Цена сияния

***

Солнечные лучи пробивались сквозь тяжелые шторы панорамных окон загородного поместья, освещая беспорядок в огромной спальне. Повсюду была разбросана одежда: дорогой пиджак Чонгука, разорванная шелковая рубашка Чимина и капли воска от свечей. Чимин пришел в себя от тяжести, которая сдавливала всё тело. Голова гудела, а каждая мышца ныла, напоминая о событиях прошлой ночи. Причиной была вспышка ревности Чонгука на вчерашней премии, когда ведущий-альфа слишком долго задержал руку на талии Чимина. Наказание последовало незамедлительно — Чонгук увез его в этот дом, подальше от камер и людей, чтобы в очередной раз закрепить свои права. Чимин попытался пошевелиться, но осознал, что Чонгук всё еще крепко прижимает его к себе со спины. Они были сплетены так тесно, что между ними не осталось и миллиметра воздуха. Самым пугающим и одновременно будоражащим было ощущение того, что Чонгук так и не вышел из него — он заснул внутри, словно боясь потерять контроль даже во сне. Чимин закусил губу, чувствуя тупую наполненность внутри. Он осторожно уперся ладонями в простыни, пытаясь податься вперед и аккуратно освободиться. «Пожалуйста, только не просыпайся...» — пронеслось в голове у омеги. Но как только Чимин сделал мизерное движение, сильные руки директора мгновенно сомкнулись на его талии мертвой хваткой. Чонгук даже не открыл глаз, его сознание всё еще было затуманено сном, но инстинкты альфы сработали безупречно. Почувствовав попытку «побега», он низко, вибрирующе зарычал в затылок омеги. — Куда?.. — хриплый, сонный голос Чонгука прозвучал как приговор. Не давая Чимину опомниться, Чонгук резко подался бедрами вперед, возобновляя ритм прямо из состояния сна. Его движения были тяжелыми, собственническими и лишенными всякой нежности. — Ч-чонгук... ах, пожалуйста... — Чимин уткнулся лицом в подушку, сжимая в пальцах простыни. Его голос дрожал, срываясь на всхлип. — Уже утро... остановись... — Ты мой, Чимин-а, — прошептал Чонгук, вжимаясь носом в нежную кожу шеи, где вовсю пульсировал запах испуганного, но покорного жасмина. — Я всю ночь вытравливал из тебя чужие взгляды. Но, кажется, мне нужно еще немного времени, чтобы ты запомнил это навсегда. Чонгук перехватил его запястья, прижимая их к кровати и полностью нависая сверху, блокируя любые пути к отступлению. Чимину оставалось только стонать его имя, растворяясь в этой властной и дурманящей любви, которая больше походила на одержимость. Ритм в спальне становился всё более рваным и отчаянным. Чимин уже не понимал, где заканчивается его собственное тело и начинается Чонгук. Запах жасмина стал почти одурманивающим, смешиваясь с терпким, доминантным ароматом альфы. Чимин выгнулся в руках Чонгука, закидывая голову назад и глотая воздух губами. Стоны срывались с его губ вместе с прерывистыми словами, которые он твердил как мантру, пытаясь утихомирить этого зверя. — Чонгук-а... ах... Чонгук-щи... пожалуйста... — омега всхлипнул, когда толчки стали еще глубже. — Ты же знаешь... я и так твой... Чимин твой уже целых два года... полностью... до конца... Эти слова должны были подействовать как успокоительное, но Чонгук лишь сильнее сжал пальцы на его бедрах, оставляя на нежной коже багровые следы. Его глаза, темные и затянутые пеленой обладания, впились в лицо омеги. — Два года? — голос Чонгука прозвучал как низкий рокот, вибрирующий прямо в легких Чимина. — Ошибаешься, малыш. Два года и восемь месяцев. Девятьсот семьдесят три дня я владею каждой твоей секундой. Он резко перевернул Чимина на спину, не разрывая связи, и навис сверху, блокируя свет. Его лицо было жестким, почти фанатичным. — Знаешь, о чем я жалею больше всего? — Чонгук наклонился так низко, что их губы почти соприкасались. — О том, что я не нашел тебя раньше. О тех месяцах, когда ты ходил по этим улицам, пел в тех дешевых залах, и кто-то другой мог дышать твоим запахом. Кто-то другой мог смотреть на тебя и думать, что имеет на это право. Он снова толкнулся, выбивая из Чимина громкий, срывающийся крик. — Если бы я увидел тебя в тот самый день, когда ты только приехал в этот город... я бы запер тебя в первый же час, — прошептал Чонгук, целуя Чимина в уголок губ, но его голос оставался ледяным. — Никто бы не посмел даже коснуться края твоей одежды. Ты бы не узнал, что такое чужие взгляды. Ты бы знал только мои руки. Все эти годы... ты бы принадлежал только мне. Чимин смотрел на него, дрожа всем телом. В этой одержимости было что-то пугающее, но в то же время дающее странное чувство безопасности. В мире, где его любили миллионы, по-настоящему «владеть» им позволялось только этому человеку. — Скажи это, Чимин-а, — потребовал Чонгук, ускоряя темп, сводя омегу с ума этой пыткой удовольствием. — Скажи, что тебе не нужен этот мир, если в нем нет меня. — Только ты... — простонал Чимин, закрывая глаза и сдаваясь этой силе. — Только Чонгук-щи... всегда...

***

Воздух в спальне загородного дома казался густым и липким. Прошла целая неделя, отрезанная от внешнего мира, наполненная только ими двоими, тишиной поместья и бесконечной близостью, которая из нежности давно переросла в изнуряющую одержимость. Чимин лежал на смятых простынях, принимая Чонгука всем телом. Каждое движение альфы отзывалось тупой, тянущей негой внизу живота. Несмотря на туман в голове, Чимин понимал — этот вакуум пора разрушать. — Чонгук-а... — Чимин прерывисто выдохнул, когда альфа снова заполнил его до предела. — Нам... ах... нам пора возвращаться. Семья ждет... менеджеры обрывают телефоны. Публика... они потеряли своего артиста. Чонгук замер на секунду, его лицо исказилось. Он толкнулся еще глубже, словно пытаясь заставить Чимина замолчать этим движением. — Пусть твоя публика сгорит в аду, — прорычал он, и в его голосе не было ни капли шутки. — Мне плевать на их ожидания. Ты мой. До самой смерти ты будешь принадлежать мне, и если я решу оставить тебя здесь еще на месяц — ты останешься. Чимин, несмотря на слабость в коленях, нашел в себе силы посмотреть прямо в темные, полыхающие гневом глаза покровителя. В его взгляде мелькнул опасный огонек дерзости. — Чонгук-щи, ты сам это сказал два года и восемь месяцев назад, — голос Чимина дрожал, но звучал четко. — Ты мой покровитель. Ты сказал, что мы будем заниматься сексом, и это обеспечит мне популярность и защиту. Ты сам установил эти правила... Это бизнес, Чонгук. Чонгук на мгновение опешил от такой смелости. Он медленно выпрямился, нависая над омегой, и его взгляд стал пугающе холодным. — Твой язык стал слишком длинным за эту неделю, Чимини, — процедил он, и в следующую секунду вошел в него настолько грубо и резко, что Чимин вскрикнул, выгибаясь дугой. — Кажется, я слишком сильно тебя хвалил и баловал, раз ты решил напомнить мне о «бизнесе». — Но это правда! — Чимин вцепился в плечи альфы, его ногти оставили глубокие борозды на коже Чонгука. — Мы не в отношениях! Ты мой директор, мы... мы просто для секса! Остановись... твой член слишком огромен... я снова буду хромать, когда выйду к людям! Чонгук лишь криво усмехнулся, перехватывая его бедра и задирая их еще выше, полностью игнорируя протест. — Вот и отлично, — прошептал он, снова ускоряя темп. — Пусть все видят, как ты хромаешь. Пусть гадают, кто оставил на тебе эти метки. И если ты еще раз скажешь про «просто секс», я сделаю так, что ты вообще не сможешь ходить. Ты не «для секса», Чимин. Ты для меня. Весь. Без остатка. Он впился в губы омеги жестким, властным поцелуем, заглушая любые попытки спорить. В эту минуту Чимин понял: правила, которые Чонгук установил 2.8 года назад, больше не действуют. Теперь были только правила собственника, который не намерен ни с кем делиться своей любимой игрушкой.

***

Спустя два дня иллюзия уединения окончательно рассыпалась. Чимин, скрывая хромоту за профессиональной походкой и кучей тонального крема на шее, отправился на фотосессию под присмотром десятка телохранителей. А Чонгук вернулся в свой настоящий ад — в фамильный особняк семьи Чон. В гостиной пахло дорогим табаком и застарелым высокомерием. Его родители сидели во главе стола, глядя на Чонгука не как на сына, а как на удачный актив, который на время вышел из-под контроля. Для них он всегда был лишь инструментом, «услугой», которая должна бесперебойно приносить власть. — Ты пропадал слишком долго, Чонгук, — холодно произнес отец, даже не отрываясь от газеты. — Твои дела в музыкальной индустрии начинают мешать основным активам корпорации. Неужели этот мелкий проект требует столько личного времени? Чонгук молча поправил запонки, его лицо превратилось в непроницаемую маску. Но тишину разрезал ядовитый голос Чонхи. Его сестра, облаченная в безупречное платье, потягивала вино, глядя на брата с нескрываемым презрением. — Ой, папа, ну ты как маленький, — нагло бросила она, сверкнув глазами. — Неужели не понятно? Наш директор просто слишком увлекся этим «лицом кпопа». Как его там... Чимин? Говорят, этот мальчик невероятно услужлив. Такие, как он, привыкли часто раздвигать ноги перед влиятельными людьми, чтобы удержаться на вершине. Чонгук просто встал в очередь. В комнате стало ощутимо холоднее. Аура Чонгука начала тяжелеть, подавляя всё вокруг, но семья привыкла к его силе. Хосок, его брат, который до этого момента молча листал что-то в планшете, поднял голову. В его глазах промелькнул странный, загадочный блеск, в котором смешивались азарт и издёвка. Он медленно облизал губы, глядя прямо на Чонгука. — Если он настолько хорош, как говорят таблоиды и как намекает Чонхи... — Хосок сделал паузу, растягивая губы в неприятной ухмылке. — То я, пожалуй, тоже хочу попробовать. Чимин ведь общее достояние индустрии, верно? Думаю, брат не пожадничает и даст мне разок «протестировать» свой лучший актив. Кулаки Чонгука сжались под столом так, что побелели костяшки. В его голове всё еще стоял запах жасмина и тихие стоны Чимина из загородного дома. Слышать, как его «драгоценность» обсуждают в таком тоне эти люди — те, кто использовал самого Чонгука годами — было физически больно. — Еще одно слово, — голос Чонгука был тихим, но в нем прозвучала сталь, от которой даже Чонхи вздрогнула. — Еще одно слово в таком тоне о Паке, и я забуду, что мы одной крови. Хосок, если ты хоть на метр приблизишься к нему... я лично позабочусь о том, чтобы ты больше ничего и никогда не смог «попробовать». Он резко встал, отодвигая стул с противным скрежетом. — Чимин — это не индустрия. Чимин — это я. И если кто-то из вас решит, что может касаться того, что принадлежит мне, — готовьтесь к войне. Чонгук вышел из гостиной, не оглядываясь, чувствуя, как внутри закипает ярость. Он знал: его семья — это змеиное гнездо, и теперь Чимин стал для них главной мишенью, чтобы ударить по самому Чонгуку.

***

Этот мир никогда не был к нему добр. За ангельской внешностью и чарующим голосом скрывались шрамы, которые Чимин научился прятать под слоями грима и сценического лоска. В 14 лет его мир рухнул вместе со скрежетом металла и криками родителей. Оставшись круглым сиротой, Чимин попал в систему, которая должна была его защитить, но вместо этого едва не сожрала заживо. Именно там, в холодном приюте, его сущность омеги расцвела слишком рано и слишком ярко. Запах жасмина и персика, который позже сведет с ума миллионы, в приюте стал его проклятием. Учителя-альфы, которые должны были наставлять, смотрели на него голодными глазами. Чимин помнил те ночи, когда коридоры казались бесконечными, а запертые двери — бесполезными. Они «пробовали» его, заставляя 15-летнего подростка ненавидеть каждый вдох, каждый миллиметр собственной кожи. Тогда он хотел только одного — сбежать и исчезнуть. Он ненавидел свою природу, ненавидел то, как его тело отзывалось на чужую власть, и мечтал оборвать всё это раз и навсегда. Но в какой-то момент отчаяние превратилось в ледяную ярость. Чимин понял: если мир прогнил и каждый хочет урвать кусок его плоти, он заставит их платить за это самую высокую цену. • Он перестал быть жертвой. • Он научился улыбаться так, чтобы альфы теряли рассудок, и использовать свой запах как оружие, а не как повод для стыда. • Он начал манипулировать теми, кто считал, что манипулирует им. Когда он встретил Чонгука 2.8 года назад, Чимин уже не был тем напуганным ребенком. Он был профессионалом, который знал: влияние — это единственная валюта, имеющая значение. Он позволил Чонгуку стать своим покровителем, потому что это было выгодно. Он позволил ему обладать собой, потому что Чонгук был самым крупным хищником в этом лесу, способным отогнать остальных.

***

Три года назад жизнь Чонгука разделилась на «до» и «после». Это было не просто выступление — это был момент, когда хищник нашел свою единственную слабость. Свет прожекторов на стадионе казался слишком тусклым по сравнению с тем, как сиял Чимин на сцене. Он двигался так, словно гравитация на него не действовала, а его голос проникал под кожу, заставляя сердца тысяч людей биться в унисон. В VIP-зоне, скрытой от посторонних глаз, Чонгук сидел в тени, сжимая бокал с виски. Рядом с ним восторженно прыгала его младшая сводная сестра — Мирэ. В отличие от ядовитой Чонхи, Мирэ была единственным светлым человеком в семье Чон. Она обожала Чимина, знала наизусть все его песни и буквально затащила брата на этот концерт. — Посмотри на него, Чонгук! — кричала она, не отрывая взгляда от сцены. — Он же настоящий ангел! Скажи, что он прекрасен! Чонгук не отвечал. Он не мог дышать. Воздух в ложе, несмотря на систему вентиляции, вдруг пропитался чем-то невообразимым. Даже сквозь расстояние он почувствовал этот шлейф — засахаренный жасмин, пробивающийся сквозь запах пота и дешевых духов толпы. В ту ночь Чимин спустился со сцены в закулисную зону, чтобы поблагодарить спонсоров. Мирэ буквально потащила брата за кулисы, используя его имя как пропуск. Когда они столкнулись в узком коридоре, Чимин, тяжело дыша и вытирая пот со лба, замер. Его глаза встретились с глазами Чонгука. В тот момент 19-летний омега увидел перед собой не просто бизнесмена, а человека, чей взгляд обещал либо спасение, либо полное разрушение. Пока Мирэ восторженно тараторила и просила автограф, Чонгук сделал шаг вперед. Он проигнорировал менеджеров и охрану. Его рука, горячая и властная, легла на затылок Чимина, притягивая его ближе под предлогом «дружеского приветствия». — Ты сияешь слишком ярко, — прошептал Чонгук, склонившись к его уху. — Тебя хочется украсть прямо сейчас. В ту ночь, пока Мирэ отвлеклась на совместное фото, Чонгук позволил своей ауре альфы буквально раздавить Чимина. Он незаметно прижался губами к чувствительной коже за ухом омеги, оставляя там едва заметный, но жгучий след — не физическую метку, но клеймо своей энергии, которое Чимин чувствовал еще неделю. 2.8 года спустя Именно тогда Чонгук решил: этот ангел не будет принадлежать «миру». Он будет принадлежать корпорации «JK Group». А точнее — лично Чон Чонгуку. Мирэ до сих пор считает, что это она «познакомила» их и помогла Чимину построить карьеру. Она не знает, что в ту самую секунду 3 года назад Чонгук уже подписал смертный приговор свободе Чимина. Настоящее время: Когда Чонгук вернулся из дома родителей к себе, он застал Чимина в гостиной. Мирэ была там же — она часто заходила навестить своего кумира, не подозревая о темной стороне их «контракта». — О, брат! — радостно воскликнула Мирэ, подбегая к нему. — Мы с Чимином обсуждали его новый тур. Ты ведь отпустишь его? Чонгук посмотрел на Чимина, который сидел на диване, сложив руки на коленях. Чимин выглядел покорным, но в глубине его глаз Чонгук видел ту самую искру вызова, которую он пытался потушить последние 2.8 года. — Тур? — Чонгук медленно подошел к Чимину, игнорируя сестру, и положил руку ему на макушку, заставляя поднять голову. — Мы обсудим это позже. Наедине. Мирэ нахмурилась, чувствуя странное напряжение, но промолчала. А Чимин лишь плотнее сжал губы, зная, что за каждое слово о «свободе» или «турах» ему придется расплачиваться ночью, когда за Мирэ закроется дверь. Как только за Мирэ закрылась тяжелая дубовая дверь особняка, атмосфера в гостиной мгновенно изменилась. Беззаботный смех девушки сменился звенящей, опасной тишиной. Чонгук не произнес ни слова — он просто медленно расслабил узел галстука, не отрывая тяжелого, темного взгляда от Чимина. Чимин знал этот взгляд. Это был взгляд хищника, чей авторитет только что попытались поставить под сомнение перед свидетелями. Разговор о туре в присутствии сестры был для Чонгука актом высшего неповиновения. — Тур, значит? — голос Чонгука прозвучал тихим, вкрадчивым шепотом, когда он схватил Чимина за локоть и потащил вверх по лестнице, в их спальню. — Ты решил использовать мою сестру, чтобы выпросить себе поводок подлиннее? Он швырнул Чимина на кровать с такой силой, что у омеги перехватило дыхание. Чонгук навис сверху, блокируя всякую возможность для маневра. Его аура альфы заполнила комнату, подавляя волю, заставляя инстинкты Чимина кричать о подчинении. — Я... я просто хочу петь, Чонгук-щи, — выдохнул Чимин, глядя снизу вверх. Он знал, что сейчас он на грани. — Ты обещал мне весь мир. Мир ждет меня. — Весь мир подождет, пока я не разрешу тебе дышать без моего приказа, — прорычал Чонгук, срывая с Чимина одежду. Эта ночь не была похожа на ту неделю в загородном доме. В движениях Чонгука не осталось ни капли нежности — только чистая, концентрированная жестокость и желание наказать за дерзость. Он брал Чимина резко, глубоко, без подготовки, словно вколачивая в него осознание того, кто здесь настоящий хозяин. Чимин закусывал губы до крови, чтобы не кричать слишком громко, но стоны всё равно вырывались наружу, смешиваясь со всхлипами. Каждое движение альфы отдавалось острой болью, переходящей в мучительное удовольствие, которое он ненавидел. — Хочешь на сцену? — Чонгук грубо перевернул его, прижимая лицом к подушке и входя сзади настолько мощно, что Чимин едва не потерял сознание. — Хочешь, чтобы тысячи глаз смотрели на тебя? Тогда терпи. Терпи и помни, чье имя ты будешь шептать, когда будешь стоять под светом софитов. Чимин принимал всё: каждый удар, каждый укус на плечах, которые завтра придется прятать под слоями грима, каждую вспышку ревности. Он платил своим телом за право выйти к микрофону. Он знал, что Чонгук специально оставляет следы там, где их не увидит публика, но где Чимин будет чувствовать их при каждом движении. К четырем утра Чимин лежал абсолютно опустошенный, не в силах даже пошевелить пальцем. Его тело дрожало, а внутри всё еще горело от присутствия Чонгука. Чонгук же, тяжело дыша, откинулся на спинку кровати. Он смотрел на измученного омегу, и в его глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на раскаяние, которое тут же сменилось собственническим триумфом. Он протянул руку и грубовато погладил Чимина по влажным волосам. — Хорошо, — бросил он, вставая с постели и направляясь в душ. — Будет тебе тур. Но в каждом городе, в каждом отеле ты будешь ждать меня в этой же позе. И если я узнаю, что ты улыбнулся кому-то за кулисами дольше положенного... тур закончится в ту же секунду. Чимин закрыл глаза. Он получил то, что хотел, но цена с каждым разом становилась всё выше. Он был мировой звездой, кумиром миллионов, но в этой комнате он оставался лишь трофеем человека, который 2.8 года назад решил, что ангелы должны жить в клетках.

***

Прошел ровно год. Год, наполненный бесконечными перелетами, аншлагами на стадионах и короткими, яростными ночами в лучших отелях мира. Чонгуку исполнился 31 — он стал еще жестче, его влияние в Корее и за ее пределами стало абсолютным. Чимину же сегодня исполнилось 23. Из юного омеги он превратился в икону, чей лик украшал небоскребы Нью-Йорка и Парижа. Вечер после грандиозного праздничного концерта. Президентский люкс в Токио был буквально завален коробками. Повсюду виднелись логотипы:DIOR , Chanel, Saint Laurent, ювелирные украшения от Tiffany & Co. и горы писем от фанатов. Чимин, все еще в сценическом гриме, сидел на полу посреди этого хаоса роскоши. Его глаза сияли, он бережно перебирал мягкие игрушки и самодельные открытки от поклонников, чередуя их с дорогими часами от инвесторов. — Посмотри, Чонгук-а! — Чимин поднял вверх браслет с бриллиантами, подарок от одного из крупнейших банков. — Это просто невероятно. И эти письма... они пишут, что моя музыка спасла их. Чонгук стоял у панорамного окна, потягивая коллекционное вино. Он смотрел на Чимина с нескрываемым раздражением, которое всегда вызывало у него любое проявление внимания к омеге со стороны. — Ты слишком радостный от этих дешевых побрякушек, Чимин-а, — холодно бросил он, даже не взглянув на гору подарков. — Обычный ширпотреб, которым тебя пытаются купить. Чимин замер, его улыбка немного померкла. Он обвел рукой комнату. — Дешевых? Чонгук-щи, здесь подарков на целое состояние. Инвесторы прислали лучшее, что у них было, а фанаты отдавали последнее... Чонгук в два шага преодолел расстояние между ними. Он поставил бокал на столик и рывком поднял Чимина с пола, прижимая к своей груди так крепко, что у того перехватило дыхание. — Для меня это мусор, — прошептал Чонгук прямо в губы омеге, и в его голосе послышалось знакомое рычание. — Если тебе нужны побрякушки, я куплю тебе их миллионы. Я завалю ими каждый твой день, пока ты не перестанешь замечать чужие подношения. Не смей улыбаться этим вещам так, будто они значат больше, чем я. Он зарылся носом в шею Чимина, жадно вдыхая его запах. За этот год аромат жасмина стал еще более концентрированным, зрелым. — Целый год... — Чонгук сжал талию Чимина, чувствуя, как тот дрожит в его руках. — Целый год ты сиял для этого гнилого мира. Ты пел им, ты танцевал для них, ты принимал их любовь. Он поднял голову и посмотрел Чимину в глаза. В этом взгляде была пугающая решимость. — Хватит. Ты был для всего мира достаточно долго. Теперь я хочу тебя только для себя. Сегодня твой день рождения, Чимин-а, и моим подарком будет то, что я не выпущу тебя из этой комнаты ближайшие три дня. Чонгук подхватил его на руки и понес к огромной кровати, безжалостно сминая ногами коробки от Chanel и письма фанатов. — Пусть мир подождет, — прошептал он, накрывая губы Чимина властным поцелуем. — Сегодня твой единственный зритель — это я. И я не намерен делиться. Воздух в спальне отеля стал настолько тяжелым от смешения запахов, что казался осязаемым. Чимин, прижатый спиной к прохладным простыням, смотрел на Чонгука глазами, в которых плескалась смесь изнеможения и горького осознания. Вокруг них лежали разорванные обертки от подарков стоимостью в миллионы, но в этот момент они не значили ровным счетом ничего. — Ты снова это делаешь... — голос Чимина сорвался на шепот, полный тихой обиды. — Каждый год... Каждое твое «поздравление» заканчивается одинаково. Мы вместе три года и один месяц, Чонгук-щи. И за всё это время не было и недели, чтобы ты не брал меня силой своей власти. Чимин попытался оттолкнуть тяжелые ладони альфы от своих плеч, но тот даже не шелохнулся. — Каждый месяц, каждый чертов день... Ты не любишь меня, ты просто зависим, — Чимин всхлипнул, отворачивая голову. — Ты болен этим сексом, болен контролем. Тебе мало того, что я пою по твоим правилам? Тебе мало моей свободы? Тебе нужно забирать мое тело снова и снова, пока я не перестану чувствовать себя человеком? Чонгук замер. Его челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки. Слова Чимина о «зависимости» ударили в цель, но вместо того, чтобы отступить, альфа лишь сильнее распалился от этой правды. Его глаза потемнели, становясь почти черными, отражая ту самую одержимость, о которой говорил омега. — Зависим? — переспросил Чонгук, и в его голосе прозвучала опасная, вибрирующая угроза. — Да, Чимин-а. Я болен тобой. И раз ты это понимаешь, значит, знаешь, что я не остановлюсь. Он резко перехватил запястья Чимина одной рукой, фиксируя их над его головой, и без малейшей подготовки, игнорируя тихий вскрик омеги, вошел в него — грубо, наотмашь, заполняя собой до самого предела. Чимин выгнулся дугой, его пальцы судорожно сжались, а из глаз брызнули слезы. Это было слишком глубоко, слишком внезапно. Ощущение того, что его буквально присваивают на клеточном уровне, выбило весь воздух из легких. — Ты говоришь, я хочу тебя сегодня? — прорычал Чонгук, двигаясь в жестком, беспощадном ритме, не давая Чимину привыкнуть к боли. — Я хочу тебя каждую секунду. И если для того, чтобы ты помнил, чей ты, мне нужно входить в тебя так глубоко, чтобы ты чувствовал меня своим сердцем — я буду это делать. Чонгук наклонился и впился зубами в нежную кожу плеча, ставя новую метку поверх старых, едва заживших. — С днем рождения, мой маленький певец, — прошептал он в самый висок рыдающему омеге. — Твой единственный фанат, которому позволено всё, сегодня будет брать свою плату до самого рассвета. Чимину оставалось только стонать, утопая в этой жестокой близости, которая за три года стала его персональной клеткой и единственным домом одновременно. Его тело, вопреки разуму, предательски отзывалось на каждый толчок, подтверждая страшную истину: они оба были связаны этой больной зависимостью, из которой не было выхода.

***

На следующее утро атмосфера в номере изменилась до неузнаваемости. Тяжелый, властный аромат Чонгука смешался с изменившимся запахом Чимина — теперь жасмин не просто благоухал, он стал приторным, горячим и призывным. Течка накрыла Чимина внезапно, превращая накопленную за годы усталость и обиду в первобытную, неконтролируемую жажду. Чимин проснулся первым. Его тело горело, а внизу живота пульсировала невыносимая пустота, которую мог заполнить только один человек. Он посмотрел на спящего Чонгука — его резкие черты лица в утреннем свете казались спокойнее, но аура альфы все равно доминировала в пространстве. Не дожидаясь пробуждения покровителя, Чимин, дрожа всем телом, осторожно перекинул ногу через бедра Чонгука. Его движения были плавными, почти кошачьими. Он нащупал горячую плоть альфы и, закусив губу до боли, аккуратно насадился на него сам, медленно опускаясь вниз. — Ах... Чонгук-а... — сорвался с губ Чимина влажный стон. Чонгук резко открыл глаза, мгновенно приходя в сознание от ощущения того, как омега жадно поглощает его. Он ожидал увидеть привычную покорность или тихий протест, но перед ним был другой Чимин. Чимин сам наклонился к нему, впиваясь в губы Чонгука требовательным, глубоким поцелуем. Его пальцы переплелись с пальцами альфы, он силой притянул руку Чонгука к своей груди, заставляя его грубо сжимать и ласкать соски. — Двигайся... пожалуйста... — умолял Чимин, настойчиво и быстро работая бедрами, сам задавая безумный ритм. — Намного... намного сильнее! Не жалей меня! Его глаза были затуманены пеленой желания. Он больше не был мировой звездой, он был омегой, чей инстинкт требовал окончательного подчинения. — Пометь меня, Чонгук-щи! — кричал Чимин, откидывая голову назад и подставляя шею. — Сделай это сейчас... кончи в меня так, чтобы завтра не наступило... Я хочу чувствовать только тебя! Внутри... везде! Чонгук смотрел на это преображение с хищным восторгом. Ему безумно нравилась эта новая грань зависимости Чимина. То, что омега, который еще вчера жаловался на его жестокость, теперь сам умолял о ней, подтверждало абсолютную власть Чонгука. — Ты сам этого просишь, малыш... — прохрипел Чонгук, перехватывая инициативу. Он резко перевернул Чимина, вминая его в матрас и начиная двигаться с сокрушительной силой, отвечая на каждую мольбу омеги. Запах течки сводил его с ума, превращая любовь в одержимость, а секс — в клеймо, которое невозможно смыть. В это утро в Токио для них действительно перестал существовать мир. Не было графиков, туров и фанатов. Был только Чонгук, который с наслаждением забирал то, что Чимин теперь отдавал ему добровольно и с такой отчаянной жаждой. Тяжелая тишина Токийского отеля вдребезги разбилась о первый искренний всхлип Чимина. Течка, которая только что гнала его в объятия Чонгука, вдруг отступила перед лавиной старой, невыносимой боли. Чимин сидел на кровати, обхватив себя руками, и его плечи мелко дрожали. Весь сценический лоск, вся броня «мировой звезды» осыпалась, обнажая изломанную душу сироты. — Ты думаешь, я просто капризничаю? — голос Чимина был сорванным и хриплым. — Ты думаешь, я не знаю, что мой запах — это проклятие? С самого приюта... Чонгук-а, они все хотели меня переломать. Слезы катились по его щекам, оставляя влажные дорожки. Чимин заговорил о том, о чем молчал все эти годы, даже под пытками страсти. — Тот директор в приюте... у него была жена, дети. Но каждую ночь он приходил ко мне ради «минутного удовольствия». Два года... два года меня насиловали те, кто должен был защищать. Я ненавидел свою кожу, свой запах, я хотел содрать его с себя! — Чимин сорвался на крик, впиваясь ногтями в свои предплечья. — Я думал, когда уеду, когда стану айдолом, всё закончится. Но мир — это один большой приют. Он поднял глаза на Чонгука, и в них была такая бездонная горечь, что воздух в комнате, казалось, похолодел. — Мое прошлое агентство... они использовали меня как вещь. «Ради выгоды», «ради контрактов» — они заставляли меня улыбаться альфам, которые пускали слюни на мой запах. Они изнасиловали меня своей «индустрией» еще до того, как ты купил меня. Чонгук слушал, и его аура начала темнеть от первобытной, сокрушительной ярости. Он знал, что мир жесток, но слышать детали того, как ломали его единственное сокровище, было почти физической пыткой. Его кулаки сжались так, что хрустнули кости. — Когда ты пришел 3 года назад... когда ты предложил этот скрытый контракт, — Чимин горько усмехнулся сквозь слезы, — я не был дураком. Я знал, что ты хочешь моего тела так же, как и остальные. Но я увидел твою ярость. Я увидел твою безумную, больную ревность. Чимин потянулся к руке Чонгука и прижал его ладонь к своей щеке. — Твоя одержимость стала моим спасением, Чонгук-щи. Я выбрал тебя, потому что знал: ты слишком жадный. Ты никогда не поделишься мной. Ты не отдашь меня инвесторам, не подложишь под партнеров ради сделки. Для тебя я не «актив», я — твоя личная собственность. Чимин закрыл глаза, прижимаясь к его ладони. — Пусть ты берешь меня грубо. Пусть ты запираешь меня. Но я знаю — ты единственный, чьи руки на мне не означают, что завтра меня передадут другому. Ты — мой единственный мужчина. И если цена моей безопасности — твоя постель и твои правила, то я буду платить её до конца жизни. Чонгук резко притянул его к себе, вжимая в свою грудь так сильно, что Чимин едва мог дышать. В этом объятии не было похоти — только глухое, вибрирующее обещание защиты. — Они больше никогда не коснутся тебя, — прорычал Чонгук в макушку омеги. — Клянусь, Чимин-а. Любой, кто вспомнит о тебе в том приюте, любой, кто из того агентства еще дышит... я уничтожу их. Он поднял лицо Чимина за подбородок, заставляя смотреть в свои полыхающие глаза. — Ты прав. Я жадный. Я сумасшедший собственник. И я выжгу этот мир дотла, прежде чем позволю кому-то хотя бы подумать, что тебя можно «использовать». Ты принадлежишь только мне. И я буду твоим щитом, даже если этим щитом я буду тебя душить. В это утро в Токио их контракт перестал быть просто сделкой. Он стал клятвой двух изломанных людей, нашедших друг в друге единственно возможный способ выжить в прогнившем мире. Чонгук закрыл глаза, и перед ним, словно на кинопленке, пронеслись кадры той ночи, когда всё официально началось. 3 года назад он не был «покровителем» — он был охотником, который расставил самую дорогую ловушку в своей жизни. Тот вечер был холодным. Чонгук только что завершил сделку по поглощению агентства Чимина. Он сидел в своем кресле, а напротив, на краешке кожаного дивана, застыл Чимин — напуганный, но с прямой спиной, словно натянутая струна. Чонгук бросил на стол папку. В ней не было графиков туров или рекламных контрактов. Там был один единственный лист. — Чтобы стать идолом нации, тебе нужны ресурсы, Чимин-а, — голос Чонгука тогда был ровным, расчетливым. — Я дам тебе их. Лучшие студии, лучшие площадки мира. Но цена... цена проста. Ты спишь со мной. Занимаешься сексом только со мной. Больше никто во всей этой индустрии не имеет права смотреть на тебя как на омегу. Только я. И всё. Чимин тогда долго молчал. Его взгляд перебегал с текста контракта на лицо Чонгука. В его глазах читался шок, переходящий в тихую ярость. Он ожидал помощи, а получил предложение стать личным наложником хозяина корпорации. Он встал, не сказав ни слова, и вышел, хлопнув дверью так, что зазвенели панорамные стекла. Чонгук работал до глубокой ночи, делая вид, что ему всё равно, примет ли «маленький певец» его условия. Но внутри всё горело от ожидания. Щелчок замка в прихожей его личного дома заставил Чонгука поднять голову от документов. Чимин вошел молча. Он не выглядел напуганным — он выглядел решительным, как человек, который идет на плаху, но с гордостью. Он подошел к столу Чонгука и, глядя ему прямо в глаза, медленно повернул ключ в замке двери кабинета. — Я согласен, — его голос прозвучал удивительно твердо. — Ради популярности. Ради выгоды. Ради того, чтобы больше никогда не возвращаться в грязь приюта. Чимин начал медленно расстегивать пуговицы своей тонкой рубашки. Одежда падала на дорогой ковер, обнажая хрупкое, почти светящееся в полумраке тело. — Но у меня есть условие, Чонгук-щи, — прошептал Чимин, делая шаг к столу, пока его одежда не осталась лежать позади. — Ты забираешь меня полностью. Но ты никогда... слышишь, никогда не отдашь меня на «одну ночь» своим партнерам или влиятельным друзьям ради сделки. Ты будешь моим единственным альфой. Если я продаю себя, то только одному хозяину. Навсегда. Чонгук тогда медленно встал из-за стола. Его дыхание сбилось. Он увидел перед собой не просто красивого омегу, а израненную душу, которая искала в его одержимости спасение от всего остального мира. Чонгук открыл глаза и крепче прижал плачущего Чимина к себе. Тот контракт, подписанный кровью и стонами в ту ночь, всё еще действовал. Но теперь это было больше, чем бизнес. — Я помню, Чимин-а... — прошептал Чонгук, целуя его в макушку. — Я помню, как ты вошел в тот кабинет. Ты думал, что продаешь себя дьяволу, чтобы спастись от мелких бесов. Но ты не знал одного... дьявол влюбился в тебя в ту же секунду. И он ни за что, ни за какие деньги мира не отдаст то, что принадлежит только ему. Чонгук чувствовал, как Чимин понемногу успокаивается в его руках. Его запах жасмина, пропитанный слезами, всё еще был самым прекрасным ароматом, который он когда-либо вдыхал. — Теперь ты знаешь, почему я так ревную, — Чонгук поднял лицо Чимина, вытирая слезы большими пальцами. — Потому что я помню твои слова. «Один хозяин». И я буду им. До последнего вздоха. Чимин поцеловал Чонгука в губы. Это поцелуй был непохожим на все предыдущие. В нем не было вызова, сделки или страха — только обнаженная, болезненная нежность двух людей, которые наконец-то признали свою общую поломку. Чимин подался вперед, обхватывая лицо Чонгука ладонями, и коснулся его губ так мягко, словно боялся спугнуть этот редкий момент тишины. Они целовались долго, задыхаясь от близости. Чонгук отвечал так же бережно, почти благоговейно, его руки на талии Чимина больше не сжимались мертвой хваткой, а просто поддерживали, даря опору. Запах жасмина стал чистым, без примеси горечи, окутывая их коконом. Но течка и пережитая исповедь требовали иного завершения. Чимин отстранился всего на миллиметр, глядя в потемневшие глаза альфы, в которых теперь отражалось не только желание обладать, но и желание защитить. — Чонгук-а... — прошептал Чимин, и его голос дрогнул. — Пожалуйста... трахни меня. Он потянул Чонгука на себя, раскрываясь перед ним, полностью доверяя свое израненное тело и душу. — Сделай это так, чтобы я забыл всё, кроме тебя. Чтобы в мире не осталось никого, кроме нас двоих в этой комнате. Будь моим единственным... до самого конца. Чонгук больше не сдерживался. Он навис над Чимином, заполняя всё его пространство, и вошел в него — на этот раз медленно, тягуче, стремясь не просто причинить удовольствие, а срастись с ним воедино. Каждый толчок был признанием, каждое движение — клятвой, которую они дали друг другу 3 года назад и которую подтвердили сегодня. В этом номере отеля в Токио, под аккомпанемент тихих стонов и прерывистого дыхания, окончательно умерла сделка и родилось нечто гораздо более опасное и нерушимое — союз двух душ, которые нашли свой рай в самом центре персонального ада. В комнате пахло сексом, жасмином и тяжелым мускусом альфы. Ночь превратилась в бесконечный марафон обладания: Чонгук, ведомый инстинктами и первобытной ревностью, брал Чимина настолько глубоко и часто, что границы реальности стерлись. Он кончал в него снова и снова, заполняя омегу до самого края, словно пытаясь физически вытравить из него любые воспоминания о прошлом.

***

Когда первые лучи солнца коснулись смятых простыней, Чимин открыл глаза. Первое, что он почувствовал — это тягучую, пугающую полноту внутри. Чонгук спал рядом, его рука всё еще властно покоилась на бедре Чимина, но омегу прошиб холодный пот. — О боже... — прошептал Чимин, прикусывая дрожащую губу. В пылу течки и ночных признаний он совсем забыл о реальности. Его тело, подготовленное природой к зачатию, сейчас буквально кричало об опасности. Чимин попытался пошевелиться, и резкая боль прошила низ живота. Он застонал, чувствуя, как внутри всё ноет от чрезмерной растянутости и грубости ночи. — Чонгук-а... — он толкнул альфу в плечо, его голос дрожал от подступающей паники. — Проснись. Ты... ты кончал в меня всю ночь. Я чувствую это... я могу забеременеть. Чонгук медленно открыл глаза, всё еще пребывая в сытом удовлетворении хищника. Он обхватил талию Чимина, пытаясь притянуть его обратно. — И что в этом плохого? Ты будешь носить моего наследника... — Нет! — Чимин резко оттолкнул его руку, превозмогая боль и слабость в ногах. — Я не готов! Я не хочу ребенка, Чонгук! Моя карьера, мое тело... я сам еще не оправился от того, что со мной делали. Я не смогу дать жизнь кому-то другому, когда сам едва дышу! Чимин, пошатываясь и шипя от боли в мышцах, встал с кровати. Его ноги дрожали, а по бедрам стекали следы их безумной ночи. Он выглядел изломанным, но в его глазах горела решимость. — Мне нужно лекарство. Срочно. Экстренная контрацепция, — он лихорадочно искал свою одежду среди разбросанных подарков и обрывков бумаги. — Я не позволю этому случиться. Не сейчас. Чонгук сел на кровати, его лицо мгновенно посуровело. Вид Чимина, который в панике пытается «смыть» и «отменить» последствия их близости, ударил по его эго альфы. — Ты собрался бежать в аптеку в таком состоянии? — голос Чонгука стал ледяным. — Ты едва на ногах стоишь, Чимин. — Тогда купи его мне сам! — выкрикнул Чимин, оборачиваясь. — Если ты действительно хочешь меня защитить, как обещал вчера, то не заставляй меня проходить через это. Я не хочу быть просто инкубатором. Пожалуйста... если ты мой единственный, услышь меня. Чимин опустился на пол, не в силах больше стоять, и закрыл лицо руками, содрогаясь в беззвучном плаче. Боль в теле была ничем по сравнению со страхом потерять ту крохотную долю контроля над своей жизнью, которая у него осталась. Чонгук медленно опустился на пол рядом с Чимином, игнорируя холод мрамора и разбросанные вещи. Его движения были лишены привычной резкости; сейчас он выглядел как человек, который наконец-то решился открыть свою самую охраняемую тайну. Он осторожно взял дрожащее лицо Чимина в свои ладони, большими пальцами стирая соленые дорожки слез. — Посмотри на меня, Чимин-а, — его голос вибрировал от нежности, которую он годами прятал за маской холодного директора. — Вчера тебе исполнилось 23. Ты больше не тот испуганный мальчик из приюта. А мне 31. В моем мире это возраст, когда мужчина должен иметь опору. Семью. Настоящий дом, а не просто отели и офисы. Чонгук достал из кармана бархатную коробочку. Внутри, ловя утренний свет, вспыхнуло кольцо с массивным бриллиантом чистейшей воды. Он аккуратно взял тонкую, изящную ладонь Чимина и надел кольцо на безымянный палец. — Я никогда не любил никого так, как тебя. Это была одержимость, да. Она жгла меня изнутри все эти 3 года, — Чонгук прижался своим лбом ко лбу омеги. — Давай начнем с чистого листа. Без скрытых контрактов, без страха, что завтра всё закончится. Я буду нежен. Я научусь слышать тебя, а не только приказывать. Мы начнем заново, Чимин. Вместе. Чимин смотрел на сияющий камень на своем пальце, и его дыхание сбивалось. Страх перед неизвестностью всё еще сковывал сердце. — Но как же... как же карьера? — прошептал он, глядя на Чонгука сквозь пелену новых слез. — Мир... фанаты... они не поймут. Моя жизнь принадлежит сцене. Чонгук лишь слабо улыбнулся, целуя кончики его пальцев. — Твой мужчина — самый богатый и влиятельный человек в этой стране, малыш. Ты думаешь, я не смогу защитить твое право петь и быть моим мужем одновременно? Весь этот мир будет играть по моим правилам, чтобы ты был счастлив. Чонгук мягко потянул Чимина на себя, заставляя его сесть к нему на колени. Он наклонился и запечатлел долгий, благоговейный поцелуй прямо в яркую, припухшую метку на шее, которую оставил ночью. Теперь они были связаны не бумагой, а кровью и запахом. — Чимин-а, открой свое сердце, — Чонгук заглянул в самую глубину его глаз. — Перестань бороться с собой. Я видел это в ту самую первую ночь в моем кабинете... Я видел, что твои чувства были взаимны. Ты не просто «согласился ради выгоды». Ты выбрал меня так же, как я выбрал тебя. Мы оба сломлены этим миром, но вместе мы — целое. Чимин замер, чувствуя, как последняя стена внутри него рушится. Он действительно любил этого властного, порой жестокого, но единственного преданного ему человека. Он уткнулся носом в изгиб шеи Чонгука, вдыхая его родной запах, и впервые за долгое время его стон был не от боли, а от облегчения. — Только вместе... — эхом отозвался Чимин, крепко обнимая Чонгука за шею. — Обещай, что не отпустишь. Никогда. — До самой смерти, — ответил Чонгук, закрывая глаза и наконец-то обретая свой покой в объятиях своего ангела.

***

Прошел месяц, который перевернул всю Южную Корею с ног на голову. Чонгук действовал как искусный стратег: он не стал оправдываться или скрываться. На официальной пресс-конференции, держа Чимина за руку, он сухо и властно объявил: «Этот человек — моя жизнь. Мы женимся». Семья Чон была в ярости. Родители кричали о позоре, Чонхи метала молнии, а Хосок лишь криво усмехался, наблюдая за крахом «репутации» корпорации. Но Чонгуку было плевать. Он заблокировал счета сестры, отстранил отца от ключевых решений и ясно дал понять: любой, кто пойдет против Чимина, пойдет против всей мощи его империи. Грандиозный финал и горькое послевкусие Свадьба стала событием десятилетия. Тысячи белых роз, лучшие залы Сеула и Чимин, выглядящий как истинное божество в эксклюзивном костюме от Dior. Казалось, это сказка. Но ночью, когда свадебное торжество стихло и они остались в своем новом доме, Чимин не смог удержаться. Пока Чонгук принимал душ, омега взял телефон. Он хотел увидеть поздравления от фанатов, но наткнулся на ядовитую бездну интернета. Комментарии анти-фанатов и завистников горели на экране ядом: * «Кто бы сомневался... С самого начала было ясно, через какую постель он попал в топы». * «Чимин просто профессионально раздвинул ноги перед директором. Типичная история подстилки». * «Интересно, скольким инвесторам он давал, прежде чем Чонгук решил оставить его себе?» * «Вся музыкальная индустрия прогнила. Голос? Нет, просто удачное тело для влиятельных папочек». Вспышка боли Чимин почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Каждое слово било точно в цель, в те самые шрамы от приюта и прошлого агентства, о которых эти люди даже не догадывались. Они называли «соблазнением» то, что было его единственным способом выжить в мире хищников. — Завистливые... мерзкие люди! — вскрикнул Чимин, и его голос сорвался на рыдание. Он с силой отшвырнул телефон в сторону. Гаджет ударился о ковер и отлетел к двери, как раз в тот момент, когда из ванной вышел Чонгук, обернутый в полотенце. Защита и утешение Чонгук мгновенно оценил ситуацию. Он увидел дрожащие плечи мужа и светящийся экран телефона на полу. В два шага он оказался рядом, подхватывая Чимина на руки и усаживая к себе на колени прямо на кровать. — Чимин-а, эй... Посмотри на меня, — Чонгук силой заставил его поднять голову, целуя заплаканные глаза. — Зачем ты это читаешь? Ты же знаешь, что их слова — это просто шум неудачников, которые никогда не смогут коснуться даже тени твоего величия. — Они говорят... говорят, что я всё получил через постель, Чонгук-а! — Чимин вцепился в его плечи, пряча лицо на груди альфы. — Они не знают, через что я прошел... Они делают из моей боли грязь! — Пусть говорят, — прорычал Чонгук, и в его глазах вспыхнул опасный огонь. — Завтра мои юристы закроют каждый из этих аккаунтов, а их владельцы узнают, что такое судебный иск от моей корпорации. Но сейчас... сейчас слушай только меня. Он крепко прижал Чимина к себе, согревая своим теплом. — Ты здесь, потому что ты — талант, который рождается раз в столетие. И ты мой муж, потому что я полюбил твою душу раньше, чем коснулся тела. Мы прошли через этот ад не для того, чтобы обращать внимание на лай собак за забором. Ты — Пак Чимин, муж Чон Чонгука. И это единственная правда, которая имеет значение. Чимин постепенно успокаивался, вдыхая родной мускусный запах. Он понял: мир никогда не перестанет судить, но теперь у него есть крепость, которую не разрушить никакими комментариями. Чонгук был его щитом, его правдой и его единственным мужчиной, который знал истинную цену каждой его слезы.

***

Это решение далось обоим непросто. Чонгук всегда презирал атмосферу родительского дома, но известие о слабом сердце отца и семейный долг вынудили его пойти на этот шаг. Он не мог оставить Чимина одного, зная, в каком состоянии тот находится после волны хейта, поэтому единственный выход был — забрать мужа с собой в «змеиное логово». Для Чимина это стало своего рода спасением. Он добровольно запер себя в золотых стенах особняка Чон, отказываясь от съемок, интервью и концертов. Весь мир гадал, куда исчезла суперзвезда, а Чимин просто хотел тишины. Он удалил социальные сети и перестал брать в руки телефон, стараясь залечить раны, нанесенные ядовитыми комментариями. — Я не хочу, чтобы они видели меня, Чонгук-а, — прошептал Чимин, когда они въезжали в ворота поместья. — Пусть думают, что хотят. Сейчас я хочу быть просто твоим мужем. Чонгук крепко сжал его ладонь. — Ты имеешь на это право. Эти три месяца — наше время. Я буду рядом, а ты просто дыши. Первая неделя в доме родителей Чон была пропитана напряжением. Отец Чонгука, заметно сдавший и осунувшийся, проводил большую часть времени в кабинете под присмотром врачей, но мать и сестра Чонхи не упускали возможности продемонстрировать свое пренебрежение. Чонхи нарочито громко обсуждала новости о «падших айдолах», не глядя на Чимина. Мать Чонгука поджимала губы каждый раз, когда видела, как сын обнимает Чимина в коридоре. Хосок, который тоже часто бывал в доме, продолжал наблюдать за Чимином тем самым странным, изучающим взглядом. Однако Чонгук установил жесткий режим. Он перенес часть своего офиса в поместье, чтобы не оставлять Чимина наедине с родственниками более чем на час. Однажды вечером в столовой, когда Чонгук отлучился на важный звонок, Чонхи не выдержала: — Ну и как тебе роль «домашней женушки», Чимин? Не скучаешь по вниманию инвесторов в отелях? Говорят, привычка — вторая натура. Чимин побледнел, его пальцы судорожно сжали край скатерти. Он уже готов был встать и уйти, но в дверях появился Чонгук. Его голос прозвучал как удар хлыста: — Чонхи. Еще одно слово в таком тоне — и ты переедешь в гостевой домик без права доступа в основной особняк. Я здесь из-за сердца отца, а не ради того, чтобы слушать твой яд. Он подошел к Чимину, положил руки ему на плечи и наклонился, целуя в висок на глазах у всей семьи. — Ты в порядке, жизнь моя? — спросил он так нежно, что у Чонхи перекосило лицо от злости. Эти три месяца стали для них испытанием на прочность. Чимин, несмотря на колкости семьи, старался быть полезным: он лично следил за диетой отца Чонгука, заваривал ему успокаивающие чаи и иногда тихо пел в саду, не зная, что старик приоткрывает окно, чтобы послушать его ангельский голос. Постепенно даже лед в сердце отца начал подтаивать. Он видел, как Чимин искренне заботится о Чонгуке, как он ловит каждый взгляд своего мужа. Для Чимина это время стало периодом перерождения: 1.      Он перестал вздрагивать от каждого шороха. 2.      Он начал улыбаться не для камер, а для Чонгука. 3.      Он понял, что его «покровитель» превратился в его «крепость». Но в тени особняка всё еще бродил Хосок, и Чимин кожей чувствовал, что затишье перед бурей может закончиться в любой момент.

***

Однажды вечером, когда Чонгук задержался в кабинете отца, помогая тому с документами и приемом лекарств, Чимин решил выйти в зимний сад. Ему нужно было немного подышать свежим воздухом, подальше от тяжелой атмосферы особняка и ядовитых взглядов свекрови. Он стоял среди экзотических растений, обхватив себя руками. На нем был мягкий кашемировый свитер, который подчеркивал его хрупкость, а на пальце ярко сверкало кольцо — символ его новой жизни. — Красиво смотришься в этом антураже, — раздался за спиной вкрадчивый, насмешливый голос. Чимин вздрогнул и обернулся. Хосок стоял, прислонившись к мраморной колонне, и не спеша потягивал дорогой коньяк. Его взгляд медленно, почти ощутимо скользил по фигуре омеги, задерживаясь на открытой шее, где всё еще алела метка Чонгука. — Знаешь, — Хосок сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Чимина, — я долго наблюдал за тем, как мой брат сходит по тебе с ума. Я думал, это просто очередная дорогая игрушка, которую он купил, чтобы потешить самолюбие. Он подошел еще ближе, и Чимин почувствовал запах алкоголя и тяжелого парфюма. Омега не отступил, он лишь выше поднял подбородок, глядя Хосоку прямо в глаза. — Но теперь... глядя на тебя здесь, в домашней обстановке... я начинаю его понимать, — Хосок наклонился к самому уху Чимина, понижая голос до опасного шепота. — В тебе есть что-то такое, что заставляет сорвать все эти приличия. Знаешь, будь я на его месте, я бы тоже тебя взял. Прямо здесь. И пробовал бы тебя снова и снова... до потери сознания. Чтобы ты забыл, как дышать без моего позволения. Хосок ожидал увидеть страх, слезы или покорность, как у того напуганного мальчика из новостей. Но Чимин лишь тонко, почти по-деловому улыбнулся. Он медленно поднял руку с бриллиантовым кольцом и поправил воротник своего свитера, намеренно демонстрируя статус законного мужа. — Вы опоздали, Хосок-щи, — голос Чимина был ледяным и спокойным. — На два года и девять месяцев. Чимин сделал шаг к нему, и теперь уже Хосок слегка растерялся от такой уверенности. — Вы можете «понимать» Чонгука сколько угодно, но вы никогда не станете им. Вы видите во мне «пробу», а он увидел во мне жизнь. И если вы еще раз позволите себе такие слова в моем присутствии... — Чимин сделал паузу, и его глаза блеснули сталью. — Я не буду жаловаться мужу. Я просто сделаю так, что отец лишит вас наследства за попытку разрушить репутацию семьи. Ведь я теперь — часть этой семьи, а вы — лишь тень своего брата. Хосок замер, его ухмылка сползла с лица. Он не ожидал, что этот «ангел» умеет так больно кусаться. В этот момент в сад вошел Чонгук. Он мгновенно почувствовал напряжение и в два шага оказался между братом и мужем. — Что здесь происходит? — голос Чонгука вибрировал от сдерживаемой ярости. Его рука по-хозяйски легла на талию Чимина, притягивая его к себе. Чимин мягко положил ладонь на грудь Чонгука, успокаивая его бешеное сердцебиение. — Ничего особенного, милый. Хосок-щи просто восхищался моими успехами и... признал, что твой выбор был безупречен. Верно, Хосок? Брат Чонгука лишь молча салютовал бокалом и поспешно скрылся в глубине дома. Он понял: Чимин больше не жертва. Он стал полноправным партнером самого опасного хищника в этой стране. — Он что-то сказал тебе? — Чонгук повернул Чимина к себе, внимательно осматривая его лицо. — Он просто подтвердил то, что я и так знал, — улыбнулся Чимин, обнимая мужа за шею. — Что я принадлежу самому лучшему мужчине. И никто другой не имеет значения.

***

Ночь в особняке Чон всегда была наполнена тяжелым молчанием, но за закрытыми дверями спальни Чонгука и Чимина жизнь кипела по своим законам. Хосок, мучимый жаждой и бессонницей, медленно спускался по коридору второго этажа. Его шаги тонули в ворсе дорогих ковров. Проходя мимо гостевой спальни, которую временно занимали супруги, он заметил тонкую полоску света. Дверь была не заперта — то ли по неосторожности, то ли из-за того, что страсть между ними вспыхнула слишком внезапно, чтобы думать о замках. Хосок замер, затаив дыхание. Сквозь узкую щель он увидел то, что предназначалось только для двоих. В полумраке комнаты, подсвеченной лишь парой свечей, Чимин сидел верхом на Чонгуке. Его спина была идеально выгнута, а кожа казалась жемчужной в лунном свете. — Ах... Чонгук-а... еще... — сорвался с губ Чимина влажный, надрывный стон. Омега двигался ритмично и уверенно, полностью отдаваясь своей жажде. Чонгук, чьи сильные руки по-хозяйски покоились на бедрах мужа, низко рычал, толкаясь навстречу. В этом акте не было ничего от того «чистого ангела», которого видела публика — это была первобытная, почти болезненная близость двух людей, одержимых друг другом. Хосок почувствовал, как во рту пересохло, но не от жажды. Гнев, зависть и странное возбуждение смешались в его груди. Он медленно достал телефон, стараясь, чтобы ни один звук не выдал его присутствия. 0:15 секунд видео: Чонгук перехватывает инициативу, сминая Чимина под собой. 0:30 секунд видео: Лицо Чимина, закинувшего голову назад в экстазе, крупным планом. Четкий кадр, где видны сплетенные руки и кольцо на пальце Чимина. Хосок тихо убрал телефон в карман. На его лице проступила зловещая ухмылка. Теперь у него было то, что могло разрушить их идеальный фасад или стать рычагом давления на брата. Чимин и Чонгук продолжали тонуть друг в друге, не замечая тени в коридоре. Для них в этот момент мир сузился до размеров этой кровати. Чонгук впился в губы Чимина глубоким поцелуем, заглушая его очередной громкий стон, и окончательно заполнил его собой, подтверждая свое право обладания снова и снова. Хосок бесшумно удалился в свою комнату, сжимая в руке телефон. Он знал: завтрашний день в этом доме начнется совсем по-другому.

***

Тишина в огромном особняке Чонов казалась почти осязаемой. Чонгук уехал на экстренное совещание, которое должно было продлиться пять часов, оставив за главного начальника службы безопасности. Родители были на приеме у врача, а прислуга занималась крылом для гостей. Чимин, утомленный бурной ночью, уснул прямо в малой гостиной на широком бархатном диване. Солнечный луч падал на его лицо, золотя светлые пряди волос. Он выглядел беззащитным и невероятно прекрасными — настоящий ангел, случайно спустившийся в это змеиное логово. Хосок вошел в гостиную бесшумно. Он долго стоял в дверях, скрестив руки на груди, и просто смотрел. В его голове прокручивались кадры ночного видео, смешиваясь с реальностью. Видеть Чимина так близко, спящим и безмолвным, было для него невыносимым искушением. Его дыхание стало тяжелым, а внутри закипала опасная смесь возбуждения и зависти к брату. Он медленно подошел к дивану и опустился на корточки. Его рука, подрагивая, потянулась к лицу омеги. Хосок коснулся кончиками пальцев нежной, горячей щеки Чимина, проводя линию вниз к его губам. Чимин вздрогнул. Чужое, холодное прикосновение мгновенно вырвало его из сна. Он резко открыл глаза и увидел перед собой лицо Хосока, искаженное странной, пугающей эмоцией. — Что ты делаешь?! — Чимин мгновенно отпрянул, вжимаясь в спинку дивана и прижимая руку к щеке, словно пытаясь стереть след чужого касания. Его голос дрожал от негодования и внезапного страха. Хосок не отодвинулся. Напротив, он оперся рукой о спинку дивана, фактически зажимая Чимина в угол. — Тише, Чимин-а... — прошептал он, и в его глазах блеснуло безумие. — Зачем так кричать? Я просто любовался. Ты ведь привык к восхищенным взглядам, верно? Только вот Чонгука сейчас нет рядом. Никто не прибежит на помощь в ближайшие четыре часа. Хосок достал телефон и покрутил его в руках, глядя на Чимина с торжеством. — Я видел вас ночью. Видел, как ты изгибался под ним, как стонал... У меня есть видео, Чимин. Одно нажатие кнопки — и это станет достоянием всей страны. Представь заголовки: «Ангел нации в постели тирана». Твоя репутация, которую Чонгук так бережно восстанавливал, рассыплется в прах. Воздух в гостиной стал ледяным. Чимин застыл, глядя на экран телефона, где в полумраке ночного видео его собственное тело изгибалось от наслаждения и боли под тяжестью Чонгука. Это выглядело слишком интимно, слишком откровенно — мир, который Чонгук так яростно защищал от чужих глаз, теперь был выставлен на продажу его собственным братом. — Ты думаешь, это просто секс? — Хосок подался вперед, его голос стал похож на змеиное шипение. — Посмотри внимательнее, Чимин. На то, как он сжимает твои запястья. На то, как он берет тебя, не спрашивая. Для всей страны это не «любовь». Это насилие. Это доказательство того, что «великий Чон Чонгук» — монстр. Хосок сделал паузу, наслаждаясь тем, как бледнеет лицо омеги. — Но это только верхушка айсберга. У меня есть документы, Чимин-а. Твой «рыцарь в сияющих доспехах» — обычный мошенник в государственных масштабах. Половина этого города принадлежит ему через подставные фирмы, взятки и кровь. Одно мое слово — и следственный комитет раздавит его. Он сядет в тюрьму на всю жизнь. Твоя «крепость» превратится в пыль, а ты снова останешься на улице, как в тот день, когда вышел из приюта. Чимин чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он знал, что Чонгук ведет жесткую игру, но масштаб угрозы Хосока был сокрушительным. — Чего... чего ты хочешь? — прошептал Чимин. Его пальцы судорожно впились в ткань дивана. — Если ты уничтожишь его, ты уничтожишь и свою семью. Ты тоже пойдешь на дно. — О, нет, — Хосок рассмеялся, и в этом смехе не было ни капли тепла. — Я — «пострадавшая сторона», которая «не знала о махинациях брата». Я получу всё: компанию, влияние... и тебя. Он снова протянул руку, на этот раз грубо хватая Чимина за подбородок и заставляя смотреть на экран телефона. — У тебя есть выбор, ангел. Либо ты сейчас добровольно делаешь то, что я прикажу, и я стираю видео и молчу о документах... либо завтра утром Чонгука увозят в наручниках, а твое лицо украшает все порно-сайты страны. Хосок не стал дожидаться ответа. Его пальцы, холодные и властные, больно впились в подбородок Чимина, вздергивая его лицо вверх. Он запечатлел на нежной коже тяжелый, собственнический поцелуй, от которого омегу прошиб ледяной пот отвращения. — У нас есть три часа, ангел, — прошептал Хосок, и в его глазах блеснуло торжество хищника, который наконец-то загнал добычу в угол. — Три часа, чтобы я узнал, за что Чонгук готов сжечь этот мир. Идем. В мою комнату. Если дернешься или позовешь охрану — палец соскользнет на кнопку «Отправить». Ты ведь не хочешь увидеть своего обожаемого мужа за решеткой до заката? У Чимина не было выхода. Каждое слово Хосока о тюрьме и документах било в самую цель. Он не мог допустить, чтобы Чонгук потерял всё из-за него. Сглотнув вязкий ком в горле, Чимин медленно кивнул, чувствуя, как его собственная воля рассыпается в прах под тяжестью этого шантажа. Они поднялись на третий этаж, в крыло Хосока. Как только дверь тяжелой спальни захлопнулась и щелкнул замок, атмосфера изменилась. Здесь не было той темной страсти и защиты, которую давал Чонгук. Здесь был только холодный расчет и желание унизить брата через тело его омеги. Хосок не собирался быть нежным. Он сорвал с Чимина кашемировый свитер — подарок Чонгука — и швырнул его на пол. Когда он увидел свежую, еще яркую метку на шее Чимина, его ярость вспыхнула с новой силой. — Он пометил тебя как вещь? — прорычал Хосок, толкая Чимина на кровать. — Значит, я оставлю свои следы поверх его. То, что последовало дальше, было лишено даже тени любви. Хосок брал его грубо, наотмашь, словно пытаясь физически стереть присутствие брата из каждой клетки тела Чимина. Его движения были рваными, полными агрессии и желания доказать свое превосходство. Чимин лежал, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не видеть этого чужого, ненавистного лица. Он закусывал губы до крови, сдерживая крики, которые рвались наружу. Каждое движение Хосока отдавалось внутри тупой болью и бесконечным, удушающим стыдом. В голове Чимина крутилась только одна горькая мысль, которая пульсировала в такт ударам сердца: «Они оба... они оба монстры. Чонгук, который купил меня и запер в своей одержимости, и Хосок, который ломает меня сейчас ради мести. Этот мир прогнил насквозь, и я — лишь поле их битвы». Он чувствовал себя грязным, использованным и бесконечно одиноким. Даже в объятиях Чонгука была жестокость, но там была и странная, болезненная преданность. Здесь же была только пустота и ненависть. Чимин закрыл глаза, представляя, что его здесь нет. Что он всё еще тот маленький мальчик в приюте, который умеет прятаться в самой глубине своего сознания, пока снаружи происходит кошмар. Он терпел, считая каждую секунду до приезда Чонгука, не зная, сможет ли он когда-нибудь снова посмотреть мужу в глаза после того, как впустил его врага в то, что должно было принадлежать только им двоим. Хосок продолжал свою расправу, не замечая, что забирает не «пробу», а последние остатки души омеги, превращая его в ледяную статую, которая больше никогда не будет сиять так, как раньше. Каждый шаг по направлению к ванной отдавался в теле Чимина глухой, унизительной болью. Он закрылся на замок и включил ледяную воду, словно надеялся, что холод сможет выжечь прикосновения Хосока. Он тер кожу мочалкой до пунцовых пятен, всхлипывая и давясь немым криком. «Снова. Это случилось снова. Тот же кошмар, те же грязные руки, та же беспомощность, что и в приюте...» Чимин смотрел на свое отражение в зеркале и не узнавал себя. Глаза были красными, опухшими, а на плече, прямо рядом с меткой Чонгука, расцветал новый, уродливый синяк от пальцев Хосока. Он чувствовал себя не человеком, а грязной вещью, которую перепродали за спиной хозяина. Ровно через полчаса во дворе послышался шум двигателя. Чонгук вошел в спальню стремительно, еще не успев снять пиджак. Его лицо сразу смягчилось, когда он увидел Чимина, сидящего на краю кровати в халате. — Чимин-а! — Чонгук притянул его к себе, крепко обнимая и зарываясь носом в мокрые волосы. — Я так скучал. Эти пять часов тянулись как вечность. Почему ты такой холодный? Ты снова плакал? Чимин застыл в его руках. Каждый мускул его тела кричал о том, чтобы отпрянуть, но он заставил себя остаться на месте. Запах Чонгука — родной, властный — сейчас вызывал у него приступ тошноты, смешанной с невыносимой виной. — Я просто... я просто устал, Чонгук-а, — прошептал Чимин, стараясь не смотреть мужу в глаза. Голос дрожал. — У меня ужасно болит голова. Весь день... как в тумане. Чонгук отстранился, тревожно всматриваясь в его бледное лицо. Он приложил ладонь к его лбу. — Ты весь горишь. Может, вызовем врача? Поедем в больницу? Я не хочу рисковать твоим здоровьем. — Не надо... пожалуйста, — Чимин схватил его за руку, почти умоляюще. — Просто дай мне полежать. Мне нужно поспать. Пожалуйста, не вызывай никого. Чонгук нахмурился, чувствуя, что что-то не так, но списал это на стресс от переезда и комментариев. Он уложил Чимина, укрыв его одеялом, и еще долго сидел рядом, поглаживая его по волосам, не подозревая, что под этим одеялом Чимин сжимается от каждого его касания.

***

Вечером вся семья собралась в столовой. Атмосфера была странной. Хосок сидел во главе стола, насвистывая какой-то мотивчик. Он выглядел непривычно бодрым, его глаза сияли торжеством. — Ты сегодня подозрительно счастлив, брат, — заметил отец, отпивая диетический бульон. — Неужели наконец-то нашел достойную партию? Хосок бросил мимолетный, ядовитый взгляд на Чимина, который сидел напротив, бледный как полотно, и ковырял вилкой салат. — Можно и так сказать, отец, — Хосок усмехнулся, отправляя в рот кусок стейка. — Я сегодня нашел то, что давно хотел попробовать. Оказалось, вкус даже лучше, чем я ожидал. Думаю, теперь мои дела пойдут в гору. Чонгук, сидевший рядом с Чимином, напрягся. Он почувствовал скрытый подтекст в словах брата, но не мог понять, в чем дело. Он накрыл ладонь Чимина своей под столом, чувствуя, какая она ледяная. — Рад за тебя, — холодно бросил Чонгук. — Надеюсь, твоя «находка» не окажется чужой собственностью. Ты ведь знаешь, я не люблю, когда трогают мое. Хосок лишь рассмеялся, вызывающе глядя прямо на Чимина. — Не переживай, Чонгук. Я умею хранить секреты. Главное, чтобы «вещь» знала свое место. Чимин едва не уронил вилку. Его затошнило так сильно, что он вынужден был извиниться и выбежать из столовой. Чонгук сорвался следом, оставив Хосока наслаждаться своим триумфом.

***

Неделя превратилась в бесконечный, удушающий кошмар. Каждый раз, когда машина Чонгука скрывалась за воротами особняка, Хосок возникал из теней коридора, словно стервятник. Он шантажировал, угрожал документами и видео, затаскивая Чимина в свою комнату, которая стала для омеги персональной камерой пыток. В очередной раз, когда Хосок прижал Чимина к кровати, игнорируя его безмолвные слезы, он замер. Его злило это сопротивление, эта ледяная стена, которую Чимин воздвиг между ними. — Почему ты плачешь, ангел? — прорычал Хосок, грубо хватая Чимина за подбородок и заставляя смотреть на себя. — Я видел на том видео... Я слышал, как ты стонешь, когда Чонгук вколачивает тебя в матрас. Он берет тебя так же грубо, он помечает тебя как скотину. Чем я хуже? Чимин лишь всхлипнул, отворачиваясь. Он не мог объяснить этому монстру, что грубость Чонгука была пропитана больной, но искренней одержимостью, в то время как касания Хосока несли в себе только яд и желание уничтожить брата. — Ты мне нравишься, Чимин-а. Намного сильнее, чем я ожидал, — Хосок вошел в него с резким, сухим толчком, выбивая из омеги стон боли. — Твой запах... этот чертов жасмин... он дурманит меня. Я хочу пользоваться тобой вечно. Хосок припал к шее Чимина, впиваясь зубами прямо в то место, где алела метка Чонгука. Он намеренно пытался перекрыть чужой след своим, оставляя багровые гематомы. — Знаешь, я передумал, — прошептал он, обжигая кожу Чимина горячим дыханием. — Зачем мне просто шантажировать тебя? Я убью Чонгука. Устрою «несчастный случай» или подстрою его конец в тюрьме. А потом я женюсь на тебе. Ты перейдешь ко мне вместе со всеми активами компании. Ты будешь принадлежать мне официально. Чимин зажмурился, чувствуя, как внутри него что-то окончательно ломается. Весь его мир, который он так долго строил, рушился. Чонгук — его единственная опора, его защитник и его «единственный монстр» — был в смертельной опасности. И всё это из-за него, из-за его запаха, из-за его сущности, которую он ненавидел с самого детства. «Если он убьет Чонгука... если я позволю этому случиться...» — пульсировало в голове Чимина.

***

Когда Чонгук вернулся домой, он застал Чимина в саду. Тот сидел неподвижно, глядя на закат. Чонгук подошел сзади, обнимая его за плечи, и Чимин вздрогнул. — Ты сегодня совсем бледный, — обеспокоенно сказал Чонгук, целуя его в макушку. — Отец поправляется, скоро мы сможем вернуться в наш дом. Потерпи еще немного, малыш. Чимин медленно повернулся в его руках. На его шее был высокий ворот свитера, скрывающий следы Хосока, но в глазах светилась такая невыносимая мука, что сердце Чонгука пропустило удар. — Чонгук-а... — прошептал Чимин, прижимаясь к нему всем телом. — Пообещай мне... пообещай, что если со мной что-то случится, ты уничтожишь всех. Не жалей никого. Даже свою кровь. Чонгук нахмурился, его взгляд мгновенно стал стальным. — О чем ты говоришь, Чимин? Кто тебя напугал? В этот момент на террасу вышел Хосок, довольно улыбаясь и поправляя манжеты. Его взгляд встретился со взглядом Чимина, и в этом безмолвном диалоге прозвучала смертельная угроза.

***

Воздух в холле особняка Чон казалось, можно было резать ножом. Чонгук стоял у дверей, поправляя манжеты своего пальто, а рядом с ним выстроились чемоданы. Его взгляд, обычно холодный и расчетливый, сейчас был полон скрытой тревоги, которую он сам до конца не мог объяснить. — Это важная сделка в Лондоне, Чимин-а, — произнес Чонгук, притягивая бледного мужа к себе за талию. — Всего неделя. Я буду звонить каждый вечер. Как только вернусь — мы съезжаем отсюда в наш пентхаус. Навсегда. Чимин почувствовал, как сердце пропустило удар, а затем забилось в бешеном, паническом ритме. Неделя. Семь дней и ночей один на один с Хосоком, который уже пообещал занять место брата и уничтожить его. Чимин вцепился в лацканы пиджака Чонгука, его пальцы дрожали. — Не уезжай... — прошептал он так тихо, что услышал только альфа. — Пожалуйста, возьми меня с собой. Я не хочу оставаться здесь. В этот момент из тени колонны вышел Хосок. На его губах играла та самая зловещая, торжествующая ухмылка, которую Чимин видел в спальне на третьем этаже. — Не будь таким эгоистом, Чимин-а, — вкрадчиво произнес Хосок, подходя ближе. — Чонгуку нужно работать. А я, как любящий брат, позабочусь обо всех членах семьи. Включая тебя. Я присмотрю за ним, Чонгук, не волнуйся. Ему не будет скучно. Чонгук резко обернулся к брату. Его аура мгновенно потяжелела, становясь удушающей. Он сделал шаг навстречу Хосоку, сокращая дистанцию до опасного минимума. В его глазах вспыхнул тот самый первобытный огонь, который заставлял конкурентов дрожать от страха. Он схватил Хосока за воротник рубашки, притягивая к себе, и заговорил тихим, вибрирующим от ярости голосом: — Послушай меня внимательно, Хосок. Я знаю, какая гниль течет в твоих венах. Если я вернусь и узнаю, что ты хотя бы пальцем коснулся Чимина... если на нем появится хоть одна лишняя царапина или он прольет хоть одну слезу по твоей вине... Чонгук сделал паузу, и его взгляд стал мертвенно-стальным. — Мне будет плевать на нашу кровь. Мне будет плевать на наследство и на отца. Я уничтожу тебя на месте. Я вырву твое сердце голыми руками и скормлю его псам. Ты меня понял? Хосок замер, его ухмылка на мгновение дрогнула под напором этой бешеной энергии, но он быстро взял себя в руки, фальшиво подняв ладони вверх. — Тише, брат. К чему такая жестокость? Мы же семья. Езжай спокойно. Чонгук еще несколько секунд сверлил брата взглядом, затем резко отпустил его и повернулся к Чимину. Он крепко поцеловал его в лоб, а затем в губы — долго, собственнически, словно запечатлевая свою власть. — Я люблю тебя. Ничего не бойся, — шепнул он Чимину. Чонгук вышел за дверь, и шум его уезжающей машины прозвучал для Чимина как приговор. Он остался стоять в пустом холле, чувствуя на своей спине липкий, жадный взгляд Хосока. — Ну что, «вдова» на неделю? — раздался голос Хосока за спиной. — Твой защитник уехал. А у нас с тобой еще столько незавершенных дел... Пойдем в мою комнату. У нас впереди семь долгих, прекрасных ночей.

***

Пять дней превратили жизнь Чимина в пепел. Хосок не давал ему продыху, забирая его тело снова и снова, стирая границы между реальностью и кошмаром. Чимин превратился в тень: он почти не ел, не смотрел в зеркало и вздрагивал от каждого шороха. В день, когда до возвращения Чонгука оставалось меньше суток, в особняке воцарилась зловещая тишина. Родители уехали на оздоровительные процедуры, прислуга была распущена по домам. Чимин сидел в гостиной, бездумно глядя в одну точку, когда перед ним на стол с глухим стуком упали тяжелые папки. — Ты всё еще ждешь своего «героя»? — голос Хосока сочился притворным сочувствием. — Ты думаешь, он там считает минуты до встречи с тобой? Посмотри на это, ангел. Чимин дрожащими руками открыл папку. На глянцевых снимках был Чонгук. В лондонском элитном клубе, в окружении полуобнаженных омег. На одном фото он смеялся, прижимая к себе блондина, на другом — кто-то шептал ему на ухо, запуская руку под пиджак. Даты на снимках стояли свежие — вчерашние, позавчерашние. — Нет... это не может быть правдой, — прошептал Чимин, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Он звонил мне... он говорил, что скучает... — Конечно, говорил, — Хосок присел рядом, обволакивая Чимина своим тяжелым запахом. — Ему удобно иметь дома верную куклу. Пока ты здесь приносил себя в жертву, терпя меня, чтобы «спасти» его от тюрьмы, он просто развлекался. Он не взял тебя в Лондон не ради безопасности, Чимин. Ты бы просто путался под ногами и мешал ему отдыхать. Он всегда был таким — бабником, который меняет омег как перчатки. Ты для него — лишь очередная дорожная победа. Слова Хосока падали на израненную душу Чимина, как капли кислоты. Вся его преданность, весь стыд, который он терпел эти пять дней, вдруг показались ему бессмысленными. Он доверял Чонгуку больше, чем себе, он считал его своим спасителем, а оказался лишь «удобной вещью». Чимин зарыдал — громко, навзрыд, закрывая лицо руками. Его трясло от осознания того, что его снова предали. Те, кто должен был защищать, снова использовали его. — За что... за что они так со мной? — захлебывался в слезах Чимин. — Я отдал ему всё... я терпел тебя ради него... Хосок молниеносно поймал его за руку, притягивая к себе и заключая в крепкие, удушающие объятия. В этот момент Чимин был полностью разбит. Его сердце превратилось в мелкое крошево, а в голове пульсировала только одна мысль: «Если ему можно, то почему мне нельзя?» В порыве ослепляющего гнева, ненависти к себе и жажды отомстить Чонгуку за каждую пролитую слезу, Чимин резко повернулся. Он вцепился в плечи Хосока и сам, первым, впился в его губы требовательным, страстным поцелуем. Это был поцелуй отчаяния и безумия. Чимин целовал его так, словно хотел выжечь из себя всё, что связывало его с Чонгуком. Он хотел боли, хотел забыться, хотел стать таким же монстром, как и эти братья. Хосок издал торжествующий рык, отвечая на поцелуй с удвоенной силой. Он победил. Он не просто взял тело омеги брата — он заставил его душу добровольно сдаться. — Вот так, малыш... — прохрипел Хосок в самые губы Чимина. — Забудь его. Теперь ты мой. Навсегда мой. В этот момент в замке входной двери повернулся ключ. Чонгук вернулся на полдня раньше, желая сделать сюрприз своему любимому мужу. Безумие охватило Чимина. Боль от предательства Чонгука, подкрепленная фотографиями из Лондона, превратилась в ядовитую энергию. Он больше не хотел быть жертвой — он хотел разрушить себя, стереть каждое воспоминание о любви, которая оказалась ложью. Чимин с силой толкнул Хосока на кровать, лихорадочно расстегивая его рубашку. Его движения были рваными, полными отчаянной злобы. Он сам насадился на альфу, вскрикивая от резкого заполнения, и начал двигаться в бешеном, рваном ритме. — Будь грубее! — стонал Чимин, впиваясь ногтями в плечи Хосока. — Слышишь? Я приму всё! Ломай меня! Я не хочу чувствовать ничего, кроме этой боли! Хосок чувствовал себя королем ситуации. Он перевернул Чимина, вминая его лицом в подушки и начиная входить в него с сокрушительной силой. Каждый его толчок был заявлением о правах владения. Он кончал в него, не сдерживаясь, заполняя омегу брата своим семенем, своим запахом, своим ядом. — Ты мой... слышишь? — прорычал Хосок, прикусывая плечо Чимина до крови. — Теперь ты только мой омега! Чонгук для тебя мертв! Чимин в ответ лишь громче стонал, его голос срывался на хрип. Он царапал спину Хосока до глубоких багровых борозд, оставляя на его коже кровавые отметины своего падения. — Еще... сильнее! Сломай меня совсем! — кричал Чимин. — Не хочу ничего... не хочу его... только тебя! В этот самый момент дверь спальни медленно отворилась. Чонгук стоял на пороге. В его руке был букет любимых цветов Чимина, а в кармане — подарок из Лондона, который он выбирал часами. Он замер, глядя на представшую перед ним картину. Запах Чимина, смешанный с запахом Хосока, ударил ему в нос, словно физический удар в лицо. Он видел, как его муж — его ангел, за которого он готов был убить — сам изгибается под его братом, умоляя о грубости. Букет цветов выпал из его рук, рассыпаясь по полу. — Чимин?.. — голос Чонгука прозвучал неестественно тихо, но в этой тишине зародился такой холод, от которого воздух в комнате мгновенно замерз. Хосок замер, не выходя из Чимина, и медленно повернул голову к двери. На его лице расплылась самая мерзкая, самая торжествующая ухмылка в мире. — О, брат. Ты рано, — выдохнул Хосок, крепче сжимая бедра Чимина. — Но ты как раз вовремя. Мы тут празднуем твое возвращение. Чимин-а как раз объяснял мне, насколько я... лучше тебя. Чимин застыл. Реальность обрушилась на него ледяным душем. Он медленно повернул голову и встретился взглядом с Чонгуком. В глазах мужа он увидел не просто ярость — он увидел, как в них умирает всё человеческое, оставляя место лишь для чистой, первобытной тьмы. Тишина, воцарившаяся в комнате, была настолько плотной, что казалось, ее можно потрогать руками. Чонгук стоял неподвижно, его лицо превратилось в застывшую маску из белого мрамора, а в глазах полыхал холодный, адский огонь. Чимин медленно приподнялся на локтях, не выходя из объятий Хосока. На его лице не дрогнул ни один мускул. Взгляд, когда-то полный нежности и преданности, теперь был абсолютно пустым и остекленевшим. — Почему ты вернулся так рано, Чонгук-а? — голос Чимина прозвучал бесцветно, лишенный всяких эмоций. — Разве в Лондоне закончились омеги? Тебе стоило остаться там и развлекаться дальше. Тебе ведь было так весело в тех клубах, пока я... гнил здесь. Чимин демонстративно, медленно повернулся к Хосоку. На глазах у онемевшего от ярости мужа он обхватил лицо его брата ладонями и впился в его губы долгим, тягучим поцелуем. — Почему ты остановился? — прошептал Чимин в самые губы Хосока, игнорируя присутствие Чонгука. — Не обращай на него внимания. Продолжай... трахай меня дальше. Я хочу чувствовать только тебя. Хосок издал тихий, ликующий смешок. Он перевел взгляд на брата, и в этом взгляде было всё: превосходство, насмешка и окончательная победа. Его рука властно легла на шею Чимина, сжимая ее почти до боли. — Слышал, брат? — Хосок оскалился в хищной улыбке. — Ты опоздал. Чимин больше не твоя игрушка. Он разводится с тобой. Как только бумаги будут готовы, он выйдет за меня. Хосок глубоко вдохнул запах Чимина, зажмурившись от удовольствия, словно наркоман. — Этот запах... он сводит с ума. Теперь я понимаю, почему ты так дрожал над ним. Но теперь он — мой. Я стал одержим им с первой секунды, и я не отдам его даже под страхом смерти. Уходи, Чонгук. Тебе здесь больше нечего делать. Чонгук не шелохнулся. Букет роз у его ног казался кровавым пятном на ковре. Он медленно перевел взгляд с Хосока на Чимина. В его голове эхом отдавались слова о Лондоне, и он мгновенно понял, какую игру затеял его брат. Фотографии, ложь, манипуляция — Хосок ударил в самое слабое место. Кулаки Чонгука сжались так, что костяшки побелели, а вены на шее вздулись. — Ты веришь ему, Чимин? — голос Чонгука был тихим, вибрирующим от опасности, похожим на рычание зверя перед прыжком. — Ты веришь этой крысе, а не мне? После всего, что между нами было? Чонгук сделал шаг в комнату, и аура вокруг него стала настолько тяжелой, что Чимин невольно вздрогнул, хотя и пытался сохранить безразличие. — Ты думаешь, я позволю тебе уйти к нему? — Чонгук перевел взгляд на Хосока, и в этом взгляде был смертный приговор. — Ты совершил самую большую ошибку в своей жизни, брат. Ты коснулся моего. Ты заставил его плакать. Ты заставил его ненавидеть меня. Чонгук медленно потянулся к внутреннему карману пиджака. — Развода не будет. Из этой комнаты сегодня выйдет только двое. И одним из них точно не будешь ты, Хосок. В воздухе особняка повис тяжелый, металлический запах крови, смешанный с едким пороховым дымом. Тишина, наступившая после семи оглушительных выстрелов, была страшнее любого крика. Когда Хосок попытался сделать последний, издевательский толчок внутри Чимина, Чонгук окончательно перестал быть человеком. Издав горловой, звериный рык, он рванул брата на себя, сбрасывая его с кровати. Чонгук бил наотмашь, вкладывая в каждый удар всю свою ненависть, всю боль от предательства и ревность, которая выжигала его изнутри. Кости Хосока хрустели под его кулаками, лицо превращалось в кровавое месиво. Чонгук избивал его до тех пор, пока тот не перестал сопротивляться, превратившись в безжизненную массу на дорогом ковре. Но этого было мало. Тьма, поглотившая Чонгука, требовала окончательного завершения. — Ты... коснулся... моего... — хрипел Чонгук, тяжело дыша. Он медленно выхватил пистолет. Гулкие выстрелы разорвали пространство спальни: 3 пули в сердце — за то, что посмел возжелать Чимина. 2 пули в живот — за каждое прикосновение и каждую минуту боли, причиненную омеге. 2 пули в голову — чтобы стереть саму память о его существовании. Чимин сидел на кровати, сжавшись в комок и прикрываясь обрывками простыни. Его тело все еще дрожало от недавней близости с убийцей, а глаза были расширены от запредельного ужаса. Он видел, как Чонгук — его муж, его «защитник» — хладнокровно превратил собственного брата в решето. — Чонгук-а... — всхлипнул Чимин, задыхаясь от плача. — Что ты наделал... Боже, ты убил его... Он не верил своим глазам. Гнев, который подтолкнул его к Хосоку, мгновенно испарился, оставив после себя только липкий, ледяной страх перед человеком, стоящим перед ним с дымящимся оружием. Чонгук медленно обернулся к Чимину. Его лицо было забрызгано кровью Хосока, а взгляд оставался мертвым и холодным. Он отбросил пистолет в сторону и подошел к кровати, нависая над дрожащим мужем. — Ты предал меня, Чимин, — его голос был тихим, лишенным всяких эмоций. — Ты поверил его лжи. Ты впустил его в себя. Ты просил его быть грубее на моих глазах. Чонгук грубо схватил Чимина за подбородок, заставляя смотреть на труп в центре комнаты. — Смотри на него. Вот что бывает с каждым, кто встает между нами. Даже если это моя кровь. Ты думал, что развод — это выход? Из моей жизни выходят только через морг. Он притянул Чимина к себе, игнорируя его попытки отстраниться, и впился в его губы жестоким, кровавым поцелуем, в котором не было ни капли прежней нежности — только абсолютная, безумная власть. — Теперь ты понимаешь? Ты никогда не будешь свободен. Ты — моя собственность, Чимин. И если мне придется убить весь мир, чтобы ты это запомнил, я сделаю это, не моргнув глазом. Чимин закрыл глаза, чувствуя, как его сознание уходит в спасительную темноту. Он понял, что Хосок был прав в одном: Чонгук действительно был тираном. Но теперь этот тиран уничтожил всё, что стояло на его пути, и Чимин остался один на один с монстром, которого сам же и породил своей красотой. В комнате, пропахшей порохом и кровью, время словно остановилось. Чимин, чьи глаза были полны безумия и боли, с силой оттолкнул Чонгука, едва не свалившись с кровати. Его голос сорвался на истошный хрип, полный самобичевания. — Ты чудовище! — кричал Чимин, закрывая лицо руками. — Ты убил собственного брата! Я ненавижу тебя... я ненавижу себя! Я проклят! Я позволил ему... я дал ему трахать себя, только чтобы сделать тебе больно! Чтобы ты почувствовал ту же пустоту, что и я! Эти слова стали последней каплей. Лицо Чонгука исказилось от нечеловеческого гнева. Он не выдержал и наотмашь дал Чимину пощечину, от которой голову омеги отбросило в сторону. — Замолчи! Успокойся! — прорычал Чонгук, хватая его за плечи и встряхивая как тряпичную куклу. — Ты вел себя как шлюха! Позволил этой крысе вытирать о себя грязь, поверил его дешевому монтажу и поддельным фото! Ты предал меня из-за картинок, Чимин! Ты открыл ноги моему врагу! Чонгук начал лихорадочно сбрасывать с себя одежду. Его дыхание было тяжелым, а взгляд — абсолютно безумным. Он видел на коже Чимина следы Хосока, и это сводило его с ума. — Я сейчас же выжгу его запах из тебя, — процедил он сквозь зубы. — Ты забудешь, как он дышал рядом с тобой. Прямо там, в шаге от остывающего тела Хосока, Чонгук навалился на Чимина. В этом акте не было ни капли любви — только первобытное желание вернуть свою собственность и наказать за предательство. Он вошел в него резко, заставляя Чимина захлебнуться криком. Чимин рыдал навзрыд, его тело содрогалось от рыданий и боли, но Чонгук был неумолим. Он не щадил его, вколачивая свою ярость в измученное тело омеги. Два бесконечных часа продолжалась эта расправа. Чонгук брал его снова и снова, изливаясь в него, словно пытаясь заполнить Чимина собой до краев, чтобы не оставить места ни для чьих других воспоминаний. — Ты никуда не уйдешь... — шептал Чонгук прямо в губы Чимину между толчками. — Слышишь? Даже если ты будешь ненавидеть меня до конца своих дней. Ты будешь жить в моем доме, в моей постели. Ты — моя кровь, моя душа и моя вещь. Спустя два часа Чонгук обессиленно упал на Чимина, тяжело дыша. Чимин больше не плакал — у него просто не осталось слез. Он смотрел в потолок пустыми, мертвыми глазами. Возле кровати лежало тело человека, который его шантажировал, а сверху лежал человек, который его «спас», превратив жизнь в вечный ад. Чонгук приподнялся, вытирая кровь с лица Чимина своей ладонью. — Теперь ты чист, — тихо сказал он, и в этом шепоте было больше ужаса, чем во всех выстрелах. — Теперь ты снова только мой. А Хосок... он просто исчезнет. Как будто его никогда и не было. Чимин не ответил. Он понял, что в этой битве двух монстров он окончательно потерял себя. Теперь он был заперт в золотой клетке, фундамент которой был построен на трупе и окроплен кровью. Он использовал меня! — захлебывался Чимин, вжимаясь в измятые простыни. — Всю неделю, Чонгук! Он угрожал мне тюрьмой для тебя... документами... видео... Он заставлял меня приходить к нему каждый день! Я делал это, чтобы спасти тебя, а ты... ты верил его лжи! Услышав это, Чонгук замер. Осознание того, что Хосок не просто соблазнил Чимина, а планомерно ломал его волю, используя верность омеги как оружие, вызвало в альфе новый, еще более страшный прилив ярости. Его спина была исцарапана в кровь — следы борьбы и отчаяния Чимина смешались с его собственной яростью. — Я выжгу его из тебя, — прорычал Чонгук, его глаза застелила кровавая пелена. — Я буду трахать тебя до потери сознания, пока ты не забудешь вкус его губ и прикосновения его рук. Ты не почувствуешь ничего, кроме меня! Он снова навалился на Чимина, игнорируя его мольбы и слабость. Это продолжалось часами. Чонгук брал его с животной жестокостью, вбивая свою метку в измученное тело. В какой-то момент силы покинули Чимина; его глаза закатились, и он обмяк в руках мужа, потеряв сознание от боли, истощения и невыносимого ужаса. Но Чонгук не остановился. Он продолжал двигаться, одержимый идеей «очищения» своего омеги от чужого запаха, не замечая, что насилует бездыханное тело. Вечером тишина особняка была нарушена резким стуком каблуков. Чонхи вернулась домой раньше обычного. Она звала брата, но ответом ей была лишь жуткая, тяжелая тишина со второго этажа. Когда она распахнула дверь спальни, воздух застрял у нее в горле. Картина была за пределами человеческого разума: В центре комнаты на ковре, в луже запекшейся крови, лежал Хосок. Его тело было изуродовано пулями и ударами до неузнаваемости, глаза безжизненно смотрели в потолок. На кровати Чонгук, с окровавленным лицом и безумным взглядом, продолжал ритмично входить в безжизненное, покрытое синяками тело Чимина. Запах пороха, секса и смерти был настолько густым, что Чонхи едва не вывернуло наизнанку. — Чонгук?! Что ты... Боже! Хосок! — закричала она, падая на колени. Ее истошный крик привлек внимание матери, которая входила в дом следом. Увидев этот ад наяву, пожилая женщина схватилась за сердце и осела на пол. Чонхи, дрожащими руками выхватила телефон, набирая номер полиции и скорой. — Алло! Полиция! Срочно! У нас убийство... мой брат... он сошел с ума! Приезжайте немедленно! Чонгук даже не обернулся на крики сестры. Он лишь крепче прижал к себе бессознательного Чимина, закрывая его своим телом от всего мира, словно зверь, охраняющий добычу в своей норе. Для него больше не существовало законов, семьи или общества. Существовал только он и его сломленный ангел, которого он «спас», уничтожив всё живое вокруг. Вдалеке послышались сирены. Полицейские машины с воем приближались к особняку, который стал братской могилой для семьи Чон и тюрьмой для любви, превратившейся в смертельное проклятие.

***

Стерильный белый потолок больничной палаты давил на Чимина своей пустотой. В воздухе стоял тяжелый запах антисептиков, который не мог перебить фантомный запах пороха и чужой крови, казалось, въевшийся в саму кожу. Тело ломило от бесконечных побоев и изнурительного секса, ставшего пыткой, но душевная боль была куда невыносимее. Чимин медленно повернул голову к висящему на стене телевизору. Экран горел яркими заголовками, которые заставляли его сердце сжиматься от ужаса. Диктор холодным, профессиональным тоном зачитывал приговор, который уже вынес мир: Чон Чонгук арестован: Главный наследник корпорации обвинен в предумышленном убийстве своего брата Хосока с особой жестокостью. 20 лет строгого режима.Суд не нашел смягчающих обстоятельств. Но убийство было лишь верхушкой айсберга.Теневая сторона бизнеса: В ходе обысков и вскрытия архивов Хосока (которые тот хранил как страховку) вскрылись махинации государственного масштаба, торговля запрещенными веществами и многолетние мошеннические схемы. Чимин закрыл лицо дрожащими руками, и горячие слезы потекли сквозь пальцы. Он вспомнил то кольцо с бриллиантом, которое Чонгук надел ему на палец, обещая «жизнь с чистого листа». Он вспомнил шепот о защите и богатстве. «Чистый лист...» — пронеслось в голове Чимина с горькой усмешкой. — «Этот лист залит кровью его брата и моей искалеченной жизнью». Он верил, что Чонгук — его спаситель, его тихая гавань, его шанс выбраться из грязи приюта и шоу-бизнеса. Но реальность оказалась беспощадной: он просто сменил одну клетку на другую, более дорогую и кровавую. В палату вошел следователь, но Чимин даже не взглянул на него. Ему было плевать на допросы. Он понимал, что теперь, когда Чонгук за решеткой, а семья Чон разрушена, он снова остался абсолютно один. Растоптана скандалами и видео, которые Хосок успел «слить» в облачное хранилище. В глазах публики он остался либо «подстилкой убийцы», либо «соучастником». Выжжена до основания двумя братьями, которые любили его так сильно, что уничтожили. Чимин свернулся калачиком на жесткой больничной койке, обхватив себя руками. Он вернулся в ту же точку, с которой начал — одинокий, сломленный мальчик, которому некуда идти. Только теперь у него на шее была метка убийцы, а в памяти — семь выстрелов, разорвавших его надежду на счастье. За окном шел дождь, смывая следы с дорог Сеула, но Чимин знал: то, что случилось в том особняке, не смоет ни один ливень в мире. Он был свободен от Чонгука физически, но навсегда остался его узником внутри.

***

Свидание в тюрьме проходило в тяжелой, удушающей тишине, прерываемой лишь всхлипами матери и Мирэ. Чонгук сидел за толстым стеклом, одетый в серую тюремную робу, но даже в ней он сохранял свою пугающую ауру. Его взгляд был направлен в одну точку, пока Чонхи не начала кричать, захлебываясь от ненависти. — Это всё из-за него! — Чонхи ударила ладонью по столу, ее лицо исказилось. — Из-за этого приютского выскочки! Ты убил брата, ты разрушил нашу империю! Мы обанкротились, Чонгук! Счета заморожены, репутация в грязи! Ты променял семью на эту шлюху! Чонгук медленно поднял глаза, и в них не было раскаяния. Только холод. — Где Чимин? — его голос прозвучал как хрип мертвеца. — Приведите его ко мне. Сейчас же. Чонхи издала злой, сухой смешок, вытирая слезы. — Привести? Он сдох для нас, как и ты! Он — причина, по которой Хосок в могиле, а ты гниешь здесь. Надеюсь, он сгинет в той канаве, из которой ты его вытащил. Отец Чонгука, который за это время постарел на десять лет, тяжело оперся на трость. Его голос дрожал не от гнева, а от глубокого, невыносимого разочарования. — Зачем, сын? — прошептал он. — Зачем ты нажал на курок семь раз? Зачем ты... зачем ты так поступил с Чимином? Полиция зафиксировала всё. Ты насиловал его, когда он был без сознания. Ты превратил своего любимого человека в безжизненную куклу. Неужели твоя одержимость стоит жизни твоего брата и чести этого мальчика? Чонгук долго молчал. А затем начал говорить — тихо, монотонно, рассказывая о шантаже Хосока, о неделе пыток, о видео, о том, как Чимин пытался спасти его ценой собственного тела, и о том, как Хосок подделал фотографии из Лондона, чтобы окончательно сломать омегу. — Он коснулся моего, отец, — закончил Чонгук, и его пальцы судорожно сжали край стола. — Он заставил его поверить, что я предал его. Он заставил его просить о смерти. Я не мог оставить его в живых. А Чимин... я просто хотел, чтобы он пах только мной. Чтобы в его памяти не осталось ни следа от Хосока. В комнате повисла мертвая тишина. Мать Чонгука закрыла рот рукой, не в силах сдержать рыдания. Даже Чонхи отвела взгляд, пораженная масштабом безумия, которое творилось за закрытыми дверями их особняка. Отец Чонгука медленно закрыл глаза. Из-под веков потекли скупые слезы. — Значит, Хосок был монстром... а ты стал дьяволом, — старик тяжело вздохнул. — Я совершил страшную ошибку в вашем воспитании. Я учил вас побеждать любой ценой, но не учил быть людьми. Он посмотрел на сына сквозь стекло с бесконечной скорбью. — Чимин... этот бедный мальчик не виноват ни в чем. Он не виноват в твоем гневе и не виноват в похоти Хосока. Он — единственная настоящая жертва в этой истории. Мы все использовали его, ломали его, кидали из рук в руки, как вещь. Отец развернулся, чтобы уйти, бросив напоследок: — Ты заслужил свои 20 лет, Чонгук. Но Чимин заслужил мир, в котором нет никого из нас. Больше не ищи его. Дай ему шанс хотя бы раз в жизни дышать без страха. Чонгук остался один в пустой комнате для свиданий. Он смотрел на свои руки, которыми когда-то обнимал Чимина, и понимал: отец прав. Он спас его от Хосока только для того, чтобы самому стать его главным кошмаром.

***

Аэропорт Инчхон в этот предрассветный час был почти пуст. Чимин сидел в неприметном углу зала ожидания, натянув глубоко на глаза черную кепку. На его коленях лежал небольшой кожаный портфель — всё, что осталось от его прошлой жизни. Отец Чонгука, тяжело опираясь на трость, сел рядом. Он выглядел постаревшим на десятилетие, но в его глазах больше не было холодного блеска власти — только бесконечная, тихая скорбь. Он протянул Чимину конверт и документы на новое имя. — Здесь счета на твое имя, Чимин-а, — голос старика дрогнул. — Хватит, чтобы купить дом в Европе, закончить любой университет и никогда ни в чем не нуждаться. Я стер все данные о твоем прошлом. Пак Чимина больше не существует. Для мира ты — другой человек. Чимин смотрел на свои руки, на которых больше не было бриллиантового кольца. Кожа всё еще казалась ему грязной, несмотря на сотни принятых ванн. — Зачем вы это делаете? — прошептал Чимин, не поднимая глаз. — Ваша семья потеряла всё из-за меня. Один сын в могиле, другой — за решеткой на двадцать лет. Вы должны ненавидеть меня. Старик медленно повернулся к нему и, преодолевая боль в спине, обнял Чимина. Это было не то собственническое, удушающее объятие Чонгука и не грубая хватка Хосока. Это было теплое, защищающее объятие отца, которого у Чимина никогда не было. — Прости меня, сын, — старик прижал голову Чимина к своему плечу. — Прости за то, что воспитал монстров. Я учил их брать то, что они хотят, и они превратили твою жизнь в пепел. Ты не виноват в их безумии. Ты был лишь ангелом, который попал в логово к волкам. Чимин замер на мгновение, а затем его плечи затряслись. Он разрыдался — впервые за долгое время это были слезы не от ужаса или боли, а от облегчения. Он плакал о потерянных годах, о своей растоптанной карьере, о любви, которая превратилась в насилие, и о том мальчике из приюта, который просто хотел, чтобы его любили. — Улетай, — прошептал отец Чонгука, отстраняясь и вытирая слезы со щек Чимина. — Забудь Корею. Забудь заголовки газет. Забудь Чонгука и те семь выстрелов. Найди место, где пахнет морем, а не порохом. Найди того, кто будет греть твои руки, а не заковывать их в золотые наручники. Ты заслуживаешь видеть солнце без страха. Чимин поднялся, взял свой багаж и в последний раз посмотрел на человека, который стал ему ближе кровных родственников за этот короткий час. — Спасибо... отец, — тихо произнес Чимин. Он повернулся и пошел к гейту, не оборачиваясь. С каждым шагом тяжесть на его плечах становилась чуть меньше. За спиной оставались тюремные стены Чонгука, кровавый след Хосока и крики фанатов. Впереди была неизвестность, тишина и, впервые в жизни, — настоящая свобода. Когда самолет оторвался от земли, Чимин закрыл глаза и глубоко вздохнул. Запах жасмина и страха наконец-то сменился чистым воздухом высоты. Он был сломлен, но из этих осколков он собирался построить что-то совершенно новое. Подальше от монстров, которые называли свою одержимость любовью.

***

Два месяца в Европе не смогли полностью стереть шрамы, но они дали Чимину силу стоять на ногах. Однако незавершенная глава в Корее тянула его назад, словно невидимая цепь. Он должен был увидеть лицо человека, который вознес его до небес и низверг в ад, прежде чем окончательно закрыть эту дверь. Благодаря связям отца Чонгука, Чимина пропустили в закрытый блок. Это не было похоже на обычную тюрьму. За тяжелой стальной дверью скрывалась «VIP-камера», которая больше напоминала роскошный кабинет в стиле лофт: кожаное кресло, книжные полки из темного дерева и даже виниловый проигрыватель в углу. Когда Чимин вошел, по комнате разлились знакомые звуки — это была его собственная песня, записанная еще в те времена, когда он верил в сказки. Чонгук сидел в кресле, небрежно закинув ногу на ногу и читая свежую газету. На нем была дорогая шелковая рубашка, а не тюремная роба. — Ты совсем не изменился, — тихо произнес Чимин, останавливаясь у порога. — Даже здесь ты строишь свой собственный особняк. Чонгук медленно опустил газету. В его глазах вспыхнул знакомый, опаляющий огонь, но теперь в нем была и капля смирения. — Я всегда стараюсь выглядеть шикарно ради своего любимого певца, — Чонгук едва заметно улыбнулся, кивнув на проигрыватель. — Я искал тебя по всем каналам, Чимин-а. Оказалось, ты выбрал Европу. Хороший вкус. Чимин сделал шаг вперед, положив руку на свой живот, который еще не был заметен под свободным пальто. Его голос был твердым, хотя сердце колотилось о ребра. — Я пришел сказать тебе кое-что, чтобы ты больше не искал меня. Я беременный, Чонгук. В комнате повисла тишина, нарушаемая только шипением виниловой пластинки. Чонгук замер, впившись взглядом в Чимина. — Я не знаю, чей это ребенок, — продолжил Чимин, и его голос дрогнул. — Твой... или твоего брата. Те две недели были сплошным кошмаром, где перемешались вы оба. Но это больше не имеет значения. В Европе я встретил хорошего альфу. Он знает всё. И он готов воспитать этого ребенка как своего. Мы уезжаем навсегда. Чонгук медленно встал и подошел к решетке, разделяющей их. Он протянул руку, словно хотел коснуться щеки Чимина, но пальцы замерли в сантиметре от металла. — Ты думаешь, мне важно, чья в нем кровь? — прошептал Чонгук, и в его голосе прорезалась прежняя властная хрипота. — Будь это мой ребенок или ребенок Хосока — я бы любил его так же сильно, как люблю тебя. Потому что это часть тебя, Чимин. Моего ангела, которого я сам же и растоптал. Он вцепился пальцами в прутья решетки, глядя на Чимина с невыносимой тоской. — Ты можешь бежать на край света, можешь рожать от других или называть других своими альфами. Но помни: я буду с тобой каждую секунду. Даже в этой камере, даже через двадцать лет. Я буду дышать тобой, слушать твой голос на виниле и ждать. Моя любовь — это не благословение, это твоя тень. И этот ребенок... он всегда будет напоминать тебе о том, что произошло в ту неделю. Чимин посмотрел в его глаза и увидел там ту же бездонную тьму, что и раньше. Он понял: Чонгук никогда не раскается. Для него любовь — это владение. — Прощай, Чонгук, — Чимин развернулся, не давая ему шанса на ответ. — Надеюсь, за эти двадцать лет ты поймешь, что настоящая любовь умеет отпускать. А я... я наконец-то научился дышать без тебя. Чимин вышел из тюрьмы, щурясь от яркого корейского солнца. Он не знал, что ждет его впереди, но он точно знал одно: этот ребенок будет расти в любви, а не в страхе. История братьев Чон закончилась здесь, за этой стальной дверью, в дыму сигарет и звуках старой пластинки. Едва за омегой закрылась тяжелая стальная дверь, Чонгук медленно вернулся в свое кожаное кресло. В его глазах больше не было меланхолии — там разгорался пожар одержимости, который не смогли потушить ни стены, ни приговор, ни вести о другом альфе. Два месяца он провел в цифровом аду, выслеживая каждый след своего «певца» по всей Европе. Теперь, когда цель была в пределах досягаемости, зверь внутри него сорвался с цепи. Чонгук нажал на кнопку интеркома, вызывая начальника охраны, который, несмотря на тюремный статус Чонгука, по-прежнему подчинялся только его деньгам и влиянию. — Слушай меня внимательно, — голос Чонгука вибрировал от ледяной решимости. — Мой ангел только что вышел из блока. Он не должен покинуть страну. Перекройте все частные терминалы, аннулируйте его новый паспорт через наши связи в министерстве. Если потребуется — купите весь рейс, но он не должен сесть в самолет. Он обвел взглядом свою роскошную «камеру» и указал на пустующий угол у окна, где падал мягкий свет. — И еще. До завтрашнего дня здесь должна стоять вторая кровать. Самая лучшая. Ортопедический матрас, шелковое белье цвета жемчуга — как он любит. Обустройте здесь всё для омеги в положении. Витамины, лучшие фрукты, музыкальная система. Чонгук подошел к проигрывателю и снова поставил иглу на пластинку с голосом Чимина. Музыка наполнила комнату, создавая иллюзию присутствия. — Ты думал, что встретил «хорошего альфу», Чимин-а? — прошептал Чонгук, глядя на свое отражение в стекле. — Ты думал, что я позволю какому-то чужаку касаться моего ребенка? Чья бы кровь в нем ни текла — это плоть от моей плоти, потому что ты принадлежишь мне.Чонгук подошел к проигрывателю и снова поставил иглу на пластинку с голосом Чимина. Музыка наполнила комнату, создавая иллюзию присутствия. — Ты думал, что встретил «хорошего альфу», Чимин-а? — прошептал Чонгук, глядя на свое отражение в стекле. — Ты думал, что я позволю какому-то чужаку касаться моего ребенка? Чья бы кровь в нем ни текла — это плоть от моей плоти, потому что ты принадлежишь мне. Он планировал это с холодной точностью. Если мир считает его монстром, он создаст свой собственный мир внутри этих стен. Он заберет Чимина прямо из аэропорта, привезет сюда и запрет в этой роскошной тюрьме. Здесь не будет Хосока, не будет вспышек камер, не будет предательства. Только они двое и их нерожденный ребенок. — Ты будешь петь только для меня, — Чонгук прикрыл глаза, представляя, как завтра Чимин снова окажется в его руках, напуганный, но окончательно и бесповоротно принадлежащий ему. — Двадцать лет — это не срок. Это целая жизнь, которую мы проведем здесь вместе. И на этот раз я не допущу ни одной ошибки. В это время черный седан уже выехал со стоянки тюрьмы, направляясь в сторону Инчхона. Люди Чонгука, вооруженные и решительные, получили четкий приказ: «Взять живым, не причинив вреда ни ему, ни ребенку. Но доставить в камеру №1 любой ценой». Чимин, сидя в такси по дороге в аэропорт, еще не знал, что его «свобода» была лишь короткой прогулкой под присмотром невидимого хозяина. Капкан захлопывался снова, и на этот раз стены были из титана, а замок — из чистой, неразбавленной одержимости. Черный тонированный минивэн подрезал такси Чимина всего в нескольких километрах от аэропорта Инчхон. Все произошло молниеносно: профессионалы в масках, короткая потасовка и резкий запах хлороформа, который мгновенно погрузил омегу в тяжелую, вязкую темноту. Его тело обмякло, и сознание погасло прежде, чем он успел осознать, что «свобода» была лишь приманкой.

***

Когда Чимина доставили в VIP-блок тюрьмы, Чонгук уже ждал у входа в свою «камеру». Увидев, как двое охранников несут безжизненное тело его ангела на руках, альфа сорвался с места. Его лицо исказилось от неконтролируемой ярости. — Положите его на кровать! Живо! — прорычал Чонгук, отталкивая одного из людей так, что тот отлетел к стене. Он бережно подхватил Чимина, укладывая его на свежее шелковое белье, которое приготовил специально для него. Лицо омеги было неестественно бледным, дыхание — прерывистым. Чонгук обернулся к начальнику группы захвата. Его взгляд был настолько тяжелым и безумным, что опытные наемники невольно сделали шаг назад. — Кто приказал использовать снотворное? — голос Чонгука упал до ледяного шепота, от которого по спине пробегал холод. — Я ясно сказал: доставить без единой царапины! — Мы... мы боялись, что он поднимет шум, господин Чон... — заикаясь, начал один из охранников. — Боялись шума? — Чонгук в мгновение ока оказался перед ним, хватая за горло и прижимая к решетке. — Вы усыпили беременного омегу! Вы хоть представляете, как это вредно для ребенка? Как это вредно для него?! Если с ним или с моим наследником что-то случится из-за вашей тупости, я лично вырву ваши кишки и заставлю вас их сожрать! Он с силой отшвырнул мужчину. — Вон отсюда! И приведите лучшего гинеколога города. Если он не будет здесь через тридцать минут — вы все отправитесь вслед за моим братом. Когда дверь с грохотом закрылась, в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тихим хрипом виниловой пластинки. Чонгук сел на край кровати и осторожно взял ледяную ладонь Чимина в свои руки, согревая ее своим дыханием. — Прости их, малыш... — прошептал он, убирая светлую прядь с его лба. — Они слишком глупы, чтобы понять, какое сокровище несут. Но теперь ты дома. Больше никакой Европы, никаких «хороших альф». Только ты, я и наш ребенок. Он приложил ухо к животу Чимина, закрывая глаза. — Слышишь? Папа рядом. Я больше никогда не отпущу тебя. Мы проведем эти двадцать лет здесь, в нашем маленьком раю. И пусть весь мир горит в аду, пока ты спишь под моей защитой. Чонгук достал из ящика стола бархатную коробочку с тем самым кольцом, которое Чимин оставил. Он медленно надел его на палец спящего омеги, закрепляя свои права собственности окончательно и бесповоротно. Капкан захлопнулся. Золотая клетка снова стала домом. Чимин резко распахнул глаза, и первое, что он почувствовал — это тошнотворный, сладковатый привкус хлороформа во рту и тяжесть золотого кольца на своем пальце. Взгляд сфокусировался на роскошной обстановке «камеры», которая теперь казалась ему склепом, обитым шелком. Когда он увидел Чонгука, сидящего в кресле совсем рядом и наблюдающего за ним с пугающим обожанием, Чимин в ужасе отпрянул к самому изголовью кровати. — Ты... ты сумасшедший! — выкрикнул Чимин, его голос сорвался на хреп. — Что ты наделал?! Отпусти меня немедленно! Его затрясло от осознания собственной глупости. Каждая клеточка его тела кричала о том, какую роковую ошибку он совершил, поддавшись минутной слабости и решив проявить милосердие к монстру. — Я идиот... — Чимин закрыл лицо руками, всхлипывая от бессильной ярости. — Каким же я был идиотом, когда решил вернуться и увидеться с тобой! Я хотел закрыть эту дверь, хотел проявить человечность... а ты... ты просто зверь! Тебе мало было того ада, который ты устроил? Тебе мало крови своего брата? Чимин попытался сорвать кольцо с пальца, но руки так сильно дрожали, что металл словно врос в кожу. — У меня там жизнь! У меня там человек, который любит меня по-настоящему, без цепей и пуль! — Чимин вскочил с кровати, едва удерживая равновесие из-за головокружения, и бросился к решетке, вцепляясь в холодные прутья. — Выпусти меня! Охрана! Кто-нибудь! Он похитил меня! Чонгук даже не шелохнулся. Он лишь медленно поднялся, сокращая расстояние между ними, и его тень накрыла Чимина, лишая его воздуха. — Кричи сколько хочешь, ангел, — тихо, почти ласково произнес Чонгук. — Здесь нет охраны, которая подчиняется закону. Здесь есть только те, кто подчиняется мне. Ты сам пришел в мое логово, Чимин-а. Ты сам открыл эту дверь. И я воспринимаю это как твое окончательное согласие. Он подошел вплотную, игнорируя попытки Чимина оттолкнуть его, и положил тяжелую ладонь на его еще плоский живот. — Ошибка была в том, что ты уехал, — прошептал Чонгук, глядя прямо в полные слез глаза Чимина. — Но теперь всё исправлено. Ты будешь рожать здесь. Ты будешь растить нашего ребенка здесь. И через двадцать лет, когда я выйду отсюда, мы выйдем вместе. Как семья. Чимин смотрел на него с нескрываемым отвращением и ужасом. Он понял, что его «хороший альфа» в Европе, его мечты о море и тишине — всё это теперь за тысячи километров, за стенами, которые он сам помог построить своим визитом. — Я ненавижу тебя... — прошептал Чимин, сползая по решетке на пол. — Слышишь? Каждую секунду, что я буду здесь находиться, я буду ненавидеть тебя больше, чем Хосока. — Ненавидь, — Чонгук опустился рядом на колени, бережно обнимая его за плечи. — Главное, что ты здесь. А любовь и ненависть — это лишь две стороны одной медали, Чимин-а. Главное, что ты снова мой.

***

Неделя в «золотой клетке» превратила Чимина в комок оголенных нервов. Несмотря на то, что камера Чонгука больше напоминала президентский люкс пятизвездочного отеля с мягкими коврами, шелковыми простынями и лучшей едой, для Чимина каждый сантиметр этого пространства был пропитан безумием. Он чувствовал, как стены медленно сжимаются, лишая его рассудка. Чонгук же, напротив, выглядел абсолютно умиротворенным. Он лежал на огромной кровати, закинув руки за голову, и с нескрываемым обожанием наблюдал за тем, как Чимин мечется по комнате. Чимин, чей живот едва заметно начал округляться, пребывал в состоянии постоянной истерики. Гормоны, страх и замкнутое пространство превратили его в маленькое стихийное бедствие. — Я ненавижу этот запах! — выкрикнул Чимин, сбрасывая со стола вазу с дорогими орхидеями. — Я ненавижу эту музыку! Выключи это немедленно! Чонгук лишь лениво улыбнулся, приподнимаясь на локтях. — Ангел мой... — прошептал он густым, бархатным голосом, от которого у Чимина по коже пробежали мурашки отвращения. — Иди ко мне. Ты слишком много нервничаешь, это вредно для нашего малыша. Иди сюда, я буду тебя ласкать, пока ты не забудешь обо всем мире. В ответ на это предложение Чимин схватил с полки дорогую плюшевую игрушку — одну из тех, что Чонгук приказал закупить десятками для их будущего ребенка — и с силой запустил ее прямо в лицо альфы. — Заткнись! Просто заткнись! — закричал Чимин, и его голос сорвался на рыдания. — Не смей называть его «нашим»! Не смей говорить о ласках после того, как запер меня в этой дыре! Я не твоя ручная собачка! Игрушка попала Чонгуку прямо в грудь, но он даже не вздрогнул. Он поймал ее одной рукой и медленно поднес к лицу, вдыхая аромат, который уже успел впитать запах Чимина. — Ты такой красивый, когда злишься, — Чонгук медленно поднялся с кровати и начал сокращать расстояние между ними. — Ты можешь кидать в меня всё, что угодно. Можешь разбивать эту мебель, можешь кричать, пока не охрипнешь. Но в конце дня ты всё равно уснешь в моих руках. Он подошел к Чимину вплотную, игнорируя его попытки оттолкнуть его. — Ты капризничаешь, потому что тебе скучно? — Чонгук мягко перехватил запястья Чимина, прижимая их к его же животу. — Скоро родится ребенок, и у тебя будет много забот. А пока... пока я буду твоим единственным развлечением. Чимин замер, тяжело дыша и глядя в эти черные, как бездна, глаза. Он понимал, что его истерики для Чонгука — лишь забава, подтверждающая его власть. Чем сильнее Чимин бился в сетях, тем слаще было торжество охотника. — Я выберусь отсюда, — прошептал Чимин, из последних сил пытаясь сохранить остатки гордости. — Конечно, — Чонгук коснулся губами его виска. — Через двадцать лет. Мы выйдем отсюда вместе. А пока... давай просто будем семьей. Чимин тяжело вздохнул и, словно сдаваясь под натиском обстоятельств, медленно опустился на край кровати рядом с Чонгуком. Его плечи поникли, а в глазах застыла горькая обреченность. Он позволил альфе притянуть себя ближе, но его голос оставался холодным, как лед. — Ласкай... — бросил Чимин, отводя взгляд в сторону. — Делай что хочешь. Это нравится только ребенку. Он успокаивается от твоего запаха, и только ради него я это терплю. А мне... мне всё равно. Чонгук издал низкий, вибрирующий смешок, в котором слышалось торжество хищника, поймавшего добычу. Он обхватил талию Чимина, притягивая его спиной к своей груди, и уткнулся носом в изгиб его шеи. — Хватит врать, ангел мой, — прошептал Чонгук, и его горячее дыхание обожгло кожу. — Твое тело помнит меня лучше, чем твой разум. Ты можешь говорить что угодно, но я чувствую, как дрожат твои пальцы под моими руками. Он медленно спустил воротник шелковой пижамы Чимина, обнажая метку, которая за эти месяцы стала бледнее, но всё еще клеймила его как собственность Чонгука. Альфа прижался к ней губами, оставляя влажный, собственнический поцелуй, от которого Чимин невольно вздрогнул. Руки Чонгука скользнули выше, бесцеремонно и властно оглаживая грудь омеги, ставшую более чувствительной из-за беременности. Он не скрывал своего голода, целуя каждый сантиметр кожи, до которого мог дотянуться. — Ты даже не представляешь, чего мне стоило это терпение, — прохрипел Чонгук, прикусывая мочку уха Чимина. — Все эти месяцы... каждый день в этой тишине я думал только о том, как снова коснусь тебя. Это был высший класс выдержки — не сорваться и не перевернуть весь мир, чтобы найти тебя раньше. Он развернул Чимина к себе, заставляя смотреть прямо в свои черные, полные безумного обожания глаза. — Я умирал без твоего запаха, — продолжал он, лаская набухшие соски омеги сквозь тонкую ткань. — А теперь ты здесь. В моей постели, с моим ребенком под сердцем. Больше никаких папок Хосока, никакой полиции между нами. Только ты и я. Навсегда. Чимин закусил губу, пытаясь сдержать стон, который предательски рвался наружу. Его тело действительно откликалось на эту грубую, удушающую нежность, несмотря на всё сопротивление разума. Он ненавидел себя за эту слабость, но в этой «золотой клетке», под руками своего палача и единственного защитника, он начинал понимать: пути назад действительно нет. Чонгук торжествовал. Он видел, как ломается последняя преграда, и знал: через девять месяцев эта камера станет для них не тюрьмой, а целым миром, где он будет единственным богом для своего сломленного ангела.

***

Пять месяцев превратили их «золотую клетку» в кокон, где время замерло, подчиняясь только их инстинктам. Живот Чимина стал совсем большим, тяжелым и теплым, в нем уже отчетливо толкалась новая жизнь. В этой полумрачной комнате, наполненной ароматом дорогих масел и тяжелым мускусом Чонгука, Чимин больше не боролся — он растворился в этой тягучей, больной привязанности. Чимин медленно, с трудом двигался сверху, оседлав бедра Чонгука. Его руки упирались в крепкую грудь альфы, а пальцы впивались в татуированную кожу. Каждый толчок отзывался внизу живота сладкой, ноющей болью, заставляя Чимина выгибаться и отбрасывать голову назад. — Ах... Чонгук-а... — хрипло стонал Чимин, прикрывая глаза. Его голос, когда-то покорявший стадионы, теперь принадлежал только этому человеку и этим четырем стенам. Чонгук смотрел на него снизу вверх с выражением религиозного экстаза. Он не сводил глаз с того, как движется его омега, как тяжело вздымается его грудь и как красиво округлился живот, в котором билось их общее будущее. — Ты даже не представляешь, насколько ты прекрасен, — прошептал Чонгук, перехватывая ладони Чимина и покрывая их лихорадочными поцелуями. — Мой ангел... мой идеальный омега. Он приподнялся, притягивая Чимина к себе и бережно укладывая ладони на его огромный живот, чувствуя каждое движение ребенка внутри. — Я хотел этого еще тогда... — Чонгук впился в губы Чимина коротким, властным поцелуем. — Когда мы только подписали тот проклятый контракт. Когда ты спал со мной по графику, а я уже тогда сходил с ума, представляя тебя именно таким. Беременным от меня. Запертым со мной. Принадлежащим мне до последней капли крови. Чонгук уткнулся лицом в живот Чимина, вдыхая его запах — теперь он был густым, молочным, успокаивающим. Весь гнев, все убийства и предательства прошлого казались лишь далеким шумом по сравнению с этой реальностью. — Контракт закончился, Чимин-а, — прохрипел Чонгук, возвращаясь к его губам. — Теперь у нас только один закон. Ты — мой. Навсегда. И этот ребенок — печать нашей связи, которую не разорвет ни один суд в мире. Чимин всхлипнул, прижимаясь лбом к плечу Чонгука. Он знал, что снаружи весна, что люди живут своей жизнью, но здесь, в этой тишине, его мир сузился до этого мужчины. Он был сломлен, он был похищен, но в объятиях своего мучителя он находил единственное спасение от той пустоты, которая ждала его снаружи. Их тела продолжали двигаться в такт, создавая свою собственную, искаженную гармонию в самом сердце тьмы.

***

Прошло еще несколько месяцев, и обстановка в VIP-блоке стала еще более сюрреалистичной. Чимин, чей живот уже стал огромным и тяжелым, почти не вставал с постели, окруженный немыслимой роскошью, которая казалась ему золотой пылью на надгробии его прошлой жизни. Визит матери и Чонхи разрезал эту тишину, как ржавое лезвие. Когда они вошли в камеру, их вид разительно отличался от прежнего блеска: поношенная одежда, осунувшиеся лица и глаза, полные жгучей, ядовитой ненависти. — Твой отец мертв, Чонгук! — выкрикнула Чонхи, вцепляясь пальцами в решетку. — Он не выдержал позора, который ты навлек на нашу фамилию! Сердце просто остановилось. А Мирэ? Эта дрянь сразу нашла себе испанца и укатила, бросив нас гнить в нищете! У нас не осталось ничего! Ни счетов, ни дома, ни имени! Ее взгляд упал на Чимина, который сидел на кровати, прикрывая живот руками. Лицо сестры исказилось в гримасе неописуемого отвращения. — Опять ты?! — завизжала она, брызгая слюной. — Снова пришел закрутить ему голову своим телом? Ты — проклятие нашей семьи! Из-за тебя Хосок в земле, а Чонгук здесь! Я проклинаю тебя и твоего ублюдка! Чтобы вы сдохли вместе прямо в этих стенах! Мать Чонгука, охрипшая от рыданий, поддержала дочь, ее голос дрожал от злобы: — Будьте вы прокляты все вместе! Из-за твоей одержимости этим приютским щенком мы побираемся! Пусть небеса заберут вас обоих, чтобы этот род прервался в позоре! Чонгук медленно поднялся с кресла. Его аура в мгновение ока стала черной, удушающей. Он шагнул к решетке, и его голос прозвучал как смертный приговор, от которого у женщин перехватило дыхание. — Заткните свои рты, — процедил он сквозь зубы, и в его глазах вспыхнуло безумие. — Забудьте, что я ваш сын или брат. Для вас я мертв. И если вы еще раз посмеете открыть пасть в сторону моего Чимина или моего ребенка — я найду способ уничтожить вас даже отсюда. Убирайтесь! Вы для меня — пустое место. Гниль, которую я вырезал из своей жизни. Он сорвался на крик, покрывая их отборным матом, выплескивая всю ярость за разрушенную жизнь и за те слезы, которые он увидел в глазах своего омеги. Чимин не выдержал. Слова о смерти отца, который был единственным, кто проявил к нему искреннюю доброту, и эти страшные проклятия в адрес его нерожденного малыша ударили его в самое сердце. Он с трудом поднялся, придерживая живот, и ушел в самый дальний угол комнаты, забившись в кресло. Он закрыл лицо руками, и горькие, надрывные рыдания сотрясали его тело. — За что... — шептал Чимин, захлебываясь слезами. — Я не хотел этого... я не просил убивать... я просто хотел жить... Чонгук, тяжело дыша после перепалки, обернулся и увидел сжавшегося в комок Чимина. Он бросился к нему, падая на колени и пытаясь обнять, но Чимин лишь сильнее вжимался в угол, содрогаясь от плача. — Ангел мой, не слушай их... они никто... — шептал Чонгук, целуя его дрожащие пальцы. — Только мы. Только ты и я. Я защищу тебя от всего мира, даже от собственной матери. Но в душе Чимина в этот момент что-то окончательно надломилось. Он понял, что их «любовь» построена на руинах жизней, на трупах и на ненависти самых близких людей. И этот ребенок, который должен был стать началом новой жизни, уже был проклят теми, кто должен был его ждать. Гнетущая тишина тюрьмы снова сомкнулась над ними, оставляя только вкус соли на губах и холод в сердце. Он сидел на полу, уткнувшись лицом в ладони, и его плечи судорожно вздрагивали. Тяжелый живот мешал дышать, а слова проклятий матери и сестры Чонгука все еще звенели в ушах, выжигая остатки рассудка. Чонгук опустился перед ним на колени, притягивая к себе, и его руки, обычно такие властные, сейчас дрожали от нежности и боли за своего омегу. — Чонгук... — Чимин поднял на него покрасневшие, полные отчаяния глаза. — Если ты правда... если твоя одержимость мной реальна, если ты любишь меня так сильно, как говоришь... забери меня отсюда. Пожалуйста. Он вцепился в рубашку Чонгука, сминая дорогую ткань. — Я больше не выдержу здесь ни дня. Эти стены... этот запах крови и тюрьмы... они убивают нашего ребенка. Давай сбежим. В любое место, где нас никто не знает. Я приму твое безумие, я приму твою любовь, я буду только твоим... но только вдали от этой страны. Умоляю, Чонгук, сдержи слово! Не оставляй меня здесь умирать от этой ненависти! Чонгук крепко обнял его, зарываясь носом в шелковистые волосы и покрывая виски Чимина частыми, горячими поцелуями. Его голос, обычно холодный и пугающий, сейчас звучал как клятва на крови. — Тш-ш-ш, ангел мой... Тише. Посмотри на меня. Он приподнял лицо Чимина за подбородок, заставляя смотреть в свои темные, решительные глаза. — Мы уедем сегодня же. Слышишь? Прямо сейчас. У меня достаточно власти и денег, чтобы стереть нас с лица земли для этой страны. Корея перестанет для нас существовать. Мы забудем всё: Хосока, суды, этот особняк... всё останется в пепле. Чонгук приложил ладонь к животу Чимина, чувствуя, как малыш внутри затих, словно прислушиваясь. — Мы найдем место, где только шум океана и тишина. Где никто не посмеет взглянуть на тебя косо. Мы будем жить там втроем — ты, я и наш малыш. Только мы. Я построю для тебя новый мир, Чимин-а, где не будет боли. Только моя любовь. Чимин судорожно выдохнул, прижимаясь лбом к плечу мужа. — Ты обещаешь? Обещаешь, что мы никогда не вернемся? — шептал он, захлебываясь слезами. — Я хочу забыть, кто я. Хочу просто быть твоим... в тишине. — Обещаю, — Чонгук поднял его на руки, бережно, словно хрустальную вазу. — Через час нас здесь не будет. Самолет уже ждет на частной полосе. Закрой глаза, ангел. Когда ты их откроешь — над нами будет другое небо. Чонгук отдал приказ. Влияние семьи Чон, даже после краха, было достаточно глубоким в тенивых структурах. Пока официальные власти считали Чонгука заключенным, «золотая клетка» опустела. Под покровом ночи, через закрытые коридоры, они покинули здание. На борту частного самолета, летящего в сторону безлюдных берегов Европы, Чимин наконец уснул, крепко сжимая руку Чонгука. Он выбрал свою судьбу: жизнь в изгнании с человеком, который ради него разрушил всё, но который стал его единственным пристанищем в этом мире. Корея осталась позади, как страшный сон, смытый шумом турбин.

***

Месяц родов наступил в тихом поместье на берегу океана, вдали от шума цивилизации и призраков прошлого. Воздух здесь был пропитан солью и ароматом хвои, а не больничной гарью. Когда первый крик младенца разорвал тишину спальни, Чонгук, который не отходил от Чимина ни на секунду, бережно принял сверток из рук акушерки. Чонгук сидел на краю кровати, глядя на крошечное личико сына. Его глаза, обычно холодные и расчетливые, светились первобытным триумфом и нежностью. Он осторожно коснулся губами лба малыша, а затем перевел взгляд на измученного, но счастливого Чимина. — Мой сын... — прошептал Чонгук, расплываясь в довольной, хищной улыбке. — Я с самого начала знал это, ангел. Моя кровь слишком сильна, чтобы уступить кому-то другому. Он наклонился и накрыл губы Чимина глубоким, собственническим поцелуем, вкладывая в него всю свою одержимость. — Мои гены победили, — усмехнулся Чонгук, поглаживая Чимина по щеке. — Я же говорил тебе еще тогда. У Хосока всё было мелким, как у червя, даже его жалкое семя. Ему никогда не сравниться со мной. Чимин слабо застонал, морщась от этого сравнения, и обиженно отвернулся к подушке, надув губы. — Заткнись... — прохрипел он, чувствуя, как по телу разливается истома после родов. — Не напоминай мне о нем. Не в такой день. Ты неисправим, Чонгук. Чонгук тихо рассмеялся, устраивая ребенка поудобнее на сгибе локтя, и хитро прищурился, глядя на мужа. — Кстати, раз уж мы начали честный разговор... — в голосе альфы проскользнули лукавые нотки. — А где же тот самый «прекрасный альфа» из Европы, о котором ты так громко кричал мне в тюрьме? Где тот герой, который собирался воспитывать моего ребенка? Чимин замер, а затем медленно повернул голову к Чонгуку. Его щеки залил нежный румянец, и он отвел взгляд, перебирая край одеяла. — Не было никакого альфы... — тихо признался Чимин, едва слышно шурша голосом. — Я всё соврал. Просто хотел сделать тебе больно, как ты сделал мне. Я вернулся в ту тюрьму не ради мести и не ради прощания... Он поднял глаза, полные любви и признания своего поражения перед этой одержимостью. — Я вернулся, потому что сходил с ума от тоски по тебе. Я не смог без тебя дышать, Чонгук. Даже там, на свободе. Чонгук замер, пораженный этим признанием. Он притянул Чимина к себе, прижимая его и сына к своей груди в одном крепком объятии. Теперь круг замкнулся окончательно. — Больше не ври мне, — выдохнул Чонгук ему в макушку. — Тебе не нужно никуда бежать. Ты дома. Мы дома. Чимин закрыл глаза, вдыхая запах своего альфы и чувствуя тепло своего ребенка. В этой тишине, на краю мира, он понял: его побег закончился там, где началась их общая вечность. Он был пленником, но теперь это был плен, который он выбрал сам.

***

Солнце медленно опускалось в океан, окрашивая террасу их виллы в густые золотистые и багряные тона. Тишину нарушал только мерный шепот волн и тихое сопение младенца в колыбели. Чонгук сидел в кресле, прижимая к себе Чимина, который дремал, уткнувшись носом в его шею. Чонгук перебирал светлые пряди волос мужа, вдыхая его родной запах, в котором теперь не было ни капли страха — только покой. Он обвел взглядом этот райский уголок, скрытый от всего мира, и на его губах появилась горькая, но облегченная ухмылка. — Знаешь, ангел мой... — тихо произнес Чонгук, и Чимин шевельнулся, открывая заспанные глаза. — Я ведь только сейчас по-настоящему это осознал. Нам нужно было просто сделать это с самого начала. Просто сбежать. Чимин приподнялся на локте, внимательно глядя на него. — О чем ты? — прошептал он. — Обо всем этом безумии, — Чонгук обвел рукой горизонт. — О Хосоке, о тех семи выстрелах, о тюрьме, о контрактах и шантаже. Мы потратили столько лет, убивая друг друга и самих себя в той проклятой Корее. Столько крови, столько боли... А ведь решение было таким простым. Нужно было просто бросить всё, забрать тебя под мышку и улететь в другую страну в первый же день. Он притянул Чимина ближе, целуя его в лоб с невыносимой нежностью. — Нам не нужны были те деньги, та власть и та месть. Нам нужны были только мы. Если бы я был умнее тогда, я бы не позволил брату даже коснуться тебя. Я бы просто украл тебя и увез туда, где нас никто не найдет. Чимин грустно улыбнулся и коснулся щеки Чонгука пальцами, на которых теперь сверкало единственное кольцо — символ их новой, чистой связи. — Тогда мы были другими, Гук-и, — тихо ответил Чимин. — Нам, наверное, нужно было пройти через этот ад, чтобы научиться ценить эту тишину. Чтобы понять, что твоя одержимость может быть не клеткой, а спасением. Чонгук кивнул, соглашаясь. Он посмотрел на колыбель, где спало их будущее — сын, который никогда не узнает о выстрелах в особняке и о проклятиях своей бабушки. — Теперь это неважно, — твердо сказал Чонгук, закрывая глаза и прижимая Чимина к своему сердцу. — Прошлое сгорело. Мы построили свой мир на пепле, и на этот раз я не позволю никому даже взглянуть в нашу сторону. Над океаном взошла первая звезда. В этой абсолютной тишине, вдали от монстров и призраков, они наконец обрели то, за что сражались так жестоко и неправильно — право просто любить друг друга. Финал.