Мы будем одним целым

– Ну же, посмотри на меня. В сыром полумраке подземелья воздух был густым и противно липким. Он впивался в легкие отчаянием, смешанным с металлом и каменной пылью. На стене чернел силуэт, перебитый тусклым бликом на цепях. Его запястья и щиколотки были стянуты холодным железом, впивавшимся в плоть, повторяя ее форму. Каждое движение, даже непроизвольный вздох, отзывалось тупой, выматывающей болью. Он почти не чувствовал своего тела, только дрожь переохлаждения, голода и ужасной слабости. И он был здесь. Он стоял в двух шагах, как призрак из кошмара, который забыл, что должен пугать. Его огромные и бесшумные крылья были сложены за спиной, но их тень накрывала Занку, сливаясь с тьмой стены. Лицо Тамзи, всегда носившее отпечаток какого-то отстраненного любопытства, сейчас было серьезно. В его глазах светилось нечто похожее на жалость. – Ты ослабел, – голос ангела был мягким, как шелест крыльев моли, и в нем не было злорадства. – Твоя плоть тлеет, Занка. Человеческая оболочка не может вместить того, что бьется в тебе. Ей нужна иная пища. Рука ангела плавно поднялась. Изящные пальцы сомкнулись на собственном предплечье, чуть ниже локтя. Не было гримасы боли, лишь легкая сосредоточенность, будто он отламывал кусок хлеба. Но вместо хруста – глухой, влажный звук. Алая, почти черная в этом свете, кровь хлынула единым потоком, ударила о каменный пол с тихим плеском и разбежалась ручейками по трещинам. В ладони Тамзи лежал кусок плоти. Небольшой, теплый, дымящийся в сыром воздухе. Он протягивал его Занке, как милостыню, как последнее лекарство. Мясо ангела. Ключ к силе, которую он так отчаянно искал, и к свободе от этих цепей. – Съешь, – сказал Тамзи. – В прошлый раз ты отказался. Но боль была меньше. Теперь ты чувствуешь, как твоя собственная жизнь просачивается сквозь пальцы? Занка заставил себя поднять голову. Цепи звякнули, впиваясь глубже. Его взгляд упал на кровавую лужу у его ног. От нее исходил сладковатый, металлический запах, смешанный с чем-то невыразимо горьким. Он чувствовал, как его собственная, слабая человеческая кровь бежит по жилам. Чувствовал, как мышцы кричат от истощения. Еще день, еще два таких «визита» Тамзи – и от него останется лишь оболочка, привязанная к стене. Но поднять глаза на этот кусок плоти было страшнее. – Нет... – едва слышно вырвалось из его пересохшего горла. – Никогда. Я не буду это есть. Я не стану... тобой. Тамзи не рассердился. Он лишь слегка склонил голову набок, изучая Занку. – Жаль, – произнес он тихо. Он не стал настаивать. Просто вновь поднес руку к губам. На мгновение Занка подумал, что он просто уйдет в немом разочаровании, оставив его снова одного с болью и пустотой. Но все было иначе. Тамзи взял кусочек собственной плоти в рот и слегка разжевал его, не отрывая взгляда от пленника. В его глазах светилось что-то глубокое, почти лишенное смысла для того. Голод? Нет. Любовь? Слишком уродливое слово. Это была насильственная тоска по совершенству, которую он видел в искаженном зеркале этой души. – Я устал ждать. Затем он аккуратно приподнял лицо парня за подбородок. Пальцы были холодными и влажными от крови. Занка инстинктивно попытался отпрянуть, но цепи держали его на месте. Тамзи наклонился и поцеловал его. Он разжал челюсть Занки, и теплая, скользкая плоть, пропитанная слюной и кровью ангела, протолкнулась в его рот. Занка тут же захотел выплюнуть это, отшвырнуть мерзость. Но пальцы Тамзи влезли ему в рот, нащупали комок плоти и протолкнули глубже в глотку. – Нет-нет... Это все твое, милый Занка. Голос звучал ласково, убедительно, как голос любовника в минуту интимной близости. Занка захлебнулся, слезы боли и унижения выступили на глазах. Его тело сотряс спазм, горло сжалось в судорожной попытке отказаться. Но пальцы Тамзи не отступали. Они ласкали его язык, нежно давили на корень, заставляя совершить глотательное движение. И он проглотил. В его глазах, полных мнимой жалости и любви, Занка наконец разглядел ту самую больную одержимость. Жажду не просто обладать, а растворить и пересоздать его. Тамзи убрал пальцы, мягко погладив Занку по щеке. На его губах алела кровь. – Ты никогда не поймешь, почему именно ты, – тихо сказал он с ласковой улыбкой. – Но однажды ты перестанешь задавать этот вопрос. Ты просто примешь это. Как принимаешь сейчас частичку меня. Мы станем одним целым, Занка. И тогда наконец оба будем счастливы. Он считал это бредом. Бредом больного ума, кошмарным сном, от которого он вот-вот проснется. Горячие и соленые слезы текли по его грязным щекам, смешиваясь с холодным потом. Внутри все кричало. Желудок, завязанный в тугой болезненный узел, яростно сжимался, пытаясь отвергнуть проглоченную мерзость. Занка давился, его тело выгибалось, сотрясаемое сухими, мучительными спазмами. Он пытался вытошнить это, извергнуть из себя кусок Тамзи, эту плоть-паразита, эту суть насилия, поданную под маской любви. Но ничего не получалось. Проглоченное не желало возвращаться. Оно будто прижилось там, пуская корни из той странной, чужеродной теплоты, что теперь разливалась из центра. Это было хуже любой физической боли. – Отпусти... – выдохнул он, голос сорванный, полный детской беспомощности. – Пожалуйста, просто... отпусти меня. Я не хочу... я не... Слова терялись в рыданиях. Он больше не мог смотреть на это лицо, на эти глаза, полные извращенной нежности. Он отвернулся, цепь на шее болезненно натянулась. Тамзи стоял рядом и наблюдал за ним. – Ш-шш, тише, – его голос был ласковым и успокаивающим шепотом. Он приблизил свою руку и медленно провел окровавленными пальцами по мокрым волосам Занки, отодвигая их со лба. – Боль пройдет. Отторжение – это естественно. Твое тело борется с тем, что ему предназначено. Но оно проиграет. И тогда наступит покой. – Нет... – простонал Занка, бессильно тряся головой. – Это неправильно... Это безумие... – Безумие – это пытаться остаться тем, кем ты не являешься, – возразил Тамзи все тем же мягким, разумным тоном. – Ты страдаешь в этой оболочке, Занка. Я просто... облегчаю твои страдания. Даю тебе форму, соответствующую твоей истинной сути. Ту, что я в тебе вижу. Он снова коснулся его лица, заставив повернуться. Занка зажмурился, но пальцы Тамзи мягко коснулись его век. – Не отворачивайся. Ты не одинок. Я здесь. Я всегда буду здесь. В этих словах не звучало угрозы. Было только обещание. Страшное, вечное обещание. Занка заставил себя открыть глаза. Сквозь пелену слез он видел размытые черты ангельского лика, это прекрасное лицо, искаженное его больной уверенностью. – Все будет в порядке, – повторил ангел, и его губы снова тронула улыбка. Он вытер большим пальцем слезу с щеки мученика, оставив на коже алый след. – Я рядом. А раз я рядом, значит, все будет хорошо. Ты просто должен довериться мне. Как доверился сейчас, приняв мой дар. Занка смотрел на него, и внутри он все понимал. Это не закончится. Его отказ, его мольбы, его слезы – все это бессмысленно. Он закрыл глаза снова, потому что больше не мог выдерживать этот взгляд. Цикл повторялся. Снова и снова. Время потеряло смысл, оно мерилось не днями и ночами, а визитами Тамзи и кровавыми трапезами. Ангел приходил, отрывал куски от себя: от предплечья, от плеча, от ребер, от живота, там, где плоть была мягче. – Это тебе, – говорил он каждый раз, протягивая теплый кусок. – Подкрепись. Ты должен стать сильнее. Ему от этого ничего не было. Он же ангел. Божественное существо. Рана хлестала темной кровью несколько секунд, может быть минут, а затем плоть начинала стягиваться, как будто по ней провели невидимой иглой, оставляя лишь бледный, едва заметный шрам, который и тот скоро исчезал. Он был бесконечным источником, живой жертвой, которая никогда не истощалась. Сначала Занка сопротивлялся. Он плевался, стискивал зубы, мотал головой, пока цепи не впивались в шею до крови. Он кричал, умолял, проклинал. Но пальцы Тамзи разжимали его челюсти с ласковой силой. Плоть проталкивали внутрь, и, в конце концов, рефлекс глотания срабатывал сам. Потом был день, когда его вырвало. Конвульсивные спазмы вышвырнули наружу все, что он съел, смешав с желудочным соком в зловонную, кровавую лужу на полу. Он лежал, задыхаясь, в стыде и слабости, надеясь, что это остановит Тамзи. Хоть что-то должно было вызвать отвращение, остановить этот ад! Но Тамзи только склонился над ним. В его глазах не было ни гнева, ни брезгливости. Только та же бесконечная, терпеливая печаль. – Твое тело еще бунтует, – тихо сказал он. – Ему нужно привыкнуть к новой пище. Ничего страшного. Он вытер Занке губы краем своего белого рукава, а затем оторвал новый кусок поменьше. – Попробуй еще. Медленнее. И Занка сломался. Не в один момент, а постепенно, как стирается камень под постоянным капаньем воды. Человеческая воля, что держала его, истощилась. Он перестал вырываться. Перестал кричать. Когда холодные пальцы касались его губ, он просто открывал рот. Он глотал куски плоти ангела с ужасным, глухим чувством тошноты, которая стала уже фоном. Он делал это с закрытыми глазами, пытаясь отрешиться. И в один день он заметил странное. Дрожь отступила. Слабость в мышцах, которая заставляла его безвольно обвисать на цепях, сменилась странным напряжением. Раны от оков будто начали чесаться. Не болеть, а именно заживать, с мерзким зудом под кожей. Силы постепенно возвращались. Что если Тамзи прав? Он посмотрел на ангела, который стоял, наблюдая за ним с тихим, почти отеческим удовлетворением. В его глазах горело отражение того, что он видел: не измученного пленника, а свое творение. Свое продолжение. Занка сглотнул. Он больше не чувствовал жажды. – Что... что со мной происходит? – его голос звучал уже не так осипло. Тамзи улыбнулся. На этот раз улыбка достигла его глаз, осветив их мягким, победным светом. – Ты становишься собой, Занка. Наконец-то. Видишь? Я же говорил. Все будет хорошо. А не сошел ли он с ума точно так же, как Тамзи? Постепенно привычка вросла в него глубже. Сначала его ужасало это новое, извращенное томление. Не голод по хлебу или воде, а тягучая, навязчивая потребность. Его тело скучало по той самой плоти, что его отравляла и меняла. Аппетит рос с каждым днем, становясь все настойчивее, все менее человечным. А разум в ответ погружался в тихий, серебристый туман. Мысли текли медленно, цепляясь за простые ощущения: холод камня, тяжесть цепей, и это глухое, назойливое урчание внизу живота, которое утихало лишь после «подношения». Дороги обратно уже не было. Он понимал это даже сквозь пелену. Он пересек некую грань, и мост позади него рухнул, сгорел в огне ангельской крови, которую он поглощал. В один из дней, когда Тамзи снова явился в сыроватом полумраке, все было как обычно. Ангел приблизился, его шаги не издавали звука. На его лице знакомая смесь нежности и сосредоточенности. Он протянул руку, чтобы привычным жестом погладить Занку по щеке, провести ласково пальцами по линии скулы. И случилось то, чего не ожидал, кажется, даже сам Тамзи. Голова парня метнулась вперед. Челюсти, ставшие неожиданно сильными, сомкнулись на запястье ангела не с попыткой укусить, а с намерением оторвать и присвоить себе. Раздался тот самый влажный, кошмарный хруст. Вкус был такой сладковатый, бесконечно знакомый и желанный... Он затопил его рот. Он рванул головой назад, и кусок белой плоти остался у него во рту. Наступила тишина. Ее нарушали лишь редкие, тяжелые капли крови, падающие с изуродованной руки Тамзи на камень, да влажные, жадные звуки жевания. Занка даже не думал выплевывать. Он пожирал. Глаза его были дикими, невидящими, устремленными куда-то внутрь себя, в ту яму голода, что наконец получила то, чего хотела. Тамзи замер. Он смотрел на свою искалеченную руку. Ни боли, ни гнева на его лице не было. Было лишь... изумление. Чистое, почти детское изумление. Он наблюдал, как его творение, его пассивный сосуд, вдруг проявило собственную, хищную волю. И затем он рассмеялся. Это был полнозвучный, искренний хохот, эхом отразившийся от сводов. В нем звучал восторг, торжество и безграничная, болезненная нежность. – Превосходно! – воскликнул Тамзи, и его голос дрожал от смеха. Он не отдернул руку, позволив светящейся «крови» стекать на пол. – О, это просто... превосходно, Занка! Именно этого я и ждал! Он шагнул ближе, не обращая внимания на рану, которая уже начинала стягиваться. – Ты больше не мой пленник. Занка, проглотив последний кусок, замер. Дикий туман в глазах понемногу рассеивался, и в него приходило холодное, отрезвляющее осознание содеянного. Он посмотрел на свои руки, на цепь на запястье, на капли ангельской сущности на своих губах. Он только что напал. Он только что с жадностью пожрал часть существа, которого боялся и ненавидел. И в ответ получил не наказание, а ликующий, безумный восторг. Разница между ними теперь была лишь в силе и в том, кто кого держал на цепи. Тамзи протянул к нему свою почти зажившую руку, жестом, полным гордости и одобрения. – Ну же, – сказал он мягко, с той же улыбкой, что и в первый день. – Разве не чувствуешь? Ты почти готов. Скоро цепи будут не нужны. Скоро мы будем стоять рядом. Как одно целое. Занка замолчал. Он опустил голову, и спутанные волосы скрыли его лицо. Тишина повисла в подземелье. Только капли с потолка мерно отсчитывали время, которого больше не существовало. Он медленно поднял глаза. В них не осталось ни растерянности, ни боли. – Ты прав, – голос Занки был надрывным, но абсолютно четким. – Цепи и правда больше не нужны. Тамзи улыбнулся шире, ожидая может быть каких-то слов благодарности, смирения и принятия. Но случилось другое. Занка вскинул руки. Не для того, чтобы принять жест Тамзи. Мышцы на его плечах и предплечьях вздулись, кожа, пронизанная лиловыми жилами, натянулась. Сначала раздался оглушительный лязг железа, цепи напряглись до предела. Затем – отвратительный, влажный звук рвущейся плоти. Он не освободил запястья. Он вырвал их. Кожа и мышцы остались на холодных манжетах, обнажив на мгновение темное, блестящее, будто лакированное мясо и кость, которые тут же начали пузыриться и стягиваться новой, более плотной тканью. Он не почувствовал боли. Только освобождение. Он молниеносно рванулся, оставив на полу кровавые отпечатки своих израненных ступней. Тамзи, застигнутый врасплох не успел даже развернуть крылья. Удар был чудовищной силы, сбивающей с ног. Они рухнули на каменный пол. Тамзи оказался внизу, придавленный весом своего же творения. В его глазах промелькнула та самая чистая и недоуменная растерянность, как у ребенка, которого ударила любимая игрушка. – Занка... что ты... – начал он. Но Занка уже не слушал. Разум его погрузился в красный туман. Он не видел больше ангела, учителя, мучителя. Он видел пищу. Источник. Причину всего. И он должен был не просто принять ее, а поглотить целиком и полностью. Его руки, с окровавленными, быстро заживающими костяшками, впились в белоснежный хитон и разорвали его, как паутину. Пальцы, ставшие когтистыми и твердыми, вонзились в плоть чужого живота. Это не было похоже на то, как ангел отрывал от себя аккуратные куски. Это было варварское вскрытие. Раздался звук, похожий на рвущийся шелк, но громкий и сочный. Кожа и мышцы поддались с мерзким хрустом. Внутренности Тамзи не были человеческими. Они переливались странным, призрачным серебристым, золотым, лиловым светом. Вместо крови из раны хлестнул поток сияющей субстанции. Парень запустил руки внутрь, раздвигая края раны, с хрустом ломая то, что было похоже на ребра, но светилось изнутри. Он вырывал целые горсти этой светящейся плоти, этих переплетающихся, сияющих органов, и засовывал их себе в рот. Он не жевал – он глотал, давился, рычал, и снова погружался в кровавый свет развороченного тела. Его лицо, его грудь были залиты сияющей жидкостью, он пачкался в ней, купался в ней, как в источнике вечной жизни, которую ему так насильно предлагали. Тамзи лежал и смотрел. Сначала с той же растерянностью, наблюдая, как его бессмертное, божественное тело рвут на части. На его лице не было боли, была лишь абсолютная, потрясающая неожиданность. А потом... потом его губы дрогнули. Из груди вырвался смех. Сначала тихий, прерывистый, затем все громче, все безумнее. Он смеялся, лежа под своим творением, с разорванным животом, в то время как Занка рвал и пожирал его. Его смех звенел эхом под сводами, смешиваясь с хлюпающими, чавкающими и рвущими звуками. – Да... – выдохнул он сквозь смех, и из его рта тоже выплеснулась прекрасная кровь. – Да, именно так! Поглощай! Забирай все! Становись сильнее! Это... это прекрасно! Его тело под Занкой начало терять форму, расползаться, превращаясь не в труп, а в сияющую, текучую массу, которую его создание жадно, с рычанием, впитывало в себя. Палач, рыдая от ярости и восторга, пожирал того, кто сделал его монстром. Этот вечный, безумный, ликующий смех резал слух Занки. Он проникал в самое нутро, в тот еще чахлый осколок человечности, и глумился над ним. Занка перестал рыться в блестящих внутренностях. Его взгляд, залитый сияющей кровью, упал на лицо ангела. На этот рот, изрыгающий смех и сияющую субстанцию. На эти губы, растянутые в блаженной, безумной улыбке. «Заткнись», – пронеслось в его сознании, но слов уже не было. Было только действие. Его окровавленная рука взметнулась вверх. Пальцы впились в нижнюю челюсть Тамзи. Кость под безупречной кожей хрустнула, но не поддалась сразу. Занка зарычал и уперся, сдавил, почувствовал, как что-то ломается и рвется внутри, и только затем рванул на себя. Раздался отвратительный звук отрыва. Нижняя часть лица Тамзи отделилась, увлекая за собой куски плоти и тонкие, светящиеся нити того, что заменяло ему мышцы и сухожилия. Смех оборвался, превратившись в булькающий, беззвучный выдох. Из зияющей раны хлестнул новый фонтан. Но это было не все. Занка, не останавливаясь, сунул пальцы в кроваво-светящийся оскал. Его пальцы нащупали в теплой, пульсирующей массе упругий язык. Источник слов, лжи, этих ласковых, отравляющих речей. Он вцепился в него и выдрал с корнем. Теперь над расползающимся телом воцарилась наконец тишина. Лишь бульканье, шипение рассеченной плоти и тяжелое дыхание Занки. С отвращением, смешанным с мрачным, окончательным решением, он поднес окровавленный трофей ко рту и впился в него зубами. Язык расползся во рту сладковато-горьким вкусом. Пожирание продолжилось. Теперь уже без разбора, без ярости. Но в какой-то момент чаша переполнилась. Звуки отдалились, словно из-под толстого слоя воды. В ушах возник, а затем нарастал чудовищный, пронизывающий звон. Он оглушал и сводил с ума, а в глазах все поплыло, потускнело, краски сползли в серую, мерцающую муть. Тело вздрогнуло в судороге, не подчиняясь ему. Из горла вырвался хриплый стон, а потом мощный, неудержимый спазм. Его вырвало. Это была кровавая пена, смешанная с кусочками непереваренной, все еще светящейся плоти ангела. Она хлынула обратно в то, что осталось от его тела, создавая кошмарный цикл поглощения и извержения. Отвратительный запах ударил в ноздри. Затем пришла боль. Не та боль, что он знал раньше, а намного хуже. Это было ощущение, будто каждую клетку его тела вывернули наизнанку, обдали кислотой, а затем подожгли изнутри пламенем. Его сжигали заживо. Мышцы скручивало в невообразимых судорогах, кости трещали и растягивались, ломаясь и срастаясь в новых пропорциях за секунды. Он упал на бок, скрючившись, бессильный даже крикнуть. Сквозь завесу мути и звона он почувствовал, как что-то рвется у него в спине, в районе поясницы. Ощущение было таким, будто позвоночник раскалили докрасна и начали медленно, с хрустом, вытягивать наружу, выворачивая вместе с ним лопатки, ребра, всю мышечную структуру. Кожа на спине лопнула с тихим, влажным звуком. Не кровь, а та же субстанция брызнула на камни. Из двух кровавых, пульсирующих ран начали медленно, с невыносимой, выдирающей душу болью, прорастать костяные отростки, обтянутые сырой, пленчатой тканью. Они росли, удлинялись, ветвились, с хрустом формируя огромные, изломанные каркасы. Ткань на них натягивалась, превращаясь в плотную, переливающуюся кожу, а затем покрывалась, один за другим, огромными, похожими на лезвия, перьями, которые вылазили из-под кожи с отвратительным шелестом. Это были крылья. Настоящие ангельские крылья. Но в их форме, в их резком изгибе не было ничего от изящной легкости Тамзи. Они были тяжелыми и громоздкими. И каждое перо приносило новую волну агонии. Все в нем менялось. Зрение прояснилось, став неестественно острым. Слух вернулся, усиленный в сто раз. Но этот дар был проклятием. Его кожа отслаивалась лоскутами, обнажая новую бледную, почти фарфоровую, холодную на ощупь и испещренную едва заметными, серебристыми узорами, как мороз на стекле. Боль достигла апогея, когда последнее перо заняло свое место на гигантских крыльях, а его человеческое сердце, бешено колотившееся в груди, вдруг замерло на один миг и начало биться снова – сознание не выдержало. Оно, и без того разорванное болью, трансформацией и шквалом новых ощущений, не могло вместить происходящее. Оно сжалось в темную, беззвучную точку. И Занка – или то, во что он превратился – погрузился в глубокий, бездонный обморок, рухнув в лужу собственной крови, света и останков того, кого он ел. Его тяжелые и мокрые крылья беспомощно раскинулись по полу, а по телу все еще пробегали последние судорожные подергивания уходящей агонии. Неизвестно, сколько времени пролежал он в беспамятстве. Сознание вернулось не резко, а как медленный подъем со дна темного океана. Первым пришло ощущение невероятной, головокружительной легкости. Чистая и ясная бодрость наполняла его. Словно никакого ужаса, никакой боли, никаких пыток и не было вовсе. Все это казалось странным, дурным сном, который растворился без следа. Он поморгал. Ресницы коснулись холодной, гладкой кожи. Перед глазами, в мягком, исходящем сиянии, стояла фигура. Тамзи. Он был цел и совершенен, как всегда. Чистые одежды, огромные, бесшумно сложенные за спиной крылья, лицо – воплощение спокойной красоты. Никаких следов того кошмарного расчленения. Только тихая, светлая улыбка в уголках губ и в глубине бездонных глаз. Занка попытался пошевелиться. Его собственные крылья отозвались легким движением, шелестнув перьями по камню. Звук был чужим, но уже своим. – Что... – его голос был тихим. В нем не было страха, только недоумение. – Что... вообще произошло? Тамзи мягко улыбнулся шире. Он сделал шаг вперед и без колебаний опустился на колени в лужу засохшей крови и сияющей грязи, не обращая на нее ни малейшего внимания. Его движения были полны безграничной нежности. Он протянул руки и взял лицо Занки в ладони, прикосновение которых было прохладным и успокаивающим. – Все стало правильным, Занка, – прошептал он. – Именно таким, каким и должно было быть с самого начала. Он наклонился ближе и с любовью поцеловал его в лоб. Затем Тамзи обнял его, как родную душу. Как потерянную часть самого себя, которую он наконец-то смог обрести. Его крылья мягко обвили фигуру Занки, сливаясь с его собственными, еще неуверенными, крыльями в единый кокон. – Теперь мы будем одним целым, – тихо сказал Тамзи прямо ему на ухо, и в его голосе звучала абсолютная радость. – Никогда больше не будет одиночества. Никогда больше не будет пустоты. Занка даже не сопротивлялся. Эта покорность настолько полная, что она сама по себе стала формой блаженства. Он прикрыл глаза, и почувствовал, как ему хорошо. Как теплая вода после долгого замерзания. Как тишина после бесконечного звона в ушах. Тамзи почувствовал это подчинение и мягко погладил Занку по голове, скользя пальцами по шелковистым волосам. – Я так люблю тебя, Занка... Так сильно люблю... Его крылья сомкнулись чуть плотнее, завершая кокон. И Занка, с закрытыми глазами, уткнувшись лицом в плечо Тамзи, впервые за невыразимо долгое время... улыбнулся.