. Его губы, которые были так близко... Как он прислонился головой к плечу Ванцзи, как он шептал: «Лань Чжань…» Этот шёпот отзывался где-то в самой глубине, там, где Ванцзи запрещал себе чувствовать. Больше всего ему хотелось бы стать тем, кто будет рядом, когда холодно. Тем, кто сможет согреть. Всегда. Тогда Ванцзи впервые ощутил это первобытное притяжение. Отчаянную, до боли в рёбрах, жажду прикоснуться к его губам и остаться в этом моменте вечно. Ах, почему их нашли так быстро? Всего полсекунды... Ему не хватило какой-то жалкой доли секунды. В своих мыслях он снова и снова возвращался в тот овраг, гадая: если бы он успел, что бы он почувствовал? Сейчас он думал, что даже если бы Усянь в ужасе оттолкнул его, это не имело бы значения. В памяти Ванцзи всё равно осталось бы это бесценное, обжигающее сокровище — вкус его поцелуя. Единственная реальная крупица счастья, которой ему хватило бы, чтобы прожить остаток жизни в этой лондонской пустыне. Вспомнилось гибкое тело Усяня в танце на мальчишнике. Он танцевал на низком столике, под улюлюканье друзей, его стройное тело ходило волной, рубашка держалась на паре пуговиц, развязанный галстук на голой шее… Когда он поднимал вверх руки с розовым боа, была видна та самая дорожка волос над поясом низко сидящих брюк. Именно эта картина вытолкнула Ванцзи за дверь, где его догнал Усянь. И снова стоял так близко, что дыхание обжигало губы... Вспомнил свою эрекцию в лаборатории, когда Усянь облился чаем. И это воспоминание резануло сильнее всего. Потому что сразу вспомнился Лукас… Объективно красивый Лукас. Он много раз видел его в одних плавках. А в бассейне, он был так близко. Но тело Ванцзи не отозвалось. Член даже не шевельнулся. А тогда, в лаборатории, хватило нескольких секунд. Несколько секунд взгляда на обожжённый живот Усяня — и всё. Реакция была мгновенной и сокрушительной. «Вот блять, — пронеслось в голове. - Только на него. Только на Усяня». При всей любви Ванцзи к экспериментам, здесь можно было больше даже не пытаться. Вывод был однозначен: его тело было настроено на одну-единственную частоту. Он был уверен — больше ни на кого, никогда и ни при каких условиях оно не отзовется. Код Усяня был вшит в него на клеточном уровне. И тело Усяня — он помнил его до мельчайшей черточки. Как будто он сфотографировал тот момент и сохранил фото в самом защищенном файле своей памяти. А тело Лукаса вспомнить не мог. Ванцзи горько усмехнулся. Тогда он считал, что этой своей реакцией он оскорбил напарника, а сейчас он понял – его эрекция сделала Усяня особенным. Единственным. Ванцзи перевернулся на другой бок, до боли сжимая край простыни. Все эти четыре года он сначала обманывал себя, потом проклинал, потом пытался забыться в лондонской учёбе. Он думал, что расстояние и время сотрут всё. Что воспоминания выцветут, как старые фотографии. Что однажды он проснётся и поймёт: это было юношеское притяжение, просто наваждение, просто ошибка восприятия. Надо просто перетерпеть, как простуду. Но воспоминания не выцвели. Они стали только ярче, острее, невыносимее. Каждая мелочь: запах, интонация, случайный жест — врезались в память раскалённым тавром. Он закрыл глаза и снова увидел его. Не конкретное лицо — целый мир. Смех, разлетающийся по лаборатории. Руки, которые он запомнил лучше, чем свои собственные. Тепло, которое исходило от него даже через стол, даже через экран телефона, даже через тысячи километров. Ванцзи вдруг понял, что не может представить свою жизнь без этого тепла. Оно стало для него таким же необходимым, как воздух. Он провёл рукой по лицу, стирая то ли каплю пота, то ли слезу, то ли воспоминания. В груди теснилось что-то огромное, невыразимое, не умещающееся ни в какие слова. Это было больше, чем привязанность. Глубже, чем дружба. Острее, чем желание. Это было то, что заставляло его просыпаться по утрам и идти в университет, просто чтобы не сойти с ума от пустоты. То, что заставляло отвечать на сообщения через силу, потому что если бы он отвечал искренне, он бы написал: «Я умираю без тебя». То, что заставляло его ненавидеть себя за каждую мысль о Вэй Ине, и в то же время дорожить этими мыслями как единственным, что у него было. И вдруг… Осознание накрыло его, как обвал. Как землетрясение. Разом, в одну секунду, когда почва уходит из-под ног, а стены, которые строил годами, рушатся, не оставляя камня на камне. Ванцзи резко сел на кровати, упершись коленями в жёсткий матрас. За окном шумел океан. Равнодушный, бескрайний, чужой. А в груди что-то рвалось наружу, ломало рёбра, душило. Правда встала перед его глазами — ослепительная, безжалостная, вырывающая с корнем все возведённые им дамбы и заграждения. Все эти годы отрицания, самобичевания, попыток переписать реальность — всё рухнуло в одно мгновение. Он упал лицом в подушку, словно пытаясь заглушить звук собственного голоса, который сорвался с губ: — Люблю... — выдохнул он в темноту. Не «нравится». Не «тянет». Не «ценю». Не какая-то там, к черту, «интеллектуальная близость». Люблю. Слово ударило наотмашь, ослепительное, как молния, и в тот же миг всё его тело, каждая клетка, каждый запертый нерв отозвались на него. Как будто разом вскрыли все вены и из них хлынуло не кровью, а этим чувством, которое он душил годами. С первого звука голоса. С первого резонанса, который он назвал «раздражением». С первого батончика, брошенного Усянем, когда Ванцзи только подумал о еде. С первого раза, когда они открыли дверь лаборатории с двух сторон одновременно. С того оврага, где он почти поцеловал его. С той секунды, когда Усянь разлил чай, и мир рухнул под напором желания. С того кафе, где слово «невеста» разорвало его сердце на куски, потому что любовь, не названная вовремя, всегда болит сильнее. Ванцзи запустил пальцы в волосы, и издал глухой, почти беззвучный стон. Столько лет он запирал это чувство в тёмном чулане своего сознания, называл его позором, ошибкой, наваждением. А оно просто ждало. Ждало, когда он перестанет себе врать. Он откинулся на подушку, тяжело дыша. - Люблю… В это мгновение всё встало на свои места. Это было признание поражения и одновременно победа. Он признал это чувство, дал ему имя и наконец принял его. Принял, что вся его жизнь теперь разделена на «до» и «после». Что этот человек стал для него мерой всего. Что даже боль от потери — это подарок, потому что она доказывает: было чему болеть. С этим словом на губах он наконец уснул. Тяжело и глубоко, обретя горький, но честный покой. За окном шумел океан. Где-то далеко, в Гонконге, начинался новый день. Усянь, наверное, уже проснулся и пил свой дурацкий кофе. А здесь, в Хаконе, Ванцзи наконец-то перестал с собой бороться. _ _ _ _ _ На следующий день после обеда он сидел в комнате дяди перед доской-гобан. Ванцзи согласился из вежливости, но неожиданно для себя втянулся. Игра захватила его целиком. Каждый раз, когда он брал пальцами холодный камень и с сухим стуком опускал его на доску, он чувствовал, как мир вокруг упорядочивается. На доске вайци не было места боли или неопределенности. Была только стратегия. Ванцзи учился окружать камни противника, строить «глаза» для выживания своих групп и жертвовать малым ради большой цели. Он проецировал это на свою жизнь: сейчас он должен «сдать» свою территорию в Гонконге, чтобы сохранить целостность своего внутреннего мира. К концу каникул он играл так сосредоточенно, что даже жаль было уезжать. В этой тихой борьбе на доске он нашел единственный способ контролировать тот пожар, что бушевал в сердце. В один из таких теплых вечеров они с Лань Цижэнем сидели за доской. Только стук камней о доску нарушал тишину, да где-то вдалеке шумел водопад. Ванцзи делал ходы на автомате, мысли его были далеко. Он смотрел на дядю, на его прямую спину, собранность, ту особенную ланевскую отстранённость, которая всегда казалась ему эталоном. И думал о том, что дядя так и не женился. Он всегда знал это как факт. Но только сейчас Ванцзи вдруг задумался - а каково это? Жить одному? Не иметь рядом никого, с кем можно разделить молчание, кому можно улыбнуться утром? Он сделал ход и поднял глаза на дядю. — Дядя, — голос прозвучал тише, чем обычно. — Можно спросить? Цижэнь поднял бровь, не отрываясь от доски: — Спрашивай. — Почему ты... не женился? Повисла пауза. Цижэнь замер с камнем в руке, глядя куда-то в сторону бамбука. Потом аккуратно поставил камень на доску. — Не сложилось, — ответил он коротко. — Не встретил ту самую. Ванцзи молчал, давая ему пространство. Цижэнь вздохнул, что с ним случалось редко. — Когда ваш отец не вернулся из монастыря, на меня в один день свалилось всё — и бизнес, и вы с Сичэнем. А мне было всего двадцать четыре. Я ничего не знал об управлении, я же наукой занимался, только начал преподавать... — он помолчал. — Тебе было шесть, а Сичэню четырнадцать, не до этого было. Нужно было растить вас, поднимать школы, не дать роду развалиться. Ванцзи слушал, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Он никогда не думал об этом. Дядя всегда казался таким незыблемым, таким правильным, таким стойким. — А разве обязательно жениться на той самой? — спросил Ванцзи, глядя на доску. — Разве нельзя... ну... просто с хорошим человеком? А там, может, сложится? Цижэнь посмотрел на него долгим взглядом. Что-то в его глазах дрогнуло. То ли удивление, то ли понимание. — Ну, наверное, можно, — ответил он негромко. — Я же не проверял. Но хорошего человека тоже найти надо... Он замолчал, и Ванцзи уже думал, что разговор окончен. Но дядя вдруг продолжил: — Да я хотел… Когда тебе ещё шесть было. Хорошего человека. Думал, будет тебе вместо матери. Ванцзи поднял глаза. — Но ты ведь никого к себе не подпускал, — в голосе Цижэня впервые проскользнуло что-то похожее на усталость. — Как волчонок, право слово. А если бы ты её не принял? Если бы ты закрылся ещё больше? Я не мог рисковать. Вы были всем, что у меня осталось. Даже искать никого не стал. Он понял, как это прозвучало. Как упрёк. И сразу смягчил: — Но я ни о чем не жалею, Ванцзи. Лучше быть одному, чем рядом с кем попало. Встретить близкую душу — это... — он покачал головой. — Это не про количество лет. Это про чудо. Я не встретил. Значит, не судьба. Ванцзи долго молчал, переваривая. Смотрел на камни, на свои руки, на профиль дяди, освещённый закатным солнцем. — Тебе всего тридцать семь, — тихо сказал он. Цижэнь усмехнулся — горько, но без злобы. — Всего... А сердце, видишь, уже барахлит. — Сейчас тебе лучше? — спросил Ванцзи. — Да, здесь хорошо, — Цижэнь кивнул на окружающий пейзаж. — Воздух целебный, процедуры, тишина. Врачи говорят, если буду соблюдать режим, выйду на полную реабилитацию. А пока приходится питаться по их расписанию. Травы какие-то, настойки... Я уже забыл, когда в последний раз нормально ел жареное мясо. Скоро сам начну траву жевать, как местные кролики. Ванцзи молчал. Внутри него зрел вопрос, который он никак не мог сформулировать. Слишком личный. Слишком острый. Слишком... про то, о чём в их семье не принято было говорить. Он сделал ход, потом ещё один. Камни щёлкали о доску, отсчитывая минуты. Цижэнь молчал, только иногда внимательно поглядывал на племянника. — Дядя, — наконец выдохнул Ванцзи, не поднимая глаз. — Я хочу еще кое о чем спросить... это, наверное, неуместно, но... Он замолчал. Цижэнь ждал. — Ты живёшь один. Уже много лет. И у тебя... — Ванцзи запнулся, подбирая слова. — У тебя есть потребности. Физиологические. Как ты с этим справляешься? Или... или ты их не испытываешь? Краска бросилась ему в лицо, едва он произнёс это. Но вопрос был задан, и обратно его уже не забрать. Цижэнь замер, его лицо стало непроницаемым. Потом он медленно выдохнул и отложил камень. — Ванцзи, — сказал он глухо. — Это... не тема для разговора. — Я понимаю. Но мне... мне нужно знать. Цижэнь посмотрел на него. Долго, пристально, словно пытаясь прочитать что-то между строк. В его глазах мелькнуло что-то странное. Может быть, догадка, может быть, тревога. — Справляюсь, — ответил он коротко. — Работой. Спортом. Холодным душем. Тем, что всегда есть чем заняться. Пауза. — Ты слишком молод для таких вопросов, — добавил он чуть мягче. — Или... у тебя есть причина спрашивать? Ванцзи покачал головой, не поднимая глаз. — Просто интересно. Цижэнь понимал, что это неправда. Но он также понимал, что вытягивать из Ванцзи правду, всё равно что пытаться голыми руками разжать тиски. Если захочет — скажет сам. Когда будет готов. — Воздержание, это не смертельно, Ванцзи, — произнёс Цижэнь, возвращаясь к игре. - Тяжело только первое время. А потом привыкаешь. Переключаешься на другое. Начинаешь ценить тишину, порядок, возможность принадлежать только себе. В этом есть своя... прелесть. Он поставил камень, запирая угол. — Твой ход. Ванцзи сделал ход, но его мысли были далеко. Он смотрел на дядю и видел в нём не просто сухаря и педанта, а человека, который когда-то, возможно, стоял перед тем же выбором. Который тоже подавлял, замораживал, отказывался. И выжил. Значит, и он сможет. — Спасибо, дядя, — тихо сказал Ванцзи. Цижэнь кивнул, не поднимая глаз от доски. — Твой ход. _ _ _ _ _ После ужина Ванцзи недолго сидел на террасе. Закат окрашивал склоны гор в багровые и фиолетовые тона, но мысли его были далеко. Когда сумерки окончательно поглотили сад, он вернулся в номер. Привычно разделся и пошел в душ. Протянул руку, чтобы взять губку, но рука замерла на пол пути. Задумался. Не о чем-то конкретном. Просто на несколько мгновений остановились мысли, подернутые смутными образами. Медленно выдавил гель на ладонь, взбил пену и положил руки на предплечья. Сжал пальцами, прочувствовал кожу. Повел ниже, огладил локти, провел по груди, опустил ниже, на бедра… Собственное тело ощущалось… как-то странно, словно незнакомое. Руки чувствовали по-другому, кожа реагировала по-другому. Как будто он всю жизнь жил в этом скафандре из мышц и кожи, и не удосужился изучить управление. Пальцы скользили по напряженным плечам, по груди, по бедрам. Странное, почти исследовательское любопытство. Он ощущал упругость мышц под ладонью и удивлялся, насколько живым и чувствительным оказался каждый сантиметр его кожи. Пальцы то гладили, то надавливали. Скользкие с гелем движения разливались незнакомой истомой. Рука привычно прошлась по пояснице и скользнула в ложбинку между ягодиц. Отработанное движение, часть гигиены. Пальцы не задержались там ни на секунду, но задержалась мысль. Где-то на периферии, не оформленная. Он мотнул головой, смывая её вместе с пеной и выключил кран. Вышел из кабинки. В стену душевой было встроено большое зеркало во весь рост. В пентхаусе в Гонконге и в квартире в Лондоне в ванных были лишь небольшие зеркала над умывальником, только побриться. А здесь он видел себя полностью. От мокрых волос до пяток. Ванцзи замер перед ним. Он медленно вытирал волосы полотенцем, глядя на свое отражение. Скулы, ключицы, впадина под горлом, ребра, чуть проступающие при поднятых руках. Окинул всю фигуру оценивающе. Широкий разворот плеч, крепкий пресс. Тело непропорциональное. Ноги коротковаты. Он приподнялся на носках. Потом снова опустился. Снова поднялся. Нашел нужную пропорцию на расстоянии пяти сантиметров между полом и пятками. Оценил. Так было бы хорошо. Нахмурился. Повернулся спиной, бросил взгляд через плечо в пол оборота. Зеркало отразило четко очерченную спину, приятным треугольником перетекающую в талию. Спину подкачал, а задница плоская. Это было не о том, что ему нравится или не нравится. Он знакомился со своим телом, впервые посмотрев на него ТАК. Снова повернулся к зеркалу, подошел ближе. Потер подбородок. Растительность на лице была скудная, даже более скудная, чем обычно у азиатов. Снова отошел. Посмотрел вниз – волос на груди и на животе – от пупка до паха – тоже было немного. Вздохнул, вспомнив густую темную дорожку на животе Усяня и отправился к кровати. Одеваться не хотелось. Он лег на бок, поджав колени и обняв подушку. Память услужливо перекинула его в лабораторию, когда Усянь разлил чай. Плоский живот прямо перед глазами, вздрагивающие мышцы пресса, и эта тёмная дорожка волос, уходящая под резинку белья, две линии мышц, конусом падающие от талии вниз… Ванцзи тогда сидел перед своим монитором, Усянь стоял рядом. Расстояние - даже не руку протянуть, а лишь наклониться — и он бы уткнулся лицом прямо ему в живот. Тогда его накрыл жаркий стыд от реакции собственного тела. Если случайно вспоминал этот момент, старался сразу переключиться на что-то, чтобы не чувствовать отвращения к самому себе. А сейчас… Сейчас стыда не было. Он обнаружил это почти с удивлением. Картинка стояла перед его глазами – яркая, подробная – и не было стыдно. Что-то изменилось. Через искреннюю, ослепительную красоту близости Сичэня и Яо... Через это сокрушительное «люблю» — стыд, брезгливость и порочность, за которые он себя ненавидел – все это словно слиняло и эта картинка – вздрагивающие мышцы на животе Усяня, его рука с салфеткой под резинкой белья и даже его собственная эрекция в этот момент – все это вдруг стало... чистым. И Ванцзи шагнул за грань. Он позволил себе. В своем воображении он протянул руку. Коснулся горячей, чуть влажной кожи на животе Усяня. Обнял его за бедра. Прижался лицом к этой пульсирующей теплоте, вдыхая запах чая и кожи. Он представил, как его пальцы цепляют резинку белья, стягивают её вниз вместе с джинсами... Мир сузился до ощущения губ, языка и невозможной, запредельной близости. Он чувствовал, как воображаемый Усянь запускает пальцы в его волосы, сжимает их, и выстанывает над его головой: «Лань Чжа-а-ань...» Желание горячей каплей упало прямо в пах. Жар разлился по низу живота. Член дёрнулся, налился тяжестью. Рука сама скользнула вниз. Ванцзи коснулся его пальцами и на короткое мгновение представил, что он касается плоти Усяня. От этой мысли он зажмурился и прикусил губу. Рука двигалась сама. Большой палец снял каплю смазки с головки, размазал её скользкой дорожкой по стволу. Пальцы обхватили член и двинулись к самому основанию, погружаясь глубже, продавливая лобок. Ванцзи захлебнулся воздухом, всхлипнул и резко развернулся на спину, откинув голову. Дыхание стало рваным, тяжёлым, задушенным. Ноги сами разошлись в стороны. Рука двигалась всё ровнее, широкими плавными движениями. Бёдра напряглись. Второй рукой Ванцзи вцепился в простыню. Слегка давило чувство вины — за то, что он вторгается между Усянем и Ло. Не перед Усянем. Перед самой Ло. Но Ванцзи не мог остановиться. Наслаждение подхватило его и понесло мягкой, горячей волной. Он отдался ей полностью, и вскоре даже укоряющие, как ему казалось, глаза Ло заволокло дымкой. Они растворились в темноте ночи. Мысли исчезли, остался только образ Усяня, и Ванцзи полностью погрузился в ощущения. Движения ускорились, из груди вырвался задушенный стон. Оргазм вышел тихим, но сладким. Он подарил телу облегчение. И самому Ванцзи вдруг стало легче. Ему показалось, будто тело благодарит его. И это было взаимно. Он всё ещё держал в руке опавший член, поглаживая его пальцами, вторая рука отпустила простыню и легла на грудь. Он улыбнулся. Ему показалось забавным, что он сам себе говорит «спасибо». И в этом «спасибо» было не только физическое ощущение. Было что-то еще. Что-то еще в самом Ванцзи. Что-то, что позволило этому случиться. Без страха, без осторожности. Без брезгливости. Какое-то время он лежал, слушая звуки за окном и отголоски оргазма, которые все еще растекались по телу, потом отпустил член, посмотрел на руку. На пальцах блестели капли спермы. Он протянул руку и лизнул пальцы, думая, что вкус Усяня был бы, наверняка, такой же. Он вздохнул. Никогда. Это слово снова встало перед ним, но уже не принесло боли. Сожаление? Может быть… Он подумал об Усяне. Теперь он женат. Он представил его рядом с Ло – наливает ей чай, поправляет волосы, подает руку, помогая выйти из машины… Усянь женился. Усянь этого хотел. Он улыбался Ло на регистрации. Ванцзи мысленно провел пальцами по этой картинке, ему хотелось укрыть их теплом, защитить их счастье. Ему хотелось, чтобы у Вэй Ина все было хорошо. С блаженной улыбкой он встал и пошел в душ, смывать следы своего удовольствия. Потом вышел на террасу и долго сидел в ночи, глядя на звезды, желая, чтобы они осветили Вэй Ину путь. _ _ _ _ _ Театр теней. За кадром. (Актерская комната отдыха. До читки минут десять, режиссер задерживается. Усянь, Ванцзи, Ло, Чэн, Сичэнь и Яо сидят вокруг стола, заваленного распечатками свежих глав. В комнате стоит гомерический хохот.) Чэн: (вытирая слезы от смеха) Нет, вы это видели?! В прошлой главе Усянь дрочит на диване в Гонконге, представляя Ванцзи. В этой главе Ванцзи дрочит в Хаконе, вспоминая Усяня. Две главы подряд? Серьёзно? У нашего сценариста что, подписка на Premium-онлайн-порно закончилась?! Что это за бесконечный сольный концерт?! Усянь: (красный от хохота, прячет лицо в худи) Чэн, отстань! Мой персонаж страдал! У него была психологическая травма после «техничного» секса! Яо: (элегантно перелистывая страницы) Наш сериал официально сменил жанр. Это больше не романтическая драма. Это манифест аутосексуализма. Все удовлетворяют себя сами, строго в одиночестве и в разных часовых поясах. Поздравляю, мы сэкономили бюджет на постельных сценах! Сичэнь: (мягко улыбаясь, качает головой) Ну почему же «аутосексуалы», Яо? Посмотри по логам сценария: у Усяня эрекция строго по ссылке lan_wangji.exe, а у Ванцзи — исключительно на кодовую базу Вэй Ина. Ребята, вы не аутосексуалы, вы моносексуалы! Усянь: Ванцзи, слышал? Мы моносексуалы! Нас уже как-то соединять надо в одном кадре, а то у меня от этой «визуализации» скоро мозоли на руках будут! Ванцзи: (сидит с абсолютно каменным лицом, медленно отпивает чай) Вэй Ин, мы дрочим друг на друга на расстоянии. Это искусство. Чэн: Это не искусство. Это издевательство над зрителем. Они хотят, чтобы вы наконец соединились, а вы дрочите в одиночестве на разных континентах. Яо: (откладывает телефон) У сценариста, похоже, кинк на мастурбацию. Две главы подряд — ну куда это годится?! Сичэнь: И никто никого не трахает. Усянь: (ржет) Мы хоть друг на друга дрочим. А у Ло вообще вибратор. Чэн: Ага… Аутосексуалка с печеньем и пультом. Ло: (резко захлопывает свой экземпляр сценария) Знаете что? Идите вы все к черту! Очень смешно! Сичэнь: (наливает чай) Конечно смешно. Особенно если подумать, что мы все здесь сидим и обсуждаем, кто и как дрочит. Ванцзи: (краснеет, сжимает чашку) Я не дрочу. Мой персонаж дрочит. В Хаконе. Усянь: (подсаживается к Ло, обнимая её за плечи) Ло, ну ты чего… Мы над сценаристом ржем, а не над тобой! Ло: (скидывая его руку, но уже сдерживая улыбку) Нет, ну нормально вообще?! Вы двое, значит, такие возвышенные, у вас любовь, ментальная связь... А у меня гаджет! Яо: (не поднимая головы от телефона) С подогревом и пультом, как ты и хотела. Сичэнь: И со скидкой на маркетплейсе. Главное, чтобы Ванцзи случайно не перехватил этот пульт по Bluetooth со своего ноутбука, когда будет отправлять Усяню чертежи библиотеки. Чэн: (взрывается приступом хохота, сползая под стол) А-а-а-а! Перехват управления! Сичэнь, прекрати, я сейчас сдохну! Ванцзи нажимает «ввод» на сервере в Лондоне, а у Ло в Гонконге включается режим турбо-пульсации! Усянь: (ржет в голос, пиная Чэна под столом) Чэн, блин, заткнись! Ибо, скажи им! Ванцзи: (ставит кружку, переводит тяжелый взгляд на Чэна) Мой Bluetooth работает на других частотах. Исключительно направленного действия. Усянь: Понял, Чэн? Мы моносексуалы. Реагируем только друг на друга. Чэн: Тогда почему вы не реагируете в одной комнате? Ванцзи: Потому что мы в разных. Ло: А я реагирую на вибратор. С подогревом. И с пультом. И мне обидно. У них любовь, а у меня самоудовлетворение. Усянь: Мянь-Мянь, ты замужем. За мной. Ло: Фиктивно. И ты дрочишь на моего свидетеля. А он на тебя дрочит. Ванцзи: Я не дрочу. Ло: А в Хаконе? Ванцзи: (закрывает лицо руками) Это был персонаж. Усянь: (притворно хнычет) Ибо, так ты только на персонажа? А на меня нет? Ванцзи: (уткнувшись в сценарий) Пей свой кофе. Сичэнь: Мы не дрочим. Яо: Ну, разве только друг другу, в одном кадре. Усянь: (смотрит на Ванцзи многозначительно) Вот именно! Нам тоже надо… В одном кадре. Ванцзи: (задумчиво) А правда… Кто-нибудь видел весь сценарий? Когда уже будет глава, где мы… Усянь: (перебивает) Ибо, ты правда хочешь, чтобы мы?... Яо: Я видел весь сценарий, но не скажу. Ло: А я там как? Яо: А ты купи вибратор с пультом и радуйся. Ло: (обиженно) Вы все издеваетесь. Сичэнь: Нет. Мы просто завидуем. У тебя есть печенье. Ло: А у вас есть секс. А у меня только вибратор. Чэн: И печенье. Ло: А у тебя сигарета. Зачем тебе сигарета, если ты не куришь? Чэн: (крутит в пальцах незажённую сигарету) Не знаю. В реквизите нашел. Это моя форма мастурбации. Чен замечает, что Усянь и Ванцзи склонились друг к другу и тихо о чем-то перешептываются. Чэн: Они сейчас поцелуются. Яо: Не поцелуются. Им по контракту нельзя раньше, чем в сценарии. Усянь: (замечает, что все на них смотрят) А? Что? Чэн: Ничего, моносексуалы недоделанные. Слишком близко сидите. Думаете, режиссера нет, так вам все можно? Усянь: (быстро отстраняясь от Ванцзи) Да мы просто шрифт в сценарии обсуждали! Тут смазано! Яо: (сладко улыбаясь) Конечно-конечно. Мы все верим, что Вэй Ин так близко наклонился к Лань Чжаню исключительно ради калибровки текста. Сичэнь-гэ, как думаешь, на какой секунде их «калибровки» у Усяня случится «немедленная эрекция» прямо на этой читке? Сичэнь: (с самым благочестивым видом) Судя по логам предыдущей главы, как раз в тот момент, когда Ванцзи снимает очки. А поскольку Ванцзи их уже снял, чтобы потереть переносицу... я бы советовал Усяню прикрыть колени сценарием. На всякий случай. Для безопасности каста. Ло: (фыркает, откусывая печенье) Да ладно вам, у Усяня уже рефлекс. Ему достаточно виртуально услышать, как Ванцзи в Хаконе халат с плеч скидывает, и всё — система пошла на взлет. Усянь, признайся, ты же дома тренировался под это описание? Чэн: (крутит сигарету и ржет) Да он сто процентов ручной режим активировал, пока эту сцену читал! Сидит теперь, кофием отпаивается, глазки прячет. Ванцзи, а ты? Как тебе сольный номер в Хаконе? Ванцзи: (медленно поднимает глаза от текста, смотрит на Чэна взглядом, способным заморозить ад) Мой персонаж выполнял указания режиссера. В отличие от некоторых, кто мастурбирует с помощью реквизитной сигареты. Яо: (подмигивает Ло) Ло, смотри, Ванцзи защищает свой закрытый протокол. Какая преданность! Вэй Ин, ну скажи ему что-нибудь. Застони, как в Гонконге на диване, разряди обстановку. Усянь: (закрывает лицо руками) О боже... Режиссер, где ты там ходишь, спаси нас! Режиссер: (входит в комнату с пачкой правок, застает Чэна под столом, а Усяня, бьющегося головой о плечо Ванцзи) Так, орлы. Вижу, сценарий мастурбации в Хаконе вы уже обсудили. Усянь, забудь слово «Ибо» до конца съемок. Ло, пульт от вибратора отложи, он тебе в кадре не понадобится! Яо, заклей рот скотчем. Сичэнь, проверь, чтобы намертво. Чэн, оставь в покое реквизит. Ванцзи, ну ты понял – что-то изменилось. Халат надо будет скидывать так, чтобы у монтажеров мониторы поплавились. Все готовы? Начинаем читку.