Не плачь, моя девочка

      Тот день выдался для Светланы Кольцовой каким-то сумасшедшим, как, собственно, и последние полгода в принципе, и явно оборачивался против неё во всех смыслах. Началось всё с того, что утром она опоздала на работу, ведь пришлось долго ждать автобус из-за пробок на дороге, после начальник отчитал её за провинность её подчинённого, о которой она до тех пор даже не была в курсе, потом она была настолько загружена работой с документами, что даже не успела пообедать, ну и напоследок — у неё с самого утра ужасно болела голова. После аварии, в которой Светлана получила травму головы, эта боль преследовала её чуть ли не каждый день. Однако сегодня она была особенно сильна.       Кольцова, поморщившись, устало помассировала переносицу и вынула из пластинки очередную таблетку анальгина, спешно проглотив её сквозь тошноту, а затем запила её водой из стоявшего на столе стакана. За сегодняшний день это была уже третья — ничего не помогало, голова болела только больше. Официально рабочий день закончился ещё пятнадцать минут назад, но Светлана пообещала себе, что допишет отчёт по последнему делу сегодня, а лишь потом поедет домой. Надо сказать, что она и прежде нередко задерживалась на работе дольше остальных сотрудников, а за последнюю неделю в связи с возросшим количеством преступлений и жёсткими сроками ей практически каждый день приходилось проводить в офисе за разборкой материалов и составлением отчётов лишний час.       Внезапно телефон на столе завибрировал, нарушая тишину своим гулким звоном, троекратным эхом отдававшимся в голове. Саша звонил; Кольцова, взяв телефон, ответила на звонок:       — Привет, Сашенька. Что ты хотел?       — Мам, ты когда домой приедешь? Ты обещала сегодня пораньше прийти, а тебя всё ещё нет.       — Сыночек, прости, пожалуйста… — Светлана сделала паузу и крепко прижала руку к правому виску, пытаясь преодолеть новую волну боли, вызванную звонком телефона и голосом сына. В таком состоянии даже самый тихий звук в её восприятии становился подобным раскату грома, крайне раздражающе действующего на барабанные перепонки, за которым непременно следовала молния, пронизывающая её голову насквозь. — Работы очень много. Я минут через двадцать закончу и поеду домой, — она выдохнула, пытаясь не застонать.       — Не бережёшь ты себя совсем, мама… — Саша тяжело вздохнул.       — Обещаю, что, когда приду домой, отдохну как следует. А сейчас, извини, мне нужно работать, — чуть сдавленно ответила Светлана и, отключив телефон, прижала обе руки ко лбу. Не выдерживая даже малейших усилий, необходимых для того, чтобы вымолвить всего несколько слов, её голова после диалога с сыном будто взрывалась изнутри, вязкая липкая боль разливалась от правого виска ко лбу и затылку и с силой отдавала в глаза, словно в них втирали песок. Было мерзкое ощущение, будто в висок вставили гвоздь и медленно вбивали его молотком всё глубже, тем самым расковыривая кожу, кости, сосуды и сам мозг.       Кольцова выключила свет и включила лампу на столе, чтобы яркий свет не резал напряжённые глаза и не усиливал боль, и без того невыносимую. Мало того, помимо головной боли, её нервы были напряжены до предела, как туго натянутые струны, и дело было вовсе не в начальнике или в автобусе, а в накопленной месяцами физической и по большей части душевной усталости — все невысказанные чувства и подавляемые желания собрались в один густой комок и, казалось, застряли где-то в груди, разъедая изнутри и мешая свободно дышать и радоваться жизни. Светлана всегда со всем справлялась сама, всю боль подавляла, никогда не показывала слабости сыну, ибо она должна показывать ему пример, а не ныть. Саша очень любил и уважал мать, и многое сам чувствовал, потому пытался поддержать её как мог. Однако всё равно видел он не всё.       Теперь же, к угнетённому состоянию примешивалась ещё и постоянная головная боль, от которой ничего не помогало. Светлана молчала, не жаловалась никому: Саше говорила, что всё хорошо, и улыбалась, а перед коллегами была такой же, как и прежде, невозмутимой Снежной королевой, всё так же усердно выполняла свои служебные обязанности, пренебрегая собственным здоровьем, едой, отдыхом и сном. Да и жаловаться, впрочем, было некому: кроме сына, у неё не было близких людей, которым можно рассказать всё, что угодно, всегда готовых выслушать и поддержать. А потому в её душе всё копилось, копилось и, того и гляди, грозилось вырваться наружу. Недавняя авария так совсем выбила её из колеи — ведь помимо непрекращающихся головных болей, она стала причиной постоянного чувства тревоги, поскольку Светлане и без того приходилось растить сына без отцовского участия, и страшно было представить, что будет, если он лишится ещё и матери, своего единственного родителя.       «Когда же это закончится…» — подумала Светлана, почти до крови прикусив нижнюю губу. Головная боль усиливалась, а Кольцова была на грани нервного срыва. Может быть, заночевать на работе? Эта мысль становилась всё заманчивее, только ведь Светлана обещала сыну вернуться домой, да и к тому же, здесь не отдохнёшь как следует. Хотелось просто упасть на кровать и глубоко-глубоко зарыться в одеяло, а ещё лучше в чьи-то тёплые любящие объятия, каковых не было уже очень давно.       Светлана, сделав глубокий вдох, обхватила плечи руками и, опустив измученную голову на прохладный стол, закрыла глаза. На секунду её сознание затуманилось, в голове стали возникать нечёткие, едва уловимые мысли, как у человека, который вот-вот погрузится в сон или, напротив, совсем недавно пробудился ото сна. В кабинете стояла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием дрожащей в полумраке фигуры уставшей одинокой женщины. Голова болела. Душа болела. Всё надоело. Устала. Устала от боли, от одиночества, от себя самой. Нужно вызвать такси и поехать домой — хватит мучить себя, голова всё равно ничего не соображает, и отчёт она сегодня точно не закончит.       Неожиданно раздался короткий стук в дверь, вернувший её к действительности. Светлана вздрогнула, едва не свалившись со стула, словно от внезапного пробуждения, и быстро выпрямилась, машинально поправив слегка сбитую причёску.       В кабинет вошёл генерал Расторгуев. Виктор Сергеевич выглядел, как всегда, безупречно: поседевшие волосы аккуратно причёсаны, одежда опрятная, осанка прямая. К чему это всё? Кольцова часто засматривалась на него, ведь питала к нему очень тёплые чувства, но, мучимая сомнениями относительно взаимности и вопроса служебной этики, скрывала их от него, что только добавляло переживаний. Отчасти это подавление любви к Виктору, которую она сама не до конца осознавала и от которой она напрасно старалась убежать, также являлось причиной её эмоционального и, как следствие, физического истощения, из-за которого становилось всё труднее держать себя в руках. Светлана всегда чувствовала себя расслабленно и защищённо рядом с Виктором, как ни с кем другим (за исключением сына), однако сейчас, ввиду эмоциональной истощённости, его появление вызвало обратное реакцию и только усилило тревогу, ибо скрывать эмоции в таком состоянии было практически невозможно. Угроза нервного срыва нарастала с каждой секундой.       — Добрый вечер, Светлана Игоревна, — спокойно произнёс Расторгуев, поправив воротник своего кожаного пальто, и сел на стул напротив.       — Д-Добрый… Виктор Сергеевич… — ответила Светлана, выдохнув. Она попыталась взять себя в руки, что в данный момент давалось очень тяжело — ей так хотелось обнять Виктора и выплакаться ему, ведь среди коллег он один внушал ей безоговорочное доверие, он был самым надёжным человеком из всех, кого она знала, и к тому же тем самым другом, на которого она могла положиться в любой ситуации. Но вместе с этим он вызывал у неё больше, чем просто чувство уважения и восхищения — он был для неё фактически авторитетом, его суждение о ней имело для неё большое значение, а потому нельзя было ронять достоинство перед таким человеком. Никак нельзя.       — Можем ли мы поговорить с вами? У меня есть некоторые вопросы по делу об ограблении жены предпринимателя Рябинова, — Виктор, сцепив пальцы в замок, опустил руки на стол. Это было то самое дело, по которому Светлана ещё минуту назад безуспешно пыталась составить отчёт, а потому сейчас ей меньше всего хотелось говорить об этом. Однако служебный долг она всегда ставила превыше собственных желаний, и откладывать этот разговор на другое время было для неё неприемлемым.       — Да… конечно. Я вас слушаю… — Светлана кивнула, с трудом удерживая себя от того, чтобы согнуться пополам и прижать голову к коленям, закрыв при этом глаза и заткнув уши. Она была на грани истерики, отчаяние и паника свалились также неожиданно, как усталость и боль.       — Я читал показания свидетелей, и у всех троих они разные — это очень странно. Один из них, проходивший мимо торгового центра в тот момент, когда несколько молодых людей напало на Рябинову, утверждает, что лишь двое из них участвовали в нападении, в то время как остальные двое стояли в стороне. Другой — один из сотрудников магазина зимней одежды, вышедший на улицу, чтобы закурить сигару, заявляет, что участие в ограблении принимали все четверо — один из них держал нож у горла пострадавшей, двое пытались стянуть кольца с её рук, а последний рылся в её сумке. Третий — один из покупателей, — говорит, что нападавших было не четверо, а лишь трое. Саму же Рябинову спросить не получится — как вам известно, во время нападения с ней случился шок, после которого она вот уже четвёртую неделю не разговаривает. А вы что об этом обо всём думаете?       — Ммм… Извините, мне… мне нужно немного времени, чтобы сосредоточиться, — хрипло ответила Кольцова, открыв папку с делом, и невольно приложила руку ко лбу, зажмурившись. Она и сама вот уже второй час ломала свою и без того болевшую голову над этой загадкой, а потому сейчас это было последним, о чём ей вообще хотелось думать. Боль, которая и без того за сегодняшний день практически не утихала, от напряжённых попыток сконцентрироваться лишь возрастала, почти приближаясь к своему пику, мысли смешались в одну кучу, словно спутанные нитки, и повисли в больной голове тяжёлым грузом.       — Что с вами? — спросил Виктор с едва уловимой ноткой беспокойства в голосе. Несмотря на то, что выражение лица и интонация речи Светланы оставались невозмутимыми, теперь по её жестам было невозможно не замечать, что её определённо что-то терзало. — Вам плохо?       На самом деле противоречия между показаниями свидетелей ограбления Рябиновой были далеко не главным обстоятельством, которое сегодня привело Расторгуева в здание лапинского Следственного комитета. С того самого дня, как Светлану выписали из больницы после аварии, они виделись всего лишь раз, и на тот момент она ещё не успела вернуться к служебным обязанностям. Всё это время его не покидало беспокойство за её здоровье, и потому он уже давно искал повод, чтобы увидеться с ней. Сегодня же он с самого утра не мог отделаться от мыслей о Светлане — должно быть, между ними существовала особая духовная связь, и потому он чувствовал, что нужен ей именно сейчас, что должен быть рядом в этот самый момент. В конце концов он просто не выдержал и поехал к ней. Подъехав к зданию СК, он увидел множество тёмных окон — это означало, что почти все сотрудники уже разошлись по домам. Лишь в одном окне можно было различить тусклый, холодный голубоватый свет, лампы, но не факт, что это было именно окно её кабинета. Направляясь к ней по опустевшему слабо освещённому коридору, Виктор больше всего боялся того, что он приехал напрасно, что сегодня он уже не застанет Светлану на месте. И всё же, несмотря на то, что в тот день он сам закончил с работой довольно поздно, да к тому же ему пришлось стоять в пробке, по счастливому стечению обстоятельств, к моменту его приезда она всё ещё находилась в своём офисе. Однако он и не подозревал, насколько это запутанное дело, послужившее предлогом для его визита к Кольцовой, за сегодняшний день успело утомить её и вымотать ей нервы.       — Всё нормально… — приглушённо ответила Светлана, непроизвольно напрягшись всем телом. Но эта последняя попытка скрыть своё состояние оказалась бесполезной. Она понимала, что уже не может сдерживать себя, ведь это был её предел. Внутри что-то сломалось — сломался тот стержень, который удерживал её от срыва и помогал контролировать эмоции. Кольцова, закрыв лицо руками, опустила голову, слёзы давили изнутри и щипали глаза и веки, боль в голове достигла своего пика, горло точно сковало колючей проволокой, а перед глазами заплясали разноцветные круги, словно сейчас она видела мир через призму подсвеченного стекла.       — Простите… меня… Виктор… — только и смогла прошептать она, её обычно низкий голос сорвался на какой-то сдавленный писк, казалось, что ей с силой зажали горло и душили.       Виктор, не ответив ничего, встал со стула и подошёл к ней почти вплотную, чего она даже не заметила. Ему не нужны были объяснения, ибо он понял всё без слов — всё, что она скрывала от других и даже от самой себя. Светлана сейчас чувствовала себя такой беспомощной и никому не нужной, её всю трясло, слёзы бесконтрольно текли, нещадно размазывая макияж по лицу. Трудно было поверить, что эта беспомощная, рыдающая навзрыд женщина, та самая невозмутимая Снежная королева, в одиночку справляющаяся со всеми трудностями. Образ железной леди был лишь внешней оболочкой, а душа следователя Кольцовой выглядела именно так: измученная одиночеством и изведённая головной болью, подавленная усталостью и разбитая этой жестокой жизнью. Светлана просто устала всё время быть сильной и строить из себя несгибаемую, она ведь тоже человек, у которого есть свой предел. Ведь в конце концов и лёд, несмотря на кажущуюся внешнюю твёрдость, на самом деле очень хрупок и под сильным давлением может рано или поздно треснуть. Расторгуев наконец увидел её такой, какова она была на самом деле, и этого ему стало очень больно, сердце сжалось, он очень хотел помочь ей и даже знал как. Нет, не красивыми словами и утешениями, которых он даже и не знал, не обещаниями и не признаниями, он просто обнял её, так крепко, словно она могла исчезнуть, и так нежно и заботливо, будто боялся сломать её — так осторожен бывает человек, сжимающий в руках тонкую ветку сирени или стебель розы.       Светлана почувствовала, как большие тёплые ладони легли на её плечи, она не отстранилась, не оттолкнула Виктора, а наоборот, подалась вперёд, уткнувшись лицом в его грудь, и замерла, продолжая плакать и при этом тихо всхлипывая. Как давно её никто не обнимал, она уже и забыла, что значит мужская нежность.       — Я не жалуюсь… Я просто очень… устала… — она крепко сжала рукава его пальто, так сильно, что костяшки пальцев на её руках побелели от напряжения.       — Тише, тише, Светонька, я всё понимаю. Все мы люди, и всем порой нужно выговориться, — ответил Виктор, ласково поглаживая её по спине. — Просто помни, что я рядом, — добавил он уже шёпотом, нежно поцеловав её влажный лоб. Он подумал, что ей важно услышать эти слова.       От такого ласкового обращения в груди что-то защемило; когда в последний раз кто-то обращался к ней так? Светлана уж и не помнила. Она подняла голову, взглянув на генерала через пелену слёз, замутнявших взор и резавших глаза, словно осколки разбитой хрустальной вазы, и легонько провела пальцами по его грубой с виду, но на самом деле очень нежной ладони — будто пытаясь удостовериться, что это не фантазия её больной головы, а реальность.       — Спасибо вам… т-то есть тебе, Витя… — промямлила Кольцова, беспомощно прижимаясь мокрой от слёз щекой к его ладони.       — Я отвезу тебя домой, — Виктор, с любовью погладив Светлану по щеке, снова прижал её к себе, как бы давая понять, что её переживания не пустой звук для него, и пытаясь передать ей свою уверенность.       Она, почувствовав его заботу и нежность, крепче прижалась к сильному тёплому телу и глубже зарылась носом в складки его кителя, вдыхая аромат его парфюма, который сводил её с ума и очень успокаивал. Ещё никогда прежде Светлана не чувствовала такую смесь облегчения, стыда и удивления (она была поражена тому, что кто-то принял её такой, какая она есть).       — Совсем я что-то раскисла… — Кольцова иронично усмехнулась, вытирая с лица растёкшуюся косметику, которая быстро въелась тёмными пятнами в белый платок.       — Так всегда происходит, когда долго сдерживаешь себя, — Виктор тяжело вздохнул, его рука мягко скользнула по красноватому шраму на её виске, оставшемуся от недавней аварии, а после по светлым спутавшимся волосам, таким мягким и невесомым.       — Зачем ты даёшь мне надежду, если у нас всё равно нет будущего? — Светлана, легонько оттолкнув его руку, встала со стула и, одёрнув юбку вниз, выпрямилась. Их взгляды сразу же встретились, невольно пытаясь передать друг другу то, что не получилось объяснить словами.       «Что же означают её слова про надежду?» — думал Виктор про себя. Значит, в глубине души им обоим хотелось того же самого, и их чувства были взаимны? Взгляд заплаканных глаз Светланы только подтверждал верность его предположений на этот счёт. А если это в самом деле так, то теперь он ни за что на свете не мог позволить себе отпустить её — ведь тогда он упустит возможность не только самому стать счастливым, но и принести счастье той, которую он любит.       — Света, почему ты так думаешь? — Расторгуев сделал ещё один шаг вперёд, тем самым сократив расстояние между ними до минимума. — Его и не будет, если ты продолжишь считать так, — он взял её ладонь в свою и нежно коснулся её губами, после чего, мягко отпустив руку, взял Светлану за талию и бережно поднял её на руки.       Кольцова не знала, что ответить, ибо его слова звучали так двусмысленно, однако ей стало гораздо легче, словно с души свалился тяжёлый груз, который она годами несла за собой в полном одиночестве. Светлана, опустив голову на плечо Виктора, обвила руками его шею и закрыла глаза. У неё не было сил думать о чём-либо, сейчас она просто чувствовала себя маленькой девочкой, для которой нашёлся надёжный защитник.

Не плачь, моя девочка, ты больше не одна.