Иллария

Аккорд с гитары Адама всегда резал по нервам. Он стоял у витражного окна, где линии золотых гитарных грифов и ангельских крыльев сплетались в сияющем хаосе. Смотрел не на город внизу, а на свое раздвоенное отражение в темном стекле. Белый мрамор с золотыми жилами тонул в приглушенном синем свечении неоновых линий — холодный, глубокий цвет, вытекающий из самого настроения Адама и заливающий стеллажи с бесценными виниловыми пластинками и острые углы мебели в стиле минимализма. Свою гитару он осторожно положил на стол, будто боялся, что даже этот легкий звук нарушит тишину, которая царила в покоях до его игры. Гитару, созданную мною для вершения судов. Инструмент, достойный центра комнаты на подиуме под стеклянным саркофагом. Но он держал её в руках, а не за стеклом, касался струн лишь тогда, когда тишина становилась невыносимой.

— Иллария.

Я вышла из тени. Каждый раз, когда он произносил мое имя, контракт, выжженный на моей груди, загорался золотым пламенем, заставляя двигаться. — В Аду завелся проповедник, — сказал он, не оборачиваясь. — Говорит, всё пора менять. Что думаешь? В его голосе отчетливо слышен сарказм. Он проверял, не забыла ли я, кто тут здесь возводит баррикады между «угрозой» и «ерундой».Но это был лишь дым. Словно он впервые сомневался в собственном приговоре и боялся, что я эту дрожь замечу. — В Аду искра — это уже пожар. — Вот слетай и посмотри. Если понадобится оружие — спроси у моих девочек. Спуститься в Ад. Опять.Туда, где меня однажды сломали и выбросили за то, что я честно сделала свою работу. Прошло уже около ста лет с момента когда меня призвали обратно в Рай и отдали на попечение Адаму. Они знали что для независимой судьи это будет самое худшее наказание, хуже чем заключение в Аду. — Хорошо, — сказала я. Одно слово. Оно прозвучало, как щелчок дверного замка, закрывающегося изнутри. Я видела, как в глазах Адама на миг мелькнуло удивление. Он ждал возражений, холодной логики, напоминания о рисках — всего того, что делало меня полезным инструментом. Но не этой... покорности. Он не понимал. Никто из них не понимал. Заключение в Аду — это боль, унижение, попрание самой сути. Но оно оставляет тебе твою правду. Ты можешь ненавидеть, можешь страдать, но ты знаешь, кто ты и за что страдаешь. Адам... Адам был другим наказанием. Возможностью «служить снова». Он заставлял меня судить миры, вершить судьбы, держать в руках весы, на которых лежали души грешников. И делал это с таким легкомыслием, с такой жестокостью, что сама моя суть кричала от фальши. Он превращал Высший Суд в каприз, в развлечение. И я, созданная для беспристрастности, была вынуждена этому служить. Каждый его приговор стирал меня. Он заставлял меня сомневаться не в решениях, а в самой необходимости справедливости. Это была пытка сомнением. И она была в тысячу раз хуже адского огня. Поэтому «хорошо» было не согласием. Это было падением. Осознанным и окончательным. Дверь за моей спиной закрылась беззвучно, отсекая пространство, пропитанное его присутствием. В коридоре стояли его «девочки». Экзорцистки. Безупречные, безликие, с лицами, скрытыми под масками. Их неподвижные фигуры, выстроившиеся вдоль стены, казались частью архитектуры — холодными колоннами в храме его власти. Я проходила между ними, и взгляд мой скользил по безупречным маскам, от этого безличия в памяти вдруг резко проступило другое лицо — искаженное болью.