Синева

Лёд арены встречал привычной прохладой. Мурашки поднимались от ног и останавливались на уровне груди, цепляя кончики пальцев и запястья. На левом, скрытая под рукавом кофты, блестела татуировка, оплетая запястье, как тонкий браслет с подвесками из голубых цветов, пестрящий своей яркостью на фоне смуглой загорелой кожи. Та метка, что скрепляла ее невидимой нитью с ее второй половинкой. Та метка, которую она ненавидела и любила одновременно. Та метка, о существовании которой она просто хотела забыть. Ей не было дела до личной жизни. Синева татуировки напоминала ей лишь сверкающий лёд, по которому так приятно скользить на коньках, оставляя нем след от их полозьев. Ей не нужно было ничего другого. Она жила этим. Всё, что было за пределами арены, ее не интересовало. И так всю жизнь. Пока ее одноклассницы в начальной школе шептались и глупо хихикали, обсуждая, кто из мальчиков мог быть их соулмейтом, в мыслях она уже летела по льду, а встречный ветер приятно хлестал лицо. Все остальное ее, откровенно говоря, раздражало, как и то, что она может быть связана с кем-то судьбой. Подтверждением этому был рисунок на левом запястье, который она с ненавистью разглядывала и пыталась стереть, надеясь, что все это - всего лишь выдумка. Но такие метки были у каждого, кто ее окружал, лишь немного отличающиеся цветом и рисунком, и исключений не было. Она такая же, как все. Любой человек мог оказаться тем, с кем она так или иначе связана. "От судьбы не убежать!" -твердили ее родители, качая головой на упёртость дочери, но принимали ее такой, какая она есть. В конце концов, именно они привели ее на первое занятие по фигурному катанию. Конечно, потом она выбрала хоккей, но в целом ей было все равно, что и как делать, лишь бы была изчерченная коньками гладь льда, по которой можно просто скользить и забывать о том, что в мире есть что-то еще, кроме этой арены с освежающим воздухом. Мысли в голове замолкали, оставляя после себя лишь приятную пустоту и чувство ритма, с которым нужно было переставлять ноги, чтобы не терять разгон. Все это сводилось к одному: лед и был ее личной жизнью. В девять лет девочку перевели в спортивную школу, где меньше давили на мозги учебой и оставалось больше времени на тренировки. На них она вступала в симбиоз с остальными семнадцатью игроками, становясь частью одного целого. Ей было все равно, кем были эти семнадцать, как их звали и все прочее. Они сменялись как листья на деревьях, приходили, уходили. Неизменными оставались лишь она и лёд. Молчаливая и отстраненная, она проявляла настоящую себя лишь на нем. Когда тренировка заканчивалась, она специально задерживалась в раздевалке и, дожидаясь, пока все уйдут, вновь ступала на арену. Если у остальных после тренировки едва ли оставались силы, чтобы доползти до дома, то она наоборот будто наполнялась ими на льду и летела навстречу ветру, задувающему даже на закрытую арену. Так проходили годы. Она росла, становилась лишь искуснее в игре из-за своей упорности, неоднократно забивала решающие шайбы на важных матчах. Тренеры были готовы носить ее на руках, если бы не ее холодное, словно тот самый лед, наедине с которым она становилась собой, отношение к наградам и похвалам. Их вполне заменяли потоки морозной свежести, ласково обжигающие щеки. Соулмейта она по понятным причинам не искала. Ее убеждением было то, что связь половинок и есть той выдуманной любовью, которой все так восхищаются. На самом деле, считала она, существует лишь то глупое притяжение из-за нее, а настоящей любовью сейчас не любит никто, заменяя ее на эту связь и даже не пытаясь завести отношения с кем-то, кроме своего потенциального соулмейта. Именно поэтому ее собственная метка всегда была скрыта под рукавом кофты, чтобы невзначай не привлечь внимание ее соула, если он случайно окажется в ее окружении. Остальные люди, которых она знала, едва ли не в интернет их выкладывали, на случай, если соулмейт будет из другого города или страны. Существовали даже специальные сайты, на которые публиковались такие фото для поиска своей второй половинки. Причем, к слову, в буквальном смысле половинки, ведь метки двух соулмейтов всегда состояли из двух частей, а если точнее, то та "подвеска", которая была изображена как прицепленная к браслету-татуировке. Маленьких кулончиков на ней было несколько, но самый большой был всегда один. Эта подвеска была словно отколотым кусочком целого, рассыпавшегося на две части и пристроившимся на татуировку соулмейтов. Чаще всего этот кулон выглядел как фрукт, ягода или растение, но иногда попадались и весьма интересные случаи. У нее был как раз такой: в виде словно из полупрозрачного хрусталя сделанной половинки снежинки, которую окружали тропические, до рези в глазах яркие цветы цвета черники. Существовало поверье, что внутренний мир двух соулмейтов показан на их метках: у одного на маленьких кулонах, у другого - на большом. Что ж, снежинка вполне подходила ей, но вот кто ее соул и как он связан с черникой оставалось для нее загадкой, которую она не хотела разгадывать. *** -Леди Окетра, я не пытаюсь навязать свое мнение, но... Пожалуйста, одумайтесь! Я-я понимаю, что не мне решать и давать вам советы, - статус не тот, - но пожалуйста! Хотя бы ради вашего блага! Умоляю, не делайте этого! Я читала в интернете, что те люди, которые решились на эту операцию, не приходили после нее в себя, а впадали в кому навечно! А их с-соул, -Хануф всхлипнула. -Умирал в страшных муках, принимая большую часть наказания судьбы на себя! -Хануф, я прекрасно понимаю, что тебе слишком вскружили голову ваша с Абди связь, -это слово Окетра словно выплюнула. -И поэтому ты хочешь, чтобы я тоже нашла своего соулмейта, и именно из-за этого отговариваешь меня. Я ценю твою заботу, но не стоит. Мне не нужно чувствовать притяжение соулмейтов, чтобы понять, что оно относится к перечню позорных животных инстинктов человека. Операция по удалению метки - для меня всего лишь необходимый шаг. Я не верю в эти бредни из каких-то не внушающих доверия пабликов. Эта операция стоит слишком дорого, чтобы иметь такой исход. -отрубила синеволосая. -Н-но леди Окетра..! -взмолилась Хануф. -Пожалуйста! Если вы не хотите думать о себе, подумайте обо мне! Как я буду жить, зная, что виновата в том, что вы лежите в коме из-за того, что не отговорила вас? -Хануф, я не собираюсь слушать твои рыдания без повода! -нахмурилась Окетра. В ее голосе прорезалась та сталь, с которой она обычно разговаривала со своими подопечными хоккеистами. Она уже жалела, что вообще рассказала девушке про свои планы. -Успокойся и вернись к проведению генеральной уборки в квартире. Полы ты в прошлый раз мыла полторы недели назад, это ужасно редко для тех денег, которые я тебе плачу. Ты же не хочешь быть уволенной? -на последних словах синеволосая понизила голос, говоря вкрадчивым шепотом опытного шантажиста. Ей приходилось использовать и не такие методы по работе, находя у судей на матчах темные пятна в биографии и мастерски используя эти сведения в качестве угрозы растрезвонить их всем и вся, если они в случае спорной ситуации во время матча не примут сторону игроков ее команды. "Жизнь заставила!" -говорила она сама про эти ситуации. В биографии Хануф пятен почти не было, да и было бы глупо использовать их, тем более сейчас и с ней, зато была болевая точка, на которую Окетра, не щадя девушку, частенько надавливала. -Я-я... Х-хорошо, леди... Я примусь за уборку сейчас же... -пролепетала служанка, разворачиваясь и быстрым размашистым шагом выходя из комнаты. В момент разворота ее светло-карие, как будто мыльным раствором политые глаза, отчаянно заблестели. Спустя пару секунд из коридора послышались звуки шарканья швабры об пол и тихие, но явно плохо сдерживаемые всхлипы. Окетра, тяжело вздохнув и про себя закатив глаза, села на край кровати, размашистым движением откидывая пряди синих волос назад. На самом деле, она действительно ценила и саму Хануф, которая раньше ни разу не шла ей наперекор по какой бы то ни было причине, и ее заботу, из-за которой она это и сделала, но в вопросах соулмейтской связи леди была очень принципиальна и уговоров не слушала. В конце концов, если так каждого слушать и под каждого стелиться, рано или поздно кто-то скажет тебе бросить хоккей, а этого леди себе позволить не могла. Там был лед, в который она была влюблена с первого взгляда, и никто другой, будь то человек или спорт, завоевать ее любовь не смог бы. По крайней мере, она так думала. Операция по удалению метки была последним, решающим шагом по отношению ко всей этой, как она выражалась, "соулмейтской дребедени". Она решила заранее оградиться от этого, не желая даже случайно встретить своего соула и рисковать влюбиться в него, не в силах противостоять тому самому "притяжению соулмейтов". В мире было множество людей, мыслящих как она, либо тех, кто пытался так мыслить, но поддался притяжению. Их окружающие говорили, что они стали будто одержимы своим партнером. Именно поэтому Окетра решила пойти наперекор судьбе, той древней связи, что соединяла людей с момента их появления на планете. Эта связь текла у нее в крови, циркулируя по венам и заставляя ощущать себя зависимой от кого-то, кто являлся ее половинкой. И даже если леди действительно впадет в кому после операции, умрет ее соул, а значит, она так или иначе избавит их обоих от связи, которую считала проклятьем. А если этого не произойдет, и все закончится хорошо, будет еще лучше, ведь тогда она разорвет связь, сохранив им жизнь. *** Натренированные долгими тренировками на арене ноги несли ее сами. По лестницам, до подъездной двери, до скамейки во дворе. Дом, в котором она жила, был довольно элитным, а минимальное количество комнат в любой из его квартир начиналось примерно от трех. Хоккеисты, а тем более хоккеисты-тренеры могут позволить себе жить хорошо. Несмотря на довольно небольшой возраст, - всего двадцать пять лет, по меркам хоккея только расцвет сил, - она уже формально не играла на арене, но это только если не видеть, что происходит во время тренировок. В такие моменты полозья ее коньков едва не высекали искры из льда, с такой огромной скоростью она неслась по катку, лавируя между игроками, умудряясь быть везде и всюду, покрикивая на подопечных хоккеистов из своей команды, но при этом сохранять внутреннее непоколебимое спокойствие и единение со льдом, который она после тренировки ласково гладила, словно домашнего любимца, трогая особо глубокие борозды в нем. Возможно, она давно сошла с ума - она не знала. Если так, то она спятила еще в четыре года, при первом занятии на льду. Но, во всяком случае, она считала, что это гораздо лучше, чем спятить от любви, которая настоящей любовью и не является, а лишь жалкой подделкой. Она верила в любовь, но не знала, осталось ли ей место на этой земле, наполненной глупыми влюбленными соулмейтами, или все уже давно кончено. Дожидаясь такси, Окетра замерла неожиданно хрупким для довольно сильной девушки силуэтом. Похожая на замершую навеки статую, она смотрела на пустой двор широко открытыми глазами, но при этом взгляд ее был направлен внутрь, на саму себя, на свой покачнувшийся от этого вынужденного решения внутренний мир, замерший в беспорядке, словно кто-то вдруг остановил пленку утекающего сквозь пальцы хода времени. Ее взгляд дрожал, не в силах признаться себе, что следующего дня для нее может просто не быть. Вместо него будет мертвая пустота комы, оплетающая своим черным плащом и сковывающая, парализующая все тело, не давая увидеть следующий восход солнца. Там будет тьма; тьма, в которой не будет искристого льда арены, приятно бьющего в глаза своей ослепительной чистотой, своей идеальностью, непорочностью. Окетра машинально закатала рукав синей куртки на левой руке, оголяя метку. Казалось, она чувствует близость своей кончины и отчаянно бьется вместе с пульсом, колотящимся там же. Эта пульсация слегка отдавалась стуком в висках, словно цокот каблуков об асфальт, отчитывающий удары через ровные промежутки времени, как метроном. Резкое осознание того, что, возможно, Хануф была права, и идя на операцию она фактически подписывает себе смертный приговор, давало о себе знать, заставляя сжаться в комочек на этой скамейке, цепляясь за каждый вздох, каждый ярко-оранжевый всполох облетающей осенней листвы, каждое мгновение, проведенное здесь. И это дарило жуткое, до безумия сильное желание жить. Но ведь она уже решила, что так будет лучше? Пускай даже она сама впадет в кому, зато избавится от связи и... Ветер. Резкий, отрезвляющий, порывистый. Тот, что был на арене, тот, что то гладил ее по щекам и взъерошенным волосам, то ударялся одной сплошной стеной в лицо, даруя новые силы для разгона и уменьшающий своим дуновением боль в часто покрытых синяками от падений ногах. Окетра вдохнула его, подставляя щеки и глотая этот вихрь, полный новых сил. Подъехало такси. Леди вздрогнула, дернулась, машинально сунула водителю пятисотрублевую купюру, шепнув: "Сделайте вид, что отвезли меня!". Тот, поблескивая белоснежными зубами явно не натурального природного производства, лишь удивленно всхрапнул, но деньги взял и уехал. А Окетра стояла, сбросив сапфирового цвета куртку на землю, открывая запястья с меткой на одном из них и давая ветру закутать себя в один сплошной кокон из легкого адреналина. Со временем ветер утих, а леди, подобрав одежду, взлетела по лестнице обратно на четвертый этаж. Внутренне она решила, что по крайней мере отложит операцию, ведь, в конце концов, надо заняться с командой подготовкой к одному из важных матчей. Но так сухо звучали лишь попытки найти логичный повод для того, чтобы ее не делать. На самом деле по-настоящему ярко и блестяще звучал ветер, до сих пор фантомно свистящий в ушах, и он был лучшим оправданием. Ничего ведь не случится за всего лишь один месяц, правда? Правда ведь? Случился Лололошка