False Gods

«...возлюбил проклятие, – оно и придет на него; не восхотел благословения, – оно и удалится от него.»

– Пс 109:17

      Похороны учительницы, которую, как было выяснено, звали Ким Сонён, назначают на третий день после ее смерти. Народу в траурном зале при больнице собирается прилично: родственники, близкие подруги, знакомые прихожане церкви, которую посещает семья покойной, коллеги, даже сердобольные родители отдельных учеников, у которых она преподавала. Шелестя полами белоснежных ханбоков, они собираются у закрытого гроба, совсем простенького, из дешевой древесины, что стоит пред невысоким алтарем с фотографией миловидной девушки в окружении пышных розовых кустов и записками с благодарностями за доброту и внимание, которые передали дети из школы. Священник, мужчина преклонного возраста с твердым голосом и изборозжденным глубокими морщинами лицом, обводит присутствующих серьезным, испытующим взглядом, словно ищет среди них виновного. Молебен особого впечатления на Чанбина не производит: ни к чему думать о благоденствии души в Царстве Небесном, если она еще могла принести пользу здесь. Смерть есть не конец, но начало нового пути, говорит пресвитер, однако пустота речей его трагическую утрату не восполнит, не вернет совсем молодую, не успевшую толком узнать мир Ким Сонён ее родителям и младшей сестре, которая заливается слезами громче и горше надоедливых причитаний наемных плакальщиц, коих, однако, не стали приглашать. Ее рыданиям вторят тихие всхлипы других женщин, прячущих покрасневшие носы за хлопковыми платками. Когда человек, такой хрупкий пред волею судьбы, умирает, те, кто его знал, думают лишь о том, как будут отныне существовать без него, и это куда искреннее, чем неубедительные надежды о процветании по ту сторону завесы.        По окончании заупокойной мессы Чанбин покидает зал, чтобы дать близким попрощаться с усопшей. Он ежится от резкого порыва ледяного ветра, вмиг обуявшего его, и тяжело сглатывает в попытке игнорировать щекочущее горло желание закурить. На похоронах он бывает нечасто – вздумай он провожать в последний путь каждого пьяницу, которых они находят под мостами, времени на работу оставалось бы ничтожно мало. К тому же процесс этот не из приятных, и без надобности разъезжать по моргам незачем. Вскоре следом за ним на улицу выходит бледнолицая девушка с припухшими глазами – подруга, как он успел узнать из перешептываний перед началом церемонии. Она приглаживает смоляные волосы, завязанные в идеальный, строгий низкий пучок, судорожно выдыхает густое облачко пара и, только сейчас заметив его, сдержанно, с некоторой опаской, но неоспоримым достоинством кланяется. Он кивает в ответ и, помявшись немного, решается заговорить.        – Понимаю, сейчас не самое подходящее время для вопросов, – начинает он неспешно, тщательно подбирая каждое слово, и достает из кармана штанов удостоверение, – но, госпожа, есть вещи о Вашей подруге, которые обсудить все же стоит.       – Я слушаю, – отвечает девушка хрипловатым голосом, мельком взглянув на бумаги.       – Лейтенант Со Чанбин. Я занимаюсь поимкой убийцы Ким Сонён и хочу знать: были ли у нее недоброжелатели, о которых она, возможно, Вам рассказывала?       – Человека отзывчивее в моем окружении никогда не было, – покачав головой, она даже не дрогнет под новым порывом разбушевавшегося ветра, колющего насыщенным ароматом соли. Шторм приближается, с неудовольствием отмечает про себя Чанбин. По крайней мере о подруге своей эта особа уже говорит в прошедшем времени, значит к преждевременной кончине Ким Сонён она привыкла довольно быстро. Не каждый похвастается подобной выдержкой. – Даже не представляю кому она могла настолько не понравиться. От нее слова плохого никто не слышал. Сонён и учеников своих любила, и в церковь ходила каждый день, и усердно молилась, и исповедовалась…       – Может, было в ней что-то еще, помимо верности Церкви? – спрашивает он как можно мягче, хотя все естество так и тянет пренебрежительно фыркнуть. Посещение месс не делает человека a priori хорошим, но Пусан, этот несчастный город, напоминающий одинокого раненого зверя, издавна славится своими нищими и фанатиками, которые с ним точно не согласятся. В тяжелую пору даже радикалам хочется покоя, но наступят ли когда-нибудь такие времена здесь, в этом удаленном от центра уголке?       – Она была примерной христианкой, это весомый показатель, – девушка хмурится, все же уловив снисходительность в его тоне, – но, видимо, Вы веры нашей не разделяете.        – Мои религиозные воззрения не имеют никакого значения, – натянуто улыбается Чанбин, – в отличие от людей, с которыми контактировала госпожа Ким.        – Если кто-то и желал ей зла, мне об этом ничего не известно, – помедлив, молвит она и задерживает на нем взгляд, полный ненавистного ему сочувствия, неуместного и отчасти высокомерного, какое присуще многим верующим, возомнившим себя лучше других из-за одной лишь убежденности, что именно им будет даровано спасение. – Возможно, Господь когда-то обидел Вас, офицер, но будьте уверены, что Он всегда выслушает тех, кто найдет в себе благоразумие и вернется к Нему.       – Какую церковь она посещала? – обрывает ее он, выдыхая горячий пар, что влажно оседает на приподнятом воротнике куртки.        – Ту, что в Мёнджане.       Чанбин успевает только коротко кивнуть, как дверь позади них вновь распахивается и наружу высыпают родственники. Господин Ким, заливаясь крупными слезами, какие редко встретишь у мужчин, несет гроб, в котором покоится его дочь, вместе с остальными скорбящими. Ноги его заметно дрожат, и на мгновение кажется, что сейчас он споткнется и завалится на землю, но с глубоким вздохом он высоко поднимает голову, сохраняя остатки достоинства даже в такой момент. Подруга Ким Сонён бросает на Чанбина последний острый взгляд и присоединяется к госпоже Ким и ее хнычущей младшей дочери. Он провожает процессию, медленно продвигающуюся к уже ожидающему катафалку, что отвезет тело юной погибшей в последнее место назначения, муниципальный крематорий. Там его присутствие вряд ли понадобится, да и все, что мог, он уже узнал.        Выбравшись на широкий бульвар, неопрятно очищенный от надоевшего снега, он ведет автомобиль мимо рынка. Горожане снуют меж накрытыми брезентом палатками, где торговцы превосходят самих себя, напрягая голосовые связки и перекрикивая друг друга в надежде привлечь как можно больше покупателей. Мальчишка любопытно озирается по сторонам, округлив свои и без того по-детски большие глаза, и отпускает руку матери, слишком занятой разглядыванием свиных вырезок, чтобы заметить, как ее отпрыск отходит все дальше, в плотную толпу, за жалобно повесившей уши бездомной собакой. Он случайно задевает плечом сгорбившуюся над лотком подсохших куриных лапок старуху, и та, схватив его за ухо, разражается возмущенной руганью, которую с расстояния не услышать, но в красочности которой можно не сомневаться. Их с явным недовольством на осунувшемся лице обгоняет молодая женщина: подобрав длинные юбки, она брезгливо хмурится при виде поджавшей хвост бродяги и открывает рот, чтобы прикрикнуть на нее.        У здания мэрии, удивляющего своей напыщенной, но скучной монументальностью, внимание Чанбина привлекает мужчина, который, несмотря на жуткий холод, стоит без верхней одежды, в одном свитере с торчащими со всех сторон нитками, настолько истончившемся, что глупо надеяться, будто тряпье хоть немного согреет озябшее тело. Забравшись на пустой гниющий ящик, незнакомец размахивает толстой книгой, в чьей обложке из черной кожи и с позолоченным крестом на ней угадывается Библия, и что-то вещает прохожим, быстро склоняющим головы и отводящим глаза. Должно быть, очередной бредящий проповедник, призывающий всех готовиться к наступлению конца света. Слишком смело, если не сказать безрассудно, вознамерился он буйствовать в самом центре Пусана, у правительственного штаба, где его без труда поймают и отправят за решетку. Чанбин опускает стекло окна с пассажирской стороны, и до него доносится зычный, грудной голос странного мужчины:       – Так и знайте: потухнет Солнце, истечет кровью Луна, планета сгорит от метеоритного дождя! А мы сами покроемся нарывами и перебьем друг друга в горячих припадках, если кожа не слезет с нас раньше! Все предсказано уже давно, пришло время возмездия, – призывает он. – Опомнитесь и обратитесь к Богу, и тогда Он одарит вас спасительной милостью, не то окажетесь в аду!        – Проклятые фанатики-пустомели, – бормочет Чанбин и закрывает окно, прежде чем вдавить педаль газа в пол под загоревшийся зеленым сигнал светофора.       Он съезжает с главной дороги и пробирается вдоль задрипанных магазинчиков и узких, как гробы, домиков со сдающимися квартирами, мимо полупустого ресторана, в подвале которого, насколько ему известно, работает казино. Сколько бы ни ратовал он за закрытие заведения, поощряющего запрещенную деятельность, все без толку – невозможно что-то доказать тем коллегам, кто грешит тягой к азартным играм не меньше заядлых картежников. Шпиль «Санктуария» знакомо виднеется над зданиями, разрезает безжизненный небосклон, подобно разящему копью. Чанбин останавливает машину на противоположной стороне улицы и заглушает двигатель, потирает сухие глаза. Торчать ему здесь до самого закрытия, как поступает он уже второй день подряд, практически полностью лишая себя сна. Чтобы скоротать время до открытия, он обводит взглядом фасад – слишком безупречный, без единой трещины и скола, стоит клуб гордо, словно неподвластный времени, затронувшему соседние дома с облупившейся краской и старыми рамами на мутных окнах. Даже воздух вокруг него гуще, едва заметно подрагивает, и чудится, будто сквозь запертые двери сочится металлический запах, смешанный с чем-то сладким, что вертится на языке навязчивым, но неуловимым воспоминанием. Быть может, все дело в недосыпе и простой скуке.       К вечеру заведение просыпается, и, хотя не все клиенты возжелали возвращаться сюда после прогремевшего на всю страну убийства Кун Чунхо, сотрудники исправно выходят на работу. Кён прибывает одной из первых в сопровождении Мо, с кем она позднее выбирается покурить. Причина почему они пренебрегают служебным входом в отличие от того же Квона, который, как и всегда, припозднившись, протиснулся в тесный переулок меж зданиями, а не вошел через главные двери, Чанбину неясна. Остается надеяться, что они не ошиваются здесь нарочно, потому что заметили его присутствие. По крайней мере на его глазах они ни с кем, помимо друга друга, не общаются, да и Хан Джисона, этого вездесущего журналиста, он, к своему счастью, не наблюдает, пусть и не без крошечного сожаления – все-таки поймать его и лично устроить выволочку Чанбин поставил своей целью сразу же, как только прочел ту поганую статейку в «Джунан ильбо».        Он приглушенно цокает, стоит у массивных дверей остановиться дорогому автомобилю, из которого неспешно выплывает один из заместителей министра труда, лицо коего Чанбин не раз видел в газетах. Что может быть лучше, чем высокопоставленный человек, который прибыл из столицы не столько для того, чтобы позаботиться об улучшении условий для загибающихся от невыносимого бремени рабочих верфи, сколько с целью пропустить по стаканчику и поразвлечься с женщинами? Вероятно, только сеульский чиновник из налоговой, прибывший следом. На его благонадежность полагаться так же бессмысленно – он скорее потратит все полученные с поборов населения деньги, чем озаботится деятельностью заведения, возле которого иному человеку, не отягощенному лоском роскоши туалета и жилья, даже стоять стыдно. В мраморных коридорах дворцов власти всегда звучит особая музыка: ответственные за процветание государства, облаченные в элегантные костюмы и окруженные символами статуса, все чаще превращают служение в спектакль, где главная роль отведена не благу общества, но собственному удовольствию. Их жизнь напоминает бесконечный праздник: фуршеты, закрытые клубы, заграничные поездки, где под видом рабочих визитов скрываются земные наслаждения в лучших традициях Босха. В этих декорациях так просто забыть, что власть есть не привилегия, а обязанность, весомый груз ответственности, который на практике часто заменяется легкостью безнаказанности. Те, кто призван разбираться с проблемами, находятся от них дальше всех, потому решения их нередко лишены понимания и, следовательно, поддержки большинства, которую, однако, это самое большинство все же обязано оказывать, дабы не погибнуть от репрессий. Порочный круг, сломать который практически невозможно.       Ничем примечательным одно из самых незаурядных зданий города сегодня не отличается. Даже подвыпившие клиенты не выходят помочиться на тротуар, справляя свои дела в уборной. Только низкие облака, сероватые на угольной глади над головой, извиваются, как ядовитый туман, оседающий в легких и скручивающий их, подобно сигаретным смолам. Как только предрассветная дымка разбавляет почти осязаемую мглу ночного небосвода, Чанбин, едва различающий что-то перед собой из-за тяжести, навалившейся на ноющие веки, покидает улицу с громким, протяжным вздохом. Снова неудача.        Когда Сынмин предлагает обратиться к тому, кто умеет отличать зяблика от воробья, Чанбин думает, что он окончательно спятил, как те безумцы, что порой попадаются на перекрестках и в парках. Коллега умеет нести околесицу с предельно серьезным выражением лица – в этом он похож на Минхо, как бы ни отрицал очевидного. Однако тот упорно стоит на своем, и Чанбин, спавший от силы часа три, только смеряет его недоверчивым взглядом.        – Раз тебе неймется и хочется узнать что-то о птицах, просто выйди на улицу или открой справочник, – говорит он и запихивает в рот остатки омука на деревянной шпажке.        – По-твоему, просиживать штаны у «Санктуария» в ожидании, что кто-то даст ответ, эффективнее? – дерзит Сынмин под аккомпанемент бульканья рыбного бульона, коим Чанбин запивает завтрак. – Если мы хотим сдвинуться с мертвой точки, нужно смотреть на дело шире. Не просто так убийца фарширует жертв перьями. Как по мне, он пытается что-то донести, и подсказка может крыться в том, какие виды он ловит для своего представления и где находит их. Сомневаюсь, что это случайность. Поймем его логику, отыщем и его самого.        – Скажи еще, что у тебя есть на примете великий знаток пернатых, – ворчит он, с нежеланием соглашаясь с аргументами коллеги. Вслух он этого не признает.        – Есть, – самодовольно кивает Сынмин и бессовестно крадет у него последнюю шпажку с нанизанным на нее омуком. Чанбин едва держится, чтобы не выхватить ее и проткнуть ею чужой глаз. – На кафедре биологических наук Пусанского национального университета работает ассистент, специализирующийся в орнитологии. Насколько мне известно, даже докторскую он будет защищать по этому направлению.        – Имя?       – Хван Хёнджин.       Массивные прямоугольные корпуса университета с длинными рядами окон, которые в пасмурные дни кажутся почти черными, раскинулись у подножия Кымджонсана. За сорок лет с момента основания учебного заведения тонкие трещины исполосовали строгие бетонные стены, кое-где потемневшие от проливных дождей и порывов влажных ветров, дующих с моря. К нему ведет аллея с высаженными по бокам деревьями, чьи голые ветви каллиграфически вычерчены на фоне светло-серого неба. По широкой, выложенной плиткой площади перед главным входом бродят группки студентов, шепчутся тихо, поглядывая на офицеров. Чанбин не слышит их, но представить предмет их разговоров несложно, да и Сынмин, который может похвастаться отменным слухом, как у охотничьего пса, хмурится достаточно красноречиво, чтобы понять, что блюстителей правопорядка нынешняя молодежь, слишком взвинченная экономическим положением в стране, не так уж рада видеть.        Внутри корпус встречает прохладой, эхом узких коридоров и слабым топотом ботинок по стертому линолеуму. Голоса преподавателей и скрип мела по доскам доносятся из приоткрытых дверей, но остановиться, чтобы послушать лекцию, времени не хватает. Сухой, застоявшийся воздух на кафедре пахнет старыми книгами, которыми плотно заставлены стеллажи вдоль окрашенных в мутный желтоватый цвет стен. Полки занимают корейские издания вперемешку с английскими и японскими; у некоторых из них корешки настолько потрепались, что обложки ради сохранения жалких остатков клея перевязаны нитками. Между ними стоят аккуратно подписанные стеклянные контейнеры с образцами по меньшей мере десятилетней давности – муляжи яиц, выложенные в мягких гнездах из ваты, хрупкие, почти прозрачные и, что наиболее вероятно, настоящие черепа. Рядом с входной дверью висит карта Корейского полуострова, проколотая красными и синими булавками, о назначении которых Чанбин, несведущий в орнитологии, может только догадываться, как и о видах птиц, чьи припорошенные толстым слоем пыли чучела он замечает на невысоких шкафчиках с выдвижными картотечными ящиками, где тушью выведены латинские буквы. Поверхность комодов, кажется, не протирали со времен войны 25 июня; подоконники ломятся от стопок пожухлых листов, скомканными бумагами засыпаны и весь пол под ними, и резиновые сапоги, посеревшие от времени и приставшей к ним морской соли.       Чанбин переглядывается со скептично приподнявшим бровь Сынмином, прежде чем сделать шаг вперед, по бумажным сугробам, к столу, покрытому темным лаком, стершимся на углах до серого дерева. Среди стопок журналов с иностранными названиями, стеклянных банок с узорчатыми перьями, используемыми явно не для письма, и луп разного размера особым экспонатом выделяется юноша, восседающий на поскрипывающем стуле. Узловатыми пальцами, вымазанными чернилами, держит он ручку, которой выводит последнюю строчку в пухлом блокноте, исписанном вдоль и поперек, и переворачивает страницу, не поднимая головы на вошедших посетителей. Локтем едва задевает затерявшийся в ворохе аналитических справок, отпечатанных на машинке лекций и эскизов птиц штангенциркуль, но, увлеченный, не торопится убрать его, как и смахнуть упавшие на лоб длинные пряди, что выбились из небрежного хвоста. Чанбин прочищает горло, чтобы привлечь его внимание, и хмурится, когда тот не реагирует.       – Господин Хван Хёнджин? – зовет он, крепче сжав в руке удостоверение, и только тогда юноша отрывается от своих записей, пусть и делает это с явной неохотой. – Лейтенант Со и сержант Ким, детективное подразделение регионального отделения полиции. Мне сказали, что Вы разбираетесь в птицах.       – Лучше, чем в людях, – Хёнджин вежливо улыбается и неспешно переводит внимательный взгляд с него на Сынмина, затем обратно.       – Мы не отнимем у Вас много времени, – Сынмин кладет на край стола, не занятый бумагами, запакованные в прозрачные пакеты перья, которыми были усеяны руки жертв. Он при самом Чанбине отбирал наименее замаранные кровью улики, но даже на этих сохранились высохшие бурые пятна, напоминающие о зверствах, омрачивших последние недели. – Сможете определить кому они принадлежали?       – Маховые перья corvus macrorhynchos mandshuricus, или большеклювой вороны, – тянет ассистент, четко проговаривая названия на латыни, и задумчиво вертит первый образец, найденный в теле Кун Чунхо, в руках. – Конкретно этот подвид довольно распространен на материке, от юго-востока Советского Союза до северо-востока Китая. У нас тоже водится.       – Значит, все-таки ворона, – кивает он, не скрывая удовлетворения от того, что снова оказался прав. – Часто ее в городах можно встретить?       – К людям она относится осторожно, – отвечает Хёнджин, поднимая пакет над головой, чтобы неяркий свет люстры падал на перо под более удобным для рассмотрения углом, – в отличие от подвида, что населяет острова Японии, где местных жителей полчища врановых стай на свалках мало устраивают… Кстати, голос этих птиц напоминает corvus splendens, блестящую ворону, поскольку они ближе всего по родству, но у большеклювой он глубже, более резонансный.        Чанбин, не впечатленный беседой о пернатых, которые своим ужасным карканьем могут посоревноваться разве что с визжащими чайками, отходит к шкафам, где, сбившись в кучу, восседают книжные вороны, потрепанные и пыльные. Пробегает глазами по корешкам, что безрадостной молвой наименований и фамилий авторов словно выносят суровый приговор каждому, кто на них взглянет и впоследствии откроет. Здесь и энциклопедии о птицах шестидесятых годов, и географические атласы, и записки натуралистов, и труды Ямасины и Вон Пёно, Кьеркегора и Пак Кюсю, Шпенглера и Ясперса, и рассказы По, и поэзия Бодлера, Гёте и Юн Донджу, и даже сборники детских сказок и корейских мифов. Чанбин открывает роман Гофмана, который, судя по вычищенной обложке, брали совсем недавно, на странице, помеченной неровным кусочком бумаги вместо закладки, тут же заприметив подчеркнутые карандашом строки: «Любое ограничение свободы, даже с целью предупредить злоупотребление ею, невыносимо, оно подавляет душу, ибо резко противоречит природе человека». Пожалуй, это нагромождение воинственных призывов и бунта на полках, этот праздник кошмаров и головоломок приведет в еще большее уныние любого, кто замучится смотреть на бесконечные чучела и скелеты, выставленные рядом.       – А это больше похоже на columba livia, сизого голубя, только одомашненного, поскольку в диких условиях настолько белого оперения у птиц нет, – продолжает орнитолог, пристально осмотрев вторую упаковку с некогда светлой красотой, обрамлявшей крылья несчастного животного. – Таких разводят для разных целей, но чаще они выполняют декоративную функцию, например, на важных мероприятиях.       – Виды как-то взаимодействуют? – спрашивает Сынмин ровно, принимая из его ладоней улики.       – Вороны отличаются высокими интеллектуальными способностями, которые помогают им находить неограниченное количество способов добычи пищи. В период размножения они склонны к хищничеству и разоряют чужие гнезда… порой и на детенышей оленей нападают, – Хёнджин вдруг замолкает, словно нарочно выдерживая драматичную паузу, как актер театра, готовящийся отыграть свою лучшую сцену. Чанбин считает секунды, когда сможет выйти из этого неуютного, провонявшего сочащейся сквозь стены сыростью кабинета. Зачем он послушал Сынмина? Только зря время теряют. – Известны случаи, когда большеклювые вороны преследовали голубей.        – Все это, конечно, безумно интересно, господин Хван… – начинает он.        – Прошу меня простить, офицеры, за то, что, возможно, превышаю лимит оказанного мне доверия… – перебивает его ассистент хриплым, но достаточно изящным голосом, смотрит на него исподлобья, и Чанбину стоит немалых усилий выдержать этот пронзительный, яростно горящий взгляд темных, глубоких глаз, неприятно щиплющий в груди, будто подобравшись к самой душе, – но… не знаю, как вы, а я привык смотреть не столько на физические характеристики, сколько на значение, которое птицы играют в нашей культуре. Это очень интересно, если совместить с научными данными. Так, ворон является не только предвестником смерти, но и символом грядущих перемен, а голубка ассоциируется с жертвой, поэтому…       – Довольно с нас этого.        – Не верите в символизм, лейтенант Со?       – Больше нет, – отрезает он сухо и кивает Сынмину, скрестившему руки с зажатыми в них образцами на груди.        – Жаль, что Вы слишком быстро делаете выводы, – Хёнджин неловко ведет плечом и, облизнув свои пухлые губы, еще раз взирает каждому из них в лицо. Резкой дрожи, жутким холодом пробежавшей по спине, Чанбин сдержать не может. – Следует быть внимательным к тому, что Вас окружает. Кто знает что скрывается под личиной безобидного пса или спящего змея.       На улице снова подмораживает, и настроение Чанбина, и так не особо приподнятое, падает еще ниже, когда холод беспощадно колет согретые в стенах университета пальцы и щеки. Согбенные надвигающимся штормом деревья перед корпусами словно кланяются громаде горной вершины, безмолвно взирающей на раскинувшийся под ней безрадостный Пусан, трепещущий от ожидания очередной бури, что накроет его с минуты на минуту. Слишком много осадков за последнее время, совсем не вовремя. Ледяная капля вдруг ползет по лицу Чанбина, за ней вторая, третья. К моменту, когда он и Сынмин добираются вдоль длинной ухоженной аллеи к машине, разражается настоящий ливень, и с промокших макушек вода хлещет в глаза и за вороты курток. Коллега трясет головой, разбрызгивая влагу по салону, потому Чанбин слегка дергает его за ухо, но наглец только довольно улыбается.        – Почему не дослушал господина Хвана? – спрашивает он уже серьезнее, взъерошив прежде идеально уложенные волосы.        – Неужели и ты в эту чушь веришь? – огрызается Чанбин и крепко сжимает руль обеими руками, на миг позволив себе представить на его месте шею Мун Йонсу, или Хван Хёнджина, или Хан Джисона – кого угодно, кто будоражит плавное течение его жизни и подбрасывает, как тяжелые камни, одну неожиданность за другой.        – Просто стараюсь мыслить как убийца, – Сынмин пожимает плечами и, впершись затылком в подголовник сидения, устремляет спокойный взгляд вдаль, на утонувшие в белесой дымке холмы. – Тебе бы тоже не помешало так делать. Что ж, у нас есть несколько зацепок: этот человек хорошо разбирается в анатомии и орнитологии и, скорее всего, в обоих случаях задействовал определенный символизм. Кун Чунхо был перевязан собственными внутренностями так, чтобы казалось, будто он расправил крылья, то есть усеянные перьями руки.       – Как стремление к свободе? – Чанбин, переборов упрямство, присоединяется к чужим размышлениям. – Или к большей власти. Он ведь из чиновников.       – Возможно. По словам господина Хвана, ворон ассоциируется с переменами, а общественность давно их требует, просто не настолько громко, как наш знакомый незнакомец.       – Как с этим связана Ким Сонён? – он переводит взор на окно, помутневшее от рева неба, проливающего свою печаль необычайно сильным дождем. – Простая учительница, оплот знаний, если так посудить. Как там этот Хван говорил? Необходимая жертва? Давай теперь рубить всех без разбору и оправдывать это каким-то великим планом.        – Поэтому я и говорю тебе мыслить шире, – подначивает Сынмин, едва повысив свой немного гнусавый голос. – Если менять укоренившуюся власть, нужно обратить внимание и на систему образования, которое одним из первых следует заявленной повестке.        – И все же причем тут птицы? Без насилия над животными справиться нельзя было?       – Я похож на прорицателя?       – Ты похож на того, кто утверждает, что мыслит как убийца, а в итоге лишь строит из себя всезнайку, – парирует Чанбин и не скрывает легкого злорадства при виде закатившего глаза коллеги. – Прошвырнемся по всем голубятням города, если тебя так тянет искать во всем мистический подтекст. Расспросим хозяев о количестве особей – вдруг пропал кто? И предлагаю на днях заехать в церковь в Мёнджане. Есть у меня подозрение, что Кун Чунхо и Ким Сонён могут быть связаны не только предположениями о птицах.       Возвращаясь домой, Чанбин проклинает погоду на чем свет стоит. После сегодняшнего ливня и нескончаемых, уже осточертевших холодов утром будет та еще гололедица. Однако волнения об этом можно отложить до следующего дня, ведь единственная его забота в сей миг – горячая ванна и сытный чаджанмён из ресторанчика неподалеку, который держат пожилой господин и его сын, не раз обслуживавшие Чанбина в поздний час. Довольно милые люди, охочие до не слишком скандальных сплетен и ничего не значащих, но приятных разговоров, на которые он иногда не скупится. Может, стоит однажды сводить туда Сынмина и Минхо, если только эти двое не найдут повод для споров, едва ли прикрывающих их взаимный извращенный интерес к выуживанию безраздельного внимания друг у друга. Впрочем, пусть развлекаются как хотят, лишь бы его не трогали – объединяться и выносить ему мозг они любят не меньше.        Внезапное копошение сбоку обрывает симфонию теплых воспоминаний, и он останавливается, едва слышно выдыхая облачко пара. Отзвук чужих шагов растворяется в воздухе вместе с его, будто их никогда и не было. К вечеру всякое может показаться, но Чанбина это мало успокаивает. Покачав головой, он возобновляет ходьбу, прислушиваясь к тишине плохо освещаемой улицы, и вскоре безошибочно различает приглушенное шарканье длинных одежд об асфальт. Резко остановившись и опустив задубевшие пальцы на кобуру, он оборачивается, щурится от забурлившей в висках крови, которую отчаянно качает бьющееся в стесненной груди сердце. Тщетно всматривается в темноту, словно нарочно сгустившуюся в образ толстой черной стены, и разглядеть очертания неизвестного не представляется возможным.        – Кто здесь? – вопрошает он громко.       Ответа он не получает, но эхо быстро удаляющихся шагов ясно царапает слух. Нахмурившись, Чанбин следует в том же направлении, к переулку между малоэтажным квартирным домом и общественной баней, куда часто захаживает на выходных. Заворачивая за угол, он достает пистолет и прижимает его к бедру. Переулок обнесен соединяющей здания кирпичной стеной, каких в Пусане не счесть. Тот, кто преследовал его, загнал себя в тупик, однако Чанбин, к своему недоумению, никого здесь не обнаруживает – узкое пространство между домами совершенно пусто. Списывая пробежавший по телу холодок на низкие температуры накрывшей этот проклятый город ночи, он осматривает высокую ограду. На верхней ее кромке приплюснутый, затвердевший от дождя снежный покров сбит, обнажая каменную поверхность, но перемахнуть через трехметровую стену без должной подготовки под силу не каждому. При иных обстоятельствах Чанбин вряд ли поверил бы в вероятность такого прыжка, и все же безлюдный переулок и потревоженный снег на стене толкуют об обратном. В этом месте кто-то только что был. Постояв еще немного в раздумьях с зажатым в руке оружием, он наконец покидает мрачный уголок и ненадолго заглядывает в баню, чтобы оставить сторожу просьбу насыпать на верхнюю кромку стены битого стекла. 

***

      Темные воды моря тяжело перекатываются набегающими на пляж волнами, оставляя борозды на грязном песке. Старая канатная дорога, соединяющая парки на восточной и западной частях Сондо, протяжно скрипит разваливающимися кабинками над скорбной соленой гладью, и думать о том, что в любой момент они могут сорваться вместе с отважившимися сесть в них людьми, не хочется. Поскорее бы закрыли ее на ремонт, пока действительно кто-то не умер; в городе и так хватает убийств – чего стоят события еще не прошедшего января. Леность, что неизменно является с плохой погодой, окутывает своими склизкими лапами каждого жителя, и лишь некоторые смельчаки противятся ей, выбираясь в выходной день из дома, чтобы закупиться продовольствием на рынках, прогуляться по районам, притихшим в ожидании новых хлопот грядущей рабочей недели, и засесть в журчащих джазом прибрежных кафе с видом на пролив.        Вдыхая яркие, резковатые ароматы морской соли и соснового леса, бурно растущего по правой стороне Сондо, Джисон ступает по пирсу неспешно; влажные, гниющие доски вздыхают, стонут у него под ногами. Вся конструкция трещит и покачивается, подобно тонущему в мощнейшей буре паруснику, но его, как и канатную дорогу, не торопятся реставрировать. Как и всегда, человек откладывает выполнение дел на последний момент, а потом работает в спешке или по факту свершения необратимых обстоятельств. В бегстве от будущего  и необходимости прикладывать усилия он старается отложить принятие решений, и отсрочка эта как бы освобождает от бремени ответственности, которое при одной мысли о нем кажется тяжким, и боязнь совершить ошибку на глазах у общества в роли строгого судьи только стопорит процесс. Несмотря на признание негативной коннотации этого феномена, Джисон тоже ему подвержен, если судить по тому, как ловко он уклоняется от уборки в своей съемной комнатушке или написания скучных колонок о мнимых успехах правительства, одобренных начальством. Вещь обязательная, потому что без работы он совсем загнется, но едва ли дарующая удовольствие большее, чем деятельность в следственной группе. Тем не менее модернизацию пляжа откладывать не стоит – все-таки от этого зависят жизни горожан, – хотя Джисону нравится думать, что многое зависит и от него как от журналиста. Быть может, завтра он напишет пару строк о Сондо в призыве обеспокоиться его состоянием.        Он осторожно упирается локтями в накренившиеся поручни, пахнущие затхлой древесиной, насвистывая отрывок из «Голубого поезда» Джона Колтрейна. Связующие друг друга убийства не выходят из головы, гремят рокотом трамвая, который он видел в последний раз лет в восемь, когда ездил вместе с отцом из Инчона в Сеул, дабы купить новую обувь. В Пусане трамвайное сообщение закрыли в тот же год, что и в столице, но было бы здорово вновь посидеть на обитых кожей сидениях вагона с широкими окнами, за которыми проносятся шумные разноцветные улицы. Ким Ынджу велела не лезть в дела полиции, но кто он такой, чтобы оставаться в стороне и бездействовать, как это делают правоохранительные органы? «Поглядим кто первый разгадает этот ребус», – думает он бодро и вспоминает недавний разговор с господином Мо, удачно поведавшим ему о своих беседах с Кун Чунхо. Безраздельно доверять ему будет неосмотрительно, но в доказанности посещения покойным местных школ можно не сомневаться, как и в его недовольстве своей вынужденной просветительской деятельностью. Бармены всегда знают достаточно много о своих клиентах, которым алкоголь развязывает язык, как и невидимые для других мелкие работники вроде сторожа, предоставившего сведения о дорогом автомобиле, не раз останавливавшемся у ворот школы, где преподавала погибшая учительница. Осталось понять кто скрывается за этим манифестом о свободе волеизъявления и желании обличать лицемерие и что он намерен делать дальше.        Доски скрипят под тяжестью чужой поступи, и Джисон краем глаза замечает, как неподалеку от него останавливается молодой человек, высокий, вряд ли младше его самого. Концы распущенных волос его завиваются от соленой влажности побережья, падают на красивое лицо, шелестят у ворота объемной куртки с въевшимися пятнами грязи на ней, выгоревшей от частой носки, как и резиновые сапоги на его длинных ногах. Большие карманы верхней одежды пухло топорщатся, и Джисону удается разглядеть уголок кожаного блокнота. Незнакомец, уловив пристальное наблюдение за его персоной, вертит изящной, как у лебедя, шеей и кротко, даже смущенно кивает ему.       – Ну и погода сегодня, да? – молвит Джисон. Обычно он не заводит разговоров с посторонними без надобности, но, завороженный миловидностью чужих черт и неким загадочным спокойствием этого человека, удержаться не может.        – Она уже как полмесяца сохраняется таковой, – отвечает тот с легкой улыбкой на полных обветренных губах. – Наталкивает на размышления.       – Верно, – он принимается кусать собственные губы по дурной привычке, от которой не то чтобы старается избавиться. На поручень рядом с ним, так, что достаточно протянуть руку и дотронуться, садится огромная чайка. Птица склоняет головку, блестит любопытными, живыми глазами, и Джисон аккуратно шевелит пальцами в приветственном жесте. – Красотка, а? Как назовем?       – Саман.       – Это… прозаично… но немного угнетает, правда? – отзывается он, накрывая ладонью покалывающую от чужого пристального взора шею. – Как насчет Чаю? Чайка Чаю. Звучит мило.        – Нам всем не помешает немного свободы, – тихо мычит незнакомец, разминая покрасневшие пальцы. Вряд ли в его набитых карманах есть место, дабы спрятать руки, вот и страдает бедняга, думается Джисону. – Хотя, быть может, не каждый будет распоряжаться ею разумно.       – Для этого и нужно просвещение, – подхватывает он, созерцая пред собой черноту волнующегося моря, чьи воды давно отравлены разливами нефти. Если отжать весь песок Сондо в громадной махине, какие есть на заводах, этого хватит, чтобы набрать не один баррель. – А Ваше имя как будет? Готов поспорить, оно более радостное, чем то, что Вы предложили птичке.       – «Что значит имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет», – шелестит он и усмехается удивленно приподнявшему брови Джисону. – Прошу прощения. Меня зовут Хван Хёнджин.