Сердце Ванцзи.

Машина выехала на основную трассу, и впереди замаячили огни вечернего Гонконга. Город медленно зажигался, переливался тысячами окон, и Усянь смотрел на него, чувствуя, как усталость после праздников потихоньку отпускает. Зазвонил телефон Ванцзи. Он взглянул на экран и нажал на громкую связь. — Ванцзи, привет. — голос Сичэня звучал ровно, но в нем слышалось не свойственное ему напряжение пополам с заискиванием. — Слушай, я собираюсь к отцу. В монастырь. Новый год все-таки. Ванцзи молчал. — Ты поедешь? — уточнил Сичэнь. — Отец очень помог нам. Без его благословения дядя не открыл бы нам Храм предков. Ванцзи молчал, глядя на дорогу. Усянь видел, как пальцы его сжались на руле чуть сильнее. Сичэнь на том конце тихо вздохнул, но было слышно. — Ванцзи, я понимаю. Но… Надо. Это будет правильно. Ванцзи тяжело вздохнул и бросил короткий взгляд на телефон. - Я… - начал он и замолчал снова. - Яо тоже едет, - уточнил Сичэнь. – Усянь рядом? Будет хорошо, если и он поедет. Отец должен увидеть тех, кого он благословил вместе с нами. Опять повисло молчание. - Сичэнь… - Ванцзи никак не мог выразить свою мысль. - Тебя смущает дядя? – догадался Сичэнь. Обычно они ездили к отцу втроем – Сичэнь, Ванцзи и дядя. - Не только, - отозвался Ванцзи. – Но и это тоже. - Мы поедем вчетвером. Я уже обсудил это с дядей. Он сам не хочет ехать с нами. Один поедет. Потом. - Давай съездим, - попросил Усянь, касаясь его плеча. Ванцзи перевёл взгляд на него. В глазах мелькнула секундная благодарность, смешанная с сомнением. На том конце Сичэнь ждал. — Ладно, — выдохнул Ванцзи. — Завтра утром. — Отлично, — в голосе Сичэня проскользнуло облегчение. — Я заеду за вами. С Яо. Поедем одной машиной. Разговор закончился. Ванцзи убрал телефон в карман и снова уставился на дорогу. Его лицо застыло. Усянь молча сжал его плечо. Ванцзи не ответил, но чуть наклонил голову в его сторону. Этого было достаточно. Усянь тихо вздохнул. У него на этот вечер был сюрприз для Ванцзи, но сейчас, глядя на любимого, он понял – сюрприз подождет. Они доехали домой молча. После позднего сытного обеда ужинать не хотелось. Легкое напряжение все еще витало в воздухе. Усяня это тяготило. Он пытался заглянуть Ванцзи в глаза, пока тот переодевался в домашнее, но Ванцзи одаривал его отстраненной улыбкой, зависал, глядя в одну точку, а потом и вовсе включил телевизор и листал каналы, не особо вникая в то, что показывал экран. Усянь сдержался и не стал расспрашивать. Он дождался его в постели и потянул его голову к себе на грудь. - Иди ко мне. Послушай мое тело. Ванцзи устроился у него на груди, все с таким же отстраненным взглядом. - Если я люблю его всем сердцем, Почему мне не сказать ему об этом? Если жажду я его всем телом, Почему мне не сказать ему об этом? Спроси у мира, что такое любовь? Она соединяет две души в одну. И счастье, и горе делят они, Счастье и горе с собою влекут. Разве я не думал о тебе? Я думал, но слов не нашел. Разве я не искал тебя? Я искал, но ты не пришёл. Ванцзи вжался в грудь Усяня плотнее. - Ты выучил эти стихи? – прошептал он удивленно. - Для меня? - Да, - ответил Усянь. - Что здесь такого? Почему ты удивляешься? Ты ведь учил стихи для меня. Что-то трогательное и безнадежно сладкое держало сейчас сердце Ванцзи своими пушистыми руками. Почему-то – то, что Усянь учил для него стихи, казалось для Ванцзи гораздо значительнее, чем то, что он учил стихи для Усяня. _ _ _ _ _ На следующее утро на ними приехали Сичэнь и Яо. Они погрузились в машину. Монастырь Лань Цинхэна находился на острове Лантау. С материком остров соединялся мостом Цинма, одним из самых длинных подвесных мостов в мире. Через двадцать минут машина уже въехала на мост, и Усянь уткнулся носом в окно, глядя, как внизу плывут воды пролива, а над головой нависают стальные тросы. — Красиво, — сказал он. — Мост очень впечатляет, — согласился Яо. — Говорят, с него можно увидеть дельфинов, если повезёт. — Сегодня не повезло, — хмыкнул Усянь, вглядываясь в воду. — Только волны. — Зато монастырь очень атмосферный, — добавил Сичэнь. — Там тихо, много зелени. И вид на море. Ванцзи молчал, глядя в окно. Усянь заметил, что его плечи чуть напряжены, а пальцы лежат на коленях неподвижно. Он отвёл взгляд и начал что-то говорить Яо о том, как хорошо в горах, и как он вообще любит высоту. Яо подхватил тему, завязалась лёгкая, непринуждённая болтовня. Сичэнь пару раз вставлял фразы, рассказывал про виды. Ванцзи молчал, но Усяню казалось, что он слушает. Что внутри ему легче от того, что рядом не тишина, а чей-то голос. Они доехали до подножия. Дальше дорога сужалась, и машина остановилась у начала каменной лестницы, которая вела к монастырю. — Дальше пешком, — сказал Сичэнь, вылезая. — Всего-то 268 ступеней. — Ого! — присвистнул Яо, глядя вверх. Они начали подниматься. Ступени были старые, сглаженные временем и тысячами ног. Вокруг шумела зелень — деревья, бамбук, какие-то цветы. В воздухе пахло сыростью и хвоей. Наверху виднелись темные крыши монастыря с загнутыми краями, сливающиеся с горами. Усянь шёл чуть позади, разглядывая виды, но Ванцзи держал в поле зрения. Тот поднимался бесшумно и сосредоточенно, с ничего не выражающим лицом. Наверху их встретил молодой монах, худой, с внимательными глазами. Он молча поклонился, выслушал их и жестом пригласил пройти в небольшую беседку, расположенную чуть в стороне от центрального здания. Беседка оказалась уютным помещением с низким деревянным столом, на котором стоял чайник и пиалы. Открытые стены открывали вид на море — далёкое, спокойное, серо-голубое. Внутри пахло сухими травами и деревом. — Подождите здесь, — сказал монах. – Я приглашу. Они расселись на циновках. Яо начал разглядывать убранство, Сичэнь поправил рукава. Ванцзи сел с краю, положил руки на колени и застыл, Усянь расположился к нему поближе. Через несколько минут вошёл Лань Цинхэн. Он был старше, чем на фотографиях, которые Усянь видел у Сичэня. Седина тронула виски, морщины легли вокруг глаз и рта. Но его взгляд был спокойным и тёплым. Он с интересом смотрел на пришедших. Четверо поднялись и поклонились как положено, с уважением. Цинхэн ответил лёгким поклоном, и жестом пригласил их сесть. Они расселись на циновках. Цинхэн перевёл взгляд с Сичэня на Ванцзи, потом задержался на Яо и Усяне. — Я вижу, вы приехали не одни, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Познакомьте меня с вашими спутниками. Сичэнь слегка поклонился отцу: — Отец, это Мэн Яо. Мой муж. Яо склонился в низком, почтительном поклоне. Внутри у него всё дрожало. Он, незаконнорожденный, всю жизнь знавший, что его место где-то с краю, что он не имеет права даже смотреть на такие семьи, теперь сидел здесь, в монастыре, перед отцом Сичэня. Он был в родовой книге. У него было имя. У него была семья. — Учитель, — сказал он срывающимся голосом, но тут же понял, что это обращение не то. Недостаточно. Он сглотнул. — Я хотел бы… я могу называть вас — отец? Цинхэн посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. — В родовой книге теперь есть твоё имя, — сказал он просто. — Значит, ты мне как сын. Если хочешь называть меня отцом, я не против. Яо выдохнул. Тихо, почти беззвучно. И поклонился ещё ниже. Ему казалось, что сердце сейчас выпрыгнет из груди. Цинхэн знал, что они прошли через церемонию побратимства, а не бракосочетания. Строго говоря, они должны были представить своих спутников как братьев. Но Цинхэн понимал истинную природу их отношений, поэтому спорить не стал. Для него это было актом доверия. Только перед родными людьми они могли открыто называть друг друга мужьями. Цинхэн перевёл взгляд на Усяня. Тот сидел рядом с Ванцзи. Он слегка наклонил голову и улыбнулся своей обычной, открытой улыбкой. Ванцзи взял его за руку. — Это Вэй Усянь. Мой муж. Усянь чуть сжал его ладонь. Он обратил внимание на то, что Ванцзи не сказал «отец», как это сделал Сичэнь. — Можно Вэй Ин, - назвал Усянь свое домашнее имя. Ему было не так важно быть принятым. Но он думал, что это важно для Ванцзи. Цинхэн кивнул, взял чайник и начал неторопливо разливать чай. — Новый год, — сказал он. — Спасибо, что приехали. Я рад вас видеть. Цинхэн начал задавать простые вопросы, как будто ни о чём. Как дела, как здоровье, что происходит в университете, как поживает дядя. На самом деле, его не столько трогали их дела, сколько он слушал голоса сыновей, смотрел на них, изменившихся за год. Сичэнь отвечал охотно, за себя и за Ванцзи. Рассказывал про реставрацию, про рабочие планы, про новое знакомство Цижэня. Яо вставлял реплики вежливо, с лёгкой улыбкой, и чуть заметно, держался ближе к Цинхэну. Усянь крутился на месте, разглядывая беседку, стены, чашки. Потом начал задавать вопросы — о монастыре, о том, что за звуки доносятся из-за стены, о том, как живется зимой в горах. Цинхэн отвечал с той же спокойной улыбкой — про колокольчики, про зиму, про то, что в горах дышится легче. Глядя на Вэй Ина, он, кажется, находил его забавным, слишком контрастирующим с молчаливым, неподвижным Ванцзи. Ванцзи в разговоре участия не принимал. Сидел отстраненно, с ровной спиной, смотрел куда-то в сторону. Когда он был совсем маленьким, Цижэнь возил их к отцу. Его и Сичэня. Раз в год. Иногда чаще. Как бы Цижэнь ни сетовал на брата, что тот переложил на его плечи всю свою ответственность, он считал, что мальчики должны знать отца. При них он никогда не говорил о Цинхэне плохо. Как бы то ни было, Цинхэн дал им жизнь. Уважение должно быть. А для Ванцзи ситуация выглядела таким образом, что исчезновение мамы из его жизни практически совпало с исчезновением отца. Своим детским умом он решил, что эти два события как-то связаны между собой. Одно только это уже давало ему повод винить отца. Но, все равно, отец был для него близким человеком. Вторым, после матери. Он был тем, кто брал его на руки, ерошил волосы, давал «пять», подбрасывал в небо... Его руки были такими большими и сильными и казались такими надёжными... А ещё он этими руками обнимал маму. Когда отец приезжал в поместье, они с мамой сидели в саду или в гостиной, а Ванцзи забирался к нему на колени, и это было так уютно и сладко... А потом мамы не стало. Ванцзи капризничал, пытался своими капризами добиться, чтобы мама снова пришла. Но потом исчез и папа. Не стало ещё одних рук, которые были родными и понятными. А других, родных с детства, не было… Сначала он винил себя. Думал, что папе надоели его капризы, поэтому он ушёл. Потом стал винить отца. Почему он исчез? Потом, когда подрос, он узнал, что мама умерла. Она действительно не могла вернуться. Но отец ведь не умер! Он был жив! Они приезжали к нему год за годом, он видел его. Зачем ему было сидеть на этой горе, куда так трудно добираться? Почему бы ему не жить рядом с Ванцзи? Отец смотрел на них отстранённо, гладил Ванцзи по голове, но с каждым разом эти мысли проникали в детское сердечко все глубже, обида становилась все больше и Ванцзи отстранялся от него все дальше. Когда Цижэнь сообщал, что они в очередной раз поедут к отцу, Ванцзи не мог отказываться. Традиция, правила, порядок. Он ехал. Но стоял в стороне, к отцу не подходил. Издалека делал приветственный поклон, потому что так правильно, но не подходил и не называл отцом. Не разговаривал. Поначалу Цинхэн обращался к нему с вопросами, Ванцзи отвечал односложно, а потом и вовсе перестал отвечать. Пожимал плечом и отводил взгляд. Цижэнь как-то попытался образумить племянника: «Подойди, ответь отцу», но Цинхэн остановил его: «Оставь. Не надо заставлять». Вот и сейчас Ванцзи вел себя отстраненно, в разговоре не принимал участие. Казалось, только и ждал, когда закончится визит. Они проговорили около часа и собрались уезжать. Цинхэн проводил их до того места, где начинались ступени вниз. Они ещё немного поговорили, обмениваясь прощальными фразами. Ванцзи стоял чуть в стороне, все так же молча. Легкий поклон издалека, в качестве прощания. Они начали спускаться. Усянь подошёл ближе, оказался рядом. Ванцзи краем глаза увидел его — искрящиеся глаза, солнечную улыбку, почувствовал родной запах озона и мяты. Почему-то вспомнилось, как вчера он лежал на груди Усяня и слушал его тело. И стихи. Спроси у мира, что такое любовь? Она соединяет две души в одну. И счастье, и горе делят они, Счастье и горе с собою влекут. Разве я не думал о тебе? Я думал, но слов не нашел. Разве я не искал тебя? Я искал, но ты не пришёл. Счастье и горе с собою влекут… Счастье и горе… Горе… Горе… Я искал — но ты не пришёл… Не пришел… Не пришел… Мама… Мама… Мама умерла… И тут его накрыло. Если бы Усянь... НЕТ! Он боялся даже подумать это слово. Не мог произнести его даже мысленно. Потому что оно разрывало всё внутри. Если бы его не стало тогда, в те годы, когда Ванцзи говорил себе «никогда», когда он думал, что между ними ничего не может быть, он бы это пережил. Он бы смог жить. Потому что нельзя потерять то, чего у тебя никогда не было. Но когда уже есть… Есть эти искрящиеся глаза, которые смотрят прямо в душу с такой любовью и нежностью, что сердце заходится. Есть эти губы и руки, и дрожащие бёдра. Когда уже знаешь вкус его кожи. Знаешь, каково это — быть с ним. Дышать им. Чувствовать его каждую минуту. Просыпаться вместе. Слышать его «люблю». Знаешь, как неистово от отдается. Боже!... Только сейчас он подумал, что его мама была Цинхэну женой. Любимой. Он вспомнил, как они смотрели друг на друга, как он наклонялся к ней и обнимал за талию. Он помнил, как они сидели прохладными вечерами на террасе, укрывшись одним пледом, и пили чай из одной кружки. Но ведь было и то, чего он не видел – дрожащее, податливое тело в руках, сорванное дыхание, обжигающее шею… Наверняка она засыпала у него на груди, пока он гладил её волосы. Может быть, она слушала его тело, когда он читал ей стихи. Если бы Усяня не стало сейчас, Ванцзи не смог бы жить дальше. Ни минуты. А отец... Отец смог. Нашел в себе силы жить дальше. Без неё. Как, должно быть, он возненавидел их бизнес, который отрывал его от неё на целых пять дней в неделю! И не пришло ли ему в голову, обижаться на жизнь, которая решила, что для детей будет полезно жить на свежем воздухе, а не в Гонконге? Не думал ли он, что они могли бы иначе прожить время, отпущенное ей судьбой? И каково ему было смотреть на Ванцзи, который был так похож на неё? Ванцзи вдруг понял, насколько Цинхэн – сильный человек, раз смог остаться в мире, где её уже никогда не будет. И это «никогда» было гораздо страшнее, чем то, которое он сказал себе перед отъездом в Лондон. Страшнее в своей бесповоротности. В своей окончательности. Это осознание ударило Ванцзи под дых. Он почувствовал себя  последним эгоистом, который жил с обидой на отца, в то время, когда тот был достоин почитания. Ванцзи резко остановился, развернулся и побежал по ступеням обратно. Цинхэн все еще стоял, глядя им вслед с одной рукой, поднятой в благословляющем жесте. Ванцзи подбежал, остановился в двух шагах. Посмотрел в глаза. — Отец... – прохрипел он, медленно опускаясь на колени. – Прости… Прости меня. Он закрыл лицо ладонями. Плечи сотрясались. Ему было невыразимо стыдно. Усянь, Сичэнь и Яо, едва Ванцзи бросился вверх по ступеням, остановились и растерянно наблюдали за происходящим. Цинхэн молчал. Он знал – когда человек на коленях, со слезами на глазах просит прощения – значит он понял что-то очень важное в жизни. И теперь просит прощения не у того, кто стоит перед ним. У самого себя. У своей боли, у своей обиды, у своего молчания. И когда он поднимется с колен, он поднимется уже другим человеком. Цинхэн молчал и гладил сына по голове. Как в детстве. Ерошил волосы. Судорожные движения плеч Ванцзи постепенно утихли. Он поймал руки отца и уткнулся мокрым лицом в его ладони. Потом он совсем успокоился, судорожно всхлипнул, как в детстве, когда простят, и поднялся на ноги. Они посмотрели друг на друга. Цинхэн вытер его слезы. Улыбнулся. Слова были не нужны. Ванцзи поклонился ему. Глубоко, по настоящему. И пошел снова вниз, по ступеням. Никто его ни о чём не спросил. Никто не задал ни одного вопроса. Усянь просто взял его за руку и сжал. И Ванцзи сжал в ответ. Весь обратный путь они молчали. Никто не проронил ни слова. _ _ _ _ _ Театр теней. Диалог за кадром. Просмотр отснятого материала. Режиссёр: Так, коллеги. Глава 89. Монастырь. Смотрим, что получилось. На экране спальня. Ванцзи лежит на груди Усяня. Яо: Усянь, ну каков котяра, а? Притащил его голову к себе на грудь: «Послушай мое тело». Скажи честно, ты это из какого-то старого гонконгского сериала выкопал? Усянь: (смеется, смущенно машет рукой) Эй! Это классика, между прочим! (показывает пальцем на экран) О, смотрите! Сейчас я буду читать стихи! Я их учил три дня, между прочим! Ванцзи: (тихо) Ты учил их два дня. Усянь: Два с половиной! И это было сложно! Я вообще не умею запоминать стихи. В школе я всегда делал вид, что я их знаю, а на самом деле читал по шпаргалке. Сичэнь: Как ты вообще школу закончил? Усянь: (возмущённо) Я закончил с золотой медалью! Яо: (ухмыляется) С золотой медалью по шпаргалкам? Усянь: С золотой медалью по выживанию в школе. На экране: Усянь читает стихи Ванцзи. Усянь: Смотрите, смотрите! Я там такой серьёзный! Почти как Лань Чжань. Режиссёр, вы не перепутали дубли? Это вообще я? Режиссёр: Ты. Я специально просил тебя не улыбаться в этой сцене. Усянь: Я не улыбался! Я был серьёзным. Ванцзи: (тихо) Ты был красивым. Усянь: Лань Чжа-а-ань! Ты же лежал на моей груди и на меня не смотрел. Ванцзи: (едва заметно улыбается) Я смотрел на тебя как на человека, который учил стихи два с половиной дня. Усянь: Это комплимент? Ванцзи: Это жизнь. На экране беседка. Яо дрожащим словом спрашивает: «Я могу называть вас — отец?» Режиссер: Яо в этом моменте выдал просто Оскара. У него в глазах вся его жизнь пролетела — от детских обид до родовой книги. Усянь: Да… Яо здесь очень сильный. А папа Лань какой мудрый старик. «Значит, ты мне как сын». Спокойно так, без пафоса. В кадре Ванцзи сидит отстранённо, Сичэнь отвечает за него. Усянь: Они всегда так. Один говорит, другой молчит. А потом молчащий вдруг говорит что-то такое, что все замолкают. Ванцзи: (тихо) Я говорю, когда нужно. Усянь: Ты говоришь, когда нужно сказать что-то важное. А всё остальное время ты просто смотришь на меня и думаешь о чём-то своём. Ванцзи: Я думаю о тебе. Усянь: (улыбается) Правда? Яо: Усянь, я что-то не понял. А где «Ибо, это ты мне, или Сяо Чжаню?» С лица Усяня сползает улыбка. Он отворачивается. На экране — все спускаются по ступеням. Цинхэн стоит с рукой, поднятой в благословляющем жесте. Режиссер: Цинхэн, молодец, хорошо отыграл. У тебя рука подрагивает. Цинхэн: Еще бы! Я держал её так три дубля. Это на третьем она уже начала дрожать. Я думал: «Скорее бы он побежал обратно, а то я упаду». Режиссер: И вот внутренний монолог Ванцзи. Лань Чжань, как ты сыграл этот переход? На экране у тебя лицо сначала каменное, потом ты вспоминаешь стихи Усяня, и вдруг… бум. Глаза меняются. Ванцзи: (тихо) Это момент абсолютного ужаса. Когда ты понимаешь, что твоя жизнь теперь полностью зависит от другого человека. Если Вэй Ина не станет — мир кончится. И в ту же секунду Ванцзи пробивает мысль: а ведь отец это пережил. Мама умерла, а отец остался жить. Не потому, что не любил, а потому что… был сильнее. И все те детские обиды — «почему ты не со мной, почему ты на этой горе» — вдруг показались такими мелкими, такими эгоистичными перед лицом чужого огромного горя. Сцена, где Ванцзи бежит по ступеням обратно. Усянь: Лань Чжань бежит, как горный козёл! Режиссёр, вы ускорили кадр? Режиссёр: Мы не ускоряли. Это обычная скорость. У него хорошая физическая подготовка. Ванцзи: (тихо) Я бегаю каждый день. И в тренажерный зал хожу. Сичэнь: Чтобы быстро бегать по лестницам? Ванцзи: Вэй Ину нравится… Когда тело подкачанное. Усянь: О-о-о… Лань Чжа-а-ань… Яо: Усянь, да что с тобой? Почему не «Ибо-о-о…»? Режиссер: Наконец-то! К концу съемок Усянь научился, что мы используем только сценические имена. Яо: А-а-а… Он не хочет, чтобы его штрафовали? Усянь: (фыркает и отворачивается) На экране Ванцзи падает на колени, просит прощения. Режиссер: (довольно улыбается) А как снято! Камера снизу, Ванцзи летит по этим древним ступеням, Цинхэн стоит наверху… Лань Чжань, твой хрип: «Отец… Прости меня». Мы на звукозаписи даже чистить его не стали, оставили так. Это шедевр. Усянь: (тихо) И то, как папа Лань его по голове гладит… как маленького. Знаете, в этот момент на площадке даже осветители замолчали. Сичэнь там на заднем плане вообще слезу пустил. Режиссёр: Это был сильный дубль. Ванцзи, ты там действительно плакал? Как у тебя это получилось? Ванцзи: (пауза) Я подумал, что это последняя глава. Мне было больно. Усянь: (смотрит на Яо) Сколько еще осталось? Режиссер: (достает скотч, протягивает Сичэню с выразительным взглядом) Яо: Понял. Заткнулся. На экране финальный кадр. Машина едет по трассе. Все молчат. Режиссёр: Хорошее молчание получилось. Выразительное. Сичэнь: Я молчал, потому что не знал, что сказать. Яо: А я молчал, потому что мне рот скотчем заклеили. Усянь: А я молчал, потому что я должен был быть сильным. Для Ванцзи. Ванцзи: (молчит и думает, что молчал, потому что ему Яо проболтался – сколько осталось глав. Но он пообещал молчать.) Режиссёр: (встает из-за стола) Штраф. Все: (хором) За что? Режиссёр: Не «за что», а «потому что». Потому что пиццу давно не заказывали. Идите уже. Завтра в шесть. А после съемок пиццу закажем. На экране — финальный кадр главы. Машина уезжает в темноту.