Сокровище

Лес дышал тяжелым, влажным запахом прелой листвы. Трёхпалый сидел  на краю прогнившего крыльца лесной  старой хижины,затачивая зазубренный нож о камень.Его изуродованное лицо искривилось в подобии улыбки, и захихикало,когда он услышал вдалеке едва заметный хлопок — звук лопнувшей шины. Колючая проволока, которую они с братьями натянули на старой дороге, снова сработала. Из темноты дома донесся низкий, гортанный рык. Это был Пилозубый. Он вытащил на свет тяжелый мясницкий нож. Пилозубый не любил ждать,его челюсть постоянно двигалась, будто он уже что-то жевал. Третьим из тени вышел Одноглазый. Он молча указал длинным грязным пальцем в сторону дороги.С той стороны донесся слабый женский голос, полный паники и непонимания. Для городских это место было ловушкой, для них — столом. Братья переглянулись. Им не нужны были слова. Трёхпалый издал свой характерный, леденящий душу смешок, похожий на лай гиены, и первым спрыгнул с крыльца, мгновенно растворившись в зарослях куста.Одноглазый подхватил самодельный лук. Они знали каждое дерево, каждый овраг и каждую яму в этом лесу. Они были частью этой земли, её самой темной и голодной частью. Охота началась, и в этот раз она обещала быть быстрой. Где-то внизу, на дороге, хлопнула дверца машины. Люди начали звать на помощь, еще не зная, что в этих лесах на крики откликаются только те, кого лучше никогда не встречать. На дороге из под капота валил густой  дым. Марк выругался, вытирая кровь с рассеченного лба, и вышел на дорогу. — Что эта хрень делает тут ?! — кричал он,осматривая колючую проволоку,и машину. Его подруга Эда,дрожащими руками пыталась поймать сеть на телефоне, но экран показывал «Нет сети». — Марк, мне здесь не нравится. Давай просто пойдем назад, к заправке... Они не заметили, как на склоне, всего в пару метрах над ними, зашевелились кусты. Братья уже наблюдали за ними. Для них это не были люди — это было «мясо», нарушившее границы их владений. Раздался резкий свист. Марк вскрикнул, когда  большая стрела с острым наконечником пробила  окно  машины в сантиметре от его руки. — Бежим! — закричал он, хватая Эду за руку. Они бросились в чащу, ломая ветки и не разбирая дороги. Но лес, казавшийся лабиринтом, на самом деле был идеально настроенным механизмом смерти. Внезапно земля ушла у Марка из под ног. Раздался громкий щелчок и оглушительный крик боли — он попал в старый медвежий капкан, скрытый под слоем листвы. Стальные зубья с хрустом сомкнулись на голени. Эда упала на колени, пытаясь разжать ржавые капкан,но тут же замерла. Из за деревьев послышался тот самый смех  — тонкий, безумный,смех-Трёхпалого. Мутант не спешил. Он вышел прямо к ним, наклонив голову набок. В его руках был зазубренный нож. С другой стороны, отрезая путь к отступлению, из тени вышел Пилозубый,который  тяжело дышал, будто в предвкушении.Он медленно поднял вверх тяжелый мясницкий нож. Марк, бледный от шока, смотрел, как Трёхпалый приближается к Эде. Мутант протянул свою уродливую руку и коснулся её волос, издавая странный хихикающий звук. В его маленьких глазах не было сострадания. Эда закричала, когда Пилозубый схватил её за джинсовую куртку одной рукой,и легко, словно тряпичную куклу, подняв над землей,бросил головой о камень.Трёхпалый в это время подошел к попавшему в ловушку Марку,и смеясь , начал медленно заносить над ним свой зазубренный нож... Тяжелые ботинки Пилозубого втаптывали  листву вперемешку с кровью, оставляя за собой  след. Он тащил Эду за ноги, словно тушу подстреленного оленя.Девушка почти не сопротивлялась — шок и удар по голове лишили её сил, оставив лишь полуобморочное состояние, в котором реальность смешивалась с кошмаром. Сзади доносились радостные вскрики Трёхпалого. Он с Одноглазым задержался у капкана, заканчивая свою кровавую работу, и теперь догоняли брата , неся в руках «трофеи» — вещи Марка и Эды, а так же таща за собой, уже «готовую» добычу. Жилище братьев показалось из тумана внезапно. Это был старый, перекошенный дом, который когда-то, возможно, принадлежал леснику, но теперь превратился в склеп. Стены были укреплены кусками ржавого железа, а на крыльце висели гирлянды из костей. Внутри пахло старой кровью, и сыростью.Пилозубый затащил Эду в комнату и с глухим стуком бросил её на  пол. — Хе-хе-хе... — Трёхпалый подскочил к ней, присел на корточки и начал осматривать её,качая своей головой в стороны. Его пальцы, грубые и грязные, коснулись её шеи. Эда приоткрыла глаза.В тусклом свете керосиновой лампы она увидела то, что заставило её сердце едва не остановиться. На стенах висели пожелтевшие фотографии людей, чьи лица были вырезаны, а на массивном деревянном столе лежали инструменты, назначение которых было слишком очевидным. Пилозубый отогнал брата грубым толчком плеча. Он взял моток толстой  веревки и начал привязывать руки Эды к ножкам тяжелого стола. Его движения были быстрыми,и уверенными— так фермер связывает скот перед забоем. Она попыталась закричать, но Трёхпалый, который  стоял рядом,подошел ближе и прижал к её губам холодное лезвие ножа. Он смотрел на неё с жутким, животным любопытством. Он не хотел её убивать — по крайней мере, казалось что не сейчас. Одноглазый в это время начал разводить огонь в старой печи, бросая туда вещи Марка. Пламя осветило лица братьев.Они начали переговариваться жестами,и мычанием, изредка указывая на пленницу. Эда не понимала их , но звуки, и взгляды исходящие от них,вызвали еще больший страх.Она смотрела на зазубренный нож в руках Трёхпалово и понимала, что эта ночь в лесах Западной Вирджинии для неё будет полной неизвестности. Эда забилась в угол между тяжелым столом и стеной, насколько позволяли веревки. Каждый раз, когда пол скрипел под весом одного из братьев, она вздрагивала, зажмуриваясь от ужаса. Но если теперь Пилозубый и Одноглазый были заняты разделкой добычи на улице,то Трёхпалый остался в доме. Он не уходил. Он сидел напротив неё на перевернутом ведре, не сводя с неё глаз. Его дыхание было прерывистым, свистящим. В отличие от братьев, в чьих действиях сквозила лишь холодная, мясницкая жестокость, в глазах Трёхпалого горел другой огонь. Его присутствие было невыносимым, давящим. Эда чувствовала его взгляд, обжигающий и пристальный, и холод страха сковывал ее все сильнее. В его нечеловеческом лице мелькало нечто, чего она не видела в других братьях— какая то странная сосредоточенность, искаженное любопытство, которое пугало ее до дрожи. Она понимала, что находится в смертельной опасности, но этот неясный интерес в его глазах добавлял еще один слой ужаса к ее положению. Это было что то новое, нечто, что заставляло ее чувствовать себя еще более уязвимой и безнадежной, чем просто жертва. Братья вошли в комнату, вытирая окровавленные руки об одежду. В их руках был большой разделочный нож и  большая дубина. Одноглазый шагнул к Эде, перехватывая нож поудобнее, чтобы начать их привычный, жестокий ритуал «подготовки» к ужину. Эда забилась в истерике, пытаясь вжаться в стену. Она увидела, как Пилозубый замахнулся дубиной,и зажмурилась, ожидая первого удара. Но удара не последовало. Вместо этого по комнате разнесся резкий ,грубый вой, Трёхпалый, который до этого сидел неподвижно, внезапно вскочил на ноги с невероятной быстротой. Он встал между своими братьями и сжавшейся от страха девушкой. Его лицо исказилось в яростной гримасе. Он оскалил свои неровные зубы и издал  рык, переходящий в шипение, какого братья от него раньше не слышали. Трёхпалый широко расставил руки, закрывая собой Эду, и выставил вперед свой  нож, угрожающе водя им в их сторону. Пилозубый остановился, недоуменно наклонив голову. Он попытался оттолкнуть младшего брата, но Трёхпалый внезапно полоснул ножом по воздуху в паре сантиметров от груди Пилозубого и снова прозвучал в безумном, предупреждающем рыке. Между братьями повисло тяжелое напряжение. Одноглазый недовольно проворчал что-то на их «языке», указывая на Эду как на обычный кусок мяса, который пора «обрабатывать». Но Трёхпалый был непреклонен. Он начал отходить назад к Эде, не сводя яростного взгляда с братьев, и собственническим жестом положил свою уродливую ладонь ей на плечо, сжимая его. В его позе было что то дикое и защитное. Он давал им понять: что это — его. Она не для еды и не для их забав. Пилозубый и Одноглазый переглянулись. В их семье стычки из за добычи случались, но такая одержимость со стороны Трёхпалого была в новинку. Видя, что младший брат готов вцепиться им в глотки, Пилозубый сплюнул на пол и, раздраженно рыкнув, развернулся и вышел из дома. Одноглазый задержался еще на секунду, окинул Эду холодным взглядом и последовал за братом. В комнате снова стало тихо, если не считать хриплого дыхания Трёхпалого. Он медленно повернулся к Эде. Девушка дрожала так сильно, что её зубы стучали. Трёхпалый присел перед ней. Его ярость мгновенно исчезла, сменившись тем самым пугающим, пугающим  интересом. Он протянул руку и аккуратно, почти нежно, провел кончиками своих грубых пальцев по её мокрой от слез щеке, издавая при этом тихий, неприятный  звук. Эда замерла, боясь даже дышать. Сердце колотилось  с такой силой, что ей казалось, будто этот звук заполняет весь дом. «Оно коснулось меня...» — эта мысль пульсировала в голове, перебивая все остальные. Её парализовал не просто страх смерти, а нечто гораздо более глубокое — абсолютное омерзение, смешанное с ледяным ужасом. Когда Пилозубый и Одноглазый были в комнате, всё было понятно: они — мясники, она — жертва. Это была понятная, хоть и страшная участь. Но то, что происходило сейчас, не укладывалось в её сознании. Она чувствовала на своей щеке его пальцы — грубые, шершавые, как наждачная бумага, пахнущие ржавчиной, и старой кровью. Этот «почти нежный» жест был в тысячу раз хуже, чем если бы он её ударил. От его прикосновения по коже пробегала волна тошноты. «Почему он не дал им меня тронуть? Что он задумал?» — Эда смотрела в его глаза, пытаясь найти в них хоть каплю человеческого, но видела лишь пугающее, животное обожание. Она видела, как он смотрел на неё — не как на еду, а как на сокровище, которое он нашел в лесу и теперь ни за что не отпустит. И эта мысль была самой жуткой. Она представила, как её заставляют жить в этом гнилом доме, среди костей и безумия, становясь частью их ужасного мира. «Лучше бы они меня убили там, в лесу, вместе с Марком», — промелькнула отчаянная мысль. Трёхпалый снова издал этот странный неприятный звук, и Эду захлестнула новая волна паники. Она поняла, что его «защита» — это не спасение. Это клетка, стены которой гораздо прочнее, чем стены этого дома. Он не просто хотел её, он считал её своей собственностью. Её мысли лихорадочно искали выход. «Если он считает меня своей... может, я смогу этим воспользоваться? Обмануть его? Или это невозможно?» Она смотрела на его изуродованное лицо, на капельку слюны, застывшую в углу его рта, и её охватило полное, беспросветное отчаяние. Она была жива, но этот факт больше не приносил облегчения. Теперь она была смыслом существования для самого опасного существа в этом лесу. Трёхпалый, заметив её дрожь, склонил голову набок, и его лицо исказилось в подобии кривой, пугающей улыбки. Он издал короткий, довольный смешок, похожий на лай, и вдруг отстранился, направляясь к заваленному хламом столу в углу комнаты. Эда осталась сидеть на полу, прижавшись спиной к холодной стене. Тишина хижины давила на уши. С улицы доносились глухие удары и хриплый смех Одноглазого — братья явно были заняты разделкой добычи, и этот звук заставлял Эду зажмуриваться до боли в глазах. Трёхпалый вернулся так же внезапно, как и отошел. В руке он держал старую, пожелтевшую от времени расчёску, на которой запеклись кровавые  пятна, и помятую жестяную банку с какой-то мутной водой. Он снова опустился перед ней на корточки. Его присутствие заполняло всё пространство, лишая её воздуха. Не обращая внимания на то, как Эда инстинктивно отодвинулась , он грубо, но без злобы, схватил её за плечо, притягивая к себе. — Нет…пожалуйста... — прошептала она, её голос сорвался в хрип. Трёхпалый зашипел, требуя тишины, и вдруг начал расчёсывать её спутанные, пропитанные лесной грязью волосы. Он делал это с пугающим усердием, вырывая клочья и не обращая внимания на её вскрики боли. Для него это была игра, ритуал — он словно пытался «очистить», привести её в тот вид, который казался ему правильным. Закончив, он макнул пальцы в банку с водой и попытался оттереть грязь с её лба. Его дыхание — тяжелое, с металлическим привкусом — обжигало ей кожу.  Внезапно дверь скрипнула. На пороге показался Пилозубый. Его фартук был залит свежей кровью Марка, а в руках он держал тяжёлый тесак. Он бросил жадный, тяжелый взгляд на Эду, а затем что-то рыкнул брату, указывая на неё. Конфликт между ними не был исчерпан — Пилозубый не понимал, зачем оставлять живым то, что должно быть съедено. Трёхпалый мгновенно преобразился. Он вскочил на ноги, заслоняя Эду собой, и его горло выдало низкое, предупреждающее рычание. Он оскалил свои жёлтые, кривые зубы, и в его глазах вспыхнула такая ярость, что даже массивный Пилозубый на секунду отступил. Эда поняла: её жизнь сейчас висит на волоске, который держит в руках этот безумный мутант. «Если я не выберусь сейчас,я никогда отсюда не выйду», — мелькнула в голове отчаянная мысль. Она покосилась на окно, заколоченное досками, и на нож, который оставили  на краю стола. Пилозубый не сводил с Эды глаз, его ноздри раздувались, улавливая запах её страха. Он сделал шаг вперёд, игнорируя предупреждающее рычание брата, и бросил в стену окровавленный нож. Глухой удар отозвался в теле Эды дрожью.  Пилозубый издал несколько коротких, резких вздохов , а затем указал взглядом  в сторону разделочной доски . Смысл был ясен без слов: мясо должно быть на столе.  Трёхпалый в ответ лишь сильнее оскалился. Он выставил перед собой изуродованную руку, загораживая Эду, и начал бить себя кулаком по груди.  Пока братья сцепились в безмолвном, но яростном противостоянии, Эда начала медленно, сантиметр за сантиметром, смещаться в сторону. Её пальцы коснулись ножки стола. Нож, оставленный Пилозубым, лежал прямо над её головой. Если она встанет — её заметят. Если останется на месте — станет ужином.  В этот момент Трёхпалый, защищая своё право на «игрушку», резко толкнул брата в грудь. Пилозубый взревел — это был тяжелый, хриплый звук, лишенный всего человеческого. В тесной хижине завязалась потасовка. Они сцепились, сбивая по пути старые вёдра и хлам. Грохот заполнил комнату.  В дом зашел Одноглазый, и начал швырять их из стороны в сторону ,пытаясь разнять. Это был её единственный шанс.  Преодолевая резкую боль в затекших ногах и руках,Эда дернула стол несколько раз, чтобы нож упал.Когда наконец он свалился с края стола,она смогла перехватить его,и перерезать веревки.Окно было забито старыми досками, но между ними виднелись широкие щели.  Она ударила по доске рукояткой ножа, надеясь выбить гнилое дерево. С первого раза ничего не вышло — дерево лишь жалобно скрипнуло.  Сзади раздался глухой удар — кто то из братьев приложил другого об стену. Эда обернулась на мгновение и похолодела. Пилозубый отшвырнул Трёхпалого в сторону, и тот, ударившись о стену, на секунды обмяк.Теперь окровавленный монстр смотрел прямо на неё. Он не кричал, он лишь тяжело, и злобно стонал ,  этот звук был страшнее любых угроз.  Он двинулся к ней, перешагивая через обломки мебели. Эда с размаху вонзила лезвие ножа в щель между досками и нажала всем весом, используя его как рычаг. Гнилое дерево с треском поддалось, одна из досок вылетела наружу, впуская в душную комнату запах леса и  прохлады.Увидев её,он сначала не бросился за ней,он издал пугающий , скулящий звук, протягивая к ней руку, словно призывая вернуться к «игре».В его глазах мелькнуло нечто, похожее на растерянность.  Но Эда уже не смотрела. Она втиснулась в узкий проем, чувствуя, как острые щепки раздирают кожу на плечах. Сзади послышался топот тяжелых шагов и яростный, клокочущий рык Пилозубого, и Одноглазого , которые осознали,что добыча уходит.  Она выпала из окна на влажную землю, больно ударившись локтем, и, не разбирая дороги, бросилась в лесную чащу. Позади, из окон хижины, вырывался хаотичный шум: яростное рычание одного брата и протяжный, тоскливый вой другого. Лес, казавшийся раньше враждебным, теперь был её единственным союзником.  Эда бежала, прижимая нож к груди, зная одно: Трёхпалый не просто хотел её съесть. Для него она стала чем-то вроде любимой вещи, и теперь он пойдет по следу как за раненным зверем. Эда бежала, не чувствуя ног, проламываясь сквозь колючий кустарник. Сердце колотилось в самом горле, заглушая звуки леса, но вдруг сквозь этот гул прорвался иной звук — быстрый, ритмичный топот и хруст веток прямо за спиной. Трёхпалый не бежал как человек, он нёсся почти на четвереньках, припадая к земле, невероятно быстро и бесшумно. Она не успела даже обернуться. Что-то тяжелое и острое вонзилось ей в ногу. Эда вскрикнула, когда Трёхпалый, настигнув её в прыжке, зацепил её ногу своим ножом.Боль обожгла ногу, мышцу свело судорогой, и она кубарем покатилась по мокрой листве. «Всё... это конец», — мелькнуло в голове, когда его тень накрыла её. Трёхпалый навис над ней, тяжело дыша. Из его горла вырывалось низкое, вибрирующее рычание, но в нём не было торжества охотника. Он выглядел почти обиженным. Он схватил её за раненую ногу — грубо, заставляя Эду взвыть от боли,  и просто потащил назад к хижине по земле, словно тушу убитого зверя. Когда её снова затащили в ту же комнату, Пилозубого и Одноглазого там уже не было — лишь из глубины дома доносились их тяжелые шаги. Трёхпалый швырнул Эду на её прежнее место у стены. Она прижала ладонь к ране на ноге, чувствуя, как горячая кровь просачивается сквозь пальцы. «Он не убил меня сразу, — думала она, глядя на него сквозь пелену слез. — Зачем? Чтобы я смотрела, как меня будут есть? Или чтобы я мучилась?» Но мутант занялся странным делом. Он подошел к кастрюле, стоявшему на печи, и зачерпнул оттуда ржавой миской какую-то серую, густую жижу. Вернувшись, он опустился на корточки перед Эдой и ткнул миской ей в лицо. В нос ударил резкий, тошнотворный запах застарелого жира и вареного мяса непонятного происхождения. — М-м-м! — Трёхпалый издал настойчивый звук, кивая на миску. Он пристально следил за её реакцией. Он зачерпнул жижу  пальцем и попытался запихнуть её Эде в рот. Она плотно сжала губы, отворачиваясь. Внутренности сворачивало от ужаса…она понимала, чей это мог быть бульон. Марк... или кто-то другой, кто не смог убежать… «Он кормит меня, как скотину перед забоем, — билась в голове истерическая мысль. Он хочет, чтобы я ела это, чтобы я стала такой же, как они. Чтобы во мне не осталось ничего человеческого». Трёхпалый, видя её сопротивление, зарычал тише, почти жалобно, и вдруг с силой надавил ей на челюсти, заставляя открыть рот. — Нет! Пожалуйста! — захлебывалась она,  Для него это было актом заботы. В его извращенном понимании мира он «спас» её от братьев ,а теперь давал самое ценное — еду. Он хотел, чтобы его живая собственность не ослабла. Эда смотрела в его безумные глаза ,и видела в нём пугающую преданность. Это было страшнее ненависти. Пилозубый и Одноглазый хотели её плоти, но Трёхпалый хотел её саму, её присутствия в этом аду. Она поняла, что теперь она заперта не только в хижине, но и в его больной привязанности, из которой нет выхода. Сдаться и съесть это значило признать своё поражение и стать частью их кошмарного быта. Трёхпалый, заметив, что Эда затихла и больше не сопротивляется еде, отставил миску в сторону. Его внимание переключилось на окровавленную штанину её джинсов. Он издал негромкий звук, и потянулся к ране. Эда вздрогнула и попыталась отползти, но он стальной хваткой сжал её ногу. Его грязные, кровавые пальцы с неожиданной осторожностью начали разрывать ткань вокруг пореза. Он склонил голову, разглядывая рану, которую сам же нанес, и на его лице мелькнуло что-то похожее на вину. Он начал облизывать свои пальцы, и попытался протереть ими края раны, словно это могло помочь. «О чём думает это чудовище!?— пульсировала мысль в голове Эды. — Ранил, чтобы не убежала, а теперь "лечит", чтобы не сдохла». Её взгляд невольно метнулся мимо мутанта, в сторону приоткрытой двери в соседнюю комнату. Там, в тусклом свете,она увидела то, что заставило её сердце на мгновение остановиться. На  столе, залитой кровью , лежало нечто, что ещё недавно было Марком. Узнать его было почти невозможно, если бы не обрывок его знакомой куртки, брошенный на пол в углу, и кроссовка, всё ещё надетая на бледную, отделённую от тела ногу. Одноглазый стоял спиной к ней, и ритмичный хруст костей, который она слышала раньше, теперь обрёл своё ужасающее визуальное воплощение. Тошнота подступила к горлу, превращаясь в обжигающую ярость. Страх, который парализовал её всё это время, вдруг сгорел, оставив после себя только дикое, первобытное желание причинить боль в ответ. Трёхпалый в этот момент как раз закончил осматривать её ногу и, довольный собой, поднял на неё взгляд, будто бы ожидая благодарности.Он потянулся своей уродливой рукой, чтобы снова погладить её по волосам. — Тварь... — выдохнула Эда сквозь зубы. Когда его ладонь коснулась её головы, она не зажмурилась. Она вложила всю свою ненависть и остатки сил в один удар. Сжав кулак, Эда с размаху ударила его по уродливому лицу . Трёхпалый даже не шелохнулся. Когда нё кулак  с глухим стуком врезался ему в лицо, он лишь слегка качнул головой, словно от назойливого насекомого. Его взгляд зафиксировался на ней с леденящим душу спокойствием. Удар, в который она вложила всё отчаяние, не причинил ему боли. В комнате повисла тяжелая, густая тишина. Трёхпалый медленно убрал руку от её волос и выпрямился. В его взгляде больше не было той пугающей «заботы» или желания играть. Было лишь холодное понимание: вещь сломалась.  Его реакция была мгновенной и механической. Без злости,и гнева, он нанес ответный удар. Тяжелая, костлявая ладонь  врезалась Эде в челюсть. Её Голова дернулась в сторону, и она рухнула на пол, чувствуя, как во рту мгновенно разливается металлический вкус крови. Удар был такой силы, что в ушах зазвенело, а стены хижины поплыли, превращаясь в грязные серые пятна. «Он не злится, — вспыхнула в её затуманенном сознании страшная мысль. — Он просто... ставит меня на место». Придавив её плечо к полу своим весом, лишая возможности пошевелиться,он просто взял миску с серой жижей и, грубо зажав ей нос, стал дожидаться, пока она откроет рот, чтобы вдохнуть воздух. Эда лежала, парализованная болью и бессилием, краем глаза видя, как в дверном проеме замер Одноглазый с окровавленным тесаком. Трёхпалый коротко, отрывисто рыкнул брату, даже не оборачиваясь. Этот звук означал: «Отойди. Моё. Я сам её приручу». Эда смотрела в потолок, по которому ползали  мухи, и чувствовала, как вместе с кровью из неё вытекает последняя надежда. Она поняла, что для Трёхпалого её сопротивление — это не повод для убийства, а лишь часть процесса «дрессировки». И это было в сотни раз хуже смерти Когда с принудительной трапезой было покончено, Трёхпалый поднялся на ноги. Гнев в его глазах угас, сменившись тяжёлой, сонной угрюмостью. День охоты и разделки добычи подходил к концу, и дом погружался в вязкую, пугающую полутьму. Трёхпалый вытащил из-под стола моток старой, замасленной верёвки, от которой несло мазутом и гнилью. Грубо подтянув Эду,он принялся обматывать её запястья. На этот раз он не проявлял никакой осторожности: верёвка впивалась в кожу, перетягивая кисти до онемения. Он завязал узлы с такой силой, что она невольно вскрикнула, но мутант лишь низко рыкнул, осаживая её. Закончив с руками, он туго обмотал её щиколотки, привязав их к корявой ножке тяжелого стола. Теперь она не могла даже вытянуть ноги. Она была распята между полом и мебелью, превращённая в неподвижный узел плоти. Пилозубый и Одноглазый, закончив свои дела в соседней комнате, повалились спать на кучи грязного тряпья.Хижину наполнил их тяжелый,  храп. Трёхпалый же устроился прямо у ног Эды,  как верный и одновременно жуткий страж. Прежде чем закрыть глаз, он положил свою тяжелую ладонь ей на колено, как бы жестом обозначая свою власть. В хижине воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском догорающей свечи и хрипами спящих братьев. «Я не выйду отсюда, — пульсировала в голове Эды единственная мысль. — Они спят так спокойно, словно ничего не произошло. Словно Марк не лежит в соседней комнате по частям». Она попыталась шевельнуть пальцами рук, но они уже начали опухать, превращаясь в чужие, безжизненные предметы. Боль в челюсти после удара Трёхпалого стала тупой и ноющей, каждый вдох отдавался пульсацией в висках. «Он не просто держит меня в плену. Он встраивает меня в свою жизнь. Завтра он снова будет пытаться кормить тем, что осталось от моего друга... И самое страшное — со временем я перестану бороться. Моё тело привыкнет к боли, мой нос — к этому запаху...» Она посмотрела на Трёхпалого. Его лицо во сне казалось почти человеческим, если не считать шрамов и уродства, и это пугало её больше всего. Эта искаженная, извращенная потребность в близости была для неё смертнее, чем тесак Пилозубого. «Если я не умру в ближайшие дни, я стану такой же, как они. Тихим зверем в углу, который ждет своей порции варева». Слезы бессилия покатились по её щекам, смешиваясь с запекшейся кровью, но она не могла даже вытереть их. Эда закрыла глаза, мечтая только об одном: чтобы утро никогда не наступило.