Densing in the dark

      Сегодняшнюю вылазку Дилюк однозначно мог назвать провальной. Этой ночью он искал вора, что под покровом тьмы обносил дома и оставлял жильцам записки с угрозами. Горожане были напуганы, они завалили Ордо Фавониус требованиями разобраться. Но первым за дело, конечно, взялся винодел. Однако ночной визитёр так и не проявил себя, сколько бы Рагнвиндр не высматривал того, затаившись на крышах домов.       Что ж, не каждый день обязан приносить плоды. Со временем Дилюк научился принимать эту истину. Впрочем, он не расстроился. В конце концов он давно уже не зелёный юнец, что краснеет от злости и разражается гневной тирадой при каждой неудачи. Сегодня ему просто не повезло. Откровенно говоря, это дело вообще можно было оставить рыцарям. Всё равно воришка ни разу ещё не исполнил своих угроз, да и тащил только то, что находилось на виду. Но… если можешь сделать сам – сделай сам. Так оно надёжней.       Рагнвиндр ещё раз осмотрел всю округу от низа до верха и уже собирался возвращаться домой, когда заметил человеческую фигуру на соборной площади. Он тут же нырнул в тень колоннады. И дело было не в том, что винодел боялся попасться кому-то на глаза: сегодня на нём был его обычный наряд, так что никто не заподозрил бы в нём Полуночного героя. В любом другом случае он просто пошёл бы по своим делам как ни в чём не бывало. Однако, как назло, на площади прогуливался Кэйа. Не выдавая своего присутствия, Дилюк украдкой наблюдал за ним в слабом свете луны. И в груди рождалось смутное беспокойство.       Капитан кавалерии неспешно шёл со стороны восточной лестницы. Сначала направился к краю площади и взглянул на город, спящий под тёплым светом фонарей. А потом зашагал в противоположную сторону, чтобы в итоге застыть с непроницаемым выражением лица прямо перед статуей Барбатоса.       «Бездна», – подумал Рагнвиндр и сдержал вздох досады.       Он хотел бы оказаться сейчас где-нибудь в другом месте: Кэйа мог быть крайне размеренным, когда находился в нужном настроении. По крайней мере, раньше. Тем не менее Дилюк никак не смог бы ускользнуть незамеченным. Пусть даже Альберих стоял бы к нему правой стороной (а это было не так), пусть бы винодел находился в слепой зоне, всё равно бы ничего не вышло. Потому что недостаток зрения Кэйа восполнял прекрасным слухом. Дилюк уже успел несколько раз убедиться в этом лично. И если его поймают на попытке скрытно уйти, будет только хуже.       Хотя, казалось бы, что такого? В конце концов может же простой гражданин прогуливаться ночью? Конечно. Однако Кэйа был не настолько глуп, чтобы повестись на это. И если на улицу в столь поздний час его выгнал не приступ ночной романтики, а тот же вор с записками, то Рагнвиндра просто так он не отпустит. А значит обязательно начнётся «игра».       Дилюк ненавидел это всей душой. То как Кэйа выставлял частокол из лжи и полуправды своим приторным голосом. Теперь редко можно было услышать от него что-то искреннее. Приходилось больше читать между строк, улавливать сигналы, тянуть за ниточки. Копаться в его вранье. Играть в его «игру». И да, Дилюк это ненавидел. Потому что от него тоже не ждали искренности. Потому что общаться так было до мерзости неприятно, а по-другому – они не могли.       Именно поэтому Дилюк предпочитал стоять за колонной, прятаться в тени и ждать, пока Альберих уйдёт. Вот только тот совсем не спешил. Винодел наблюдал из своего укрытия его тихий профиль и тихий же, даже усталый, взгляд. Он также различил неспешное движение губ.       «Он что, молится?» – Рагнвиндр на секунду ощутил замешательство.       Впрочем, он быстро себя одёрнул. Чему тут удивляться? Разве Кэйа не мог просить за себя к Барбатосу? Разве не имел права желать свободы?       На душе у Дилюка стало как-то совсем тоскливо и больно. Потому что когда-то он действительно думал, что Альберих не имел права и не мог. Глупая мысль, грубая, жестокая и несправедливая. Мысль, порождённая ненавистью и эгоистичным порывом отделить в своём сознании Кэйю от всего остального мира.       Рагнвиндр глубоко вдохнул и медленно выдохнул. У него не было оправданий для себя. Это часть его вины и сожалений, которые он будет тяжким грузом нести с собой до конца жизни. В любом случае сейчас он не хотел вспоминать как ненавидел Кэйю. Лучше было вспомнить, как он его любил. Любовь ведь…       Иногда он просыпался среди ночи, разбитый и безмолвный, разбуженный снами о счастливом прошлом. И в такие моменты хотелось сорваться во тьму, найти Кэйю и рассказать, как сильно скучал всё это время. Как измучил себя мыслями о их будущем. Как бежал в никуда, пытался найти чем заполнить свою грудь, чтобы не чувствовать себя опустошённым и потерянным. Смог бы Альберих излечить его? Даже если нет, Дилюк предполагал, что, возможно, всегда будет искать его. Спрятанного за масками и ложью, сложного, родного, своего Кэйю. Но наступало утро, а Рагнвиндр оставался на том же месте, напоминая себе, что все эти порывы не приведут ни к чему хорошему, что их стоит просто придушить, переждать. И чувства оседали пылью в запертой коробке.       Однако это место и вид Альбериха пробуждали в Дилюке… что-то. Ночь поглощала, окунала в свою атмосферу, и он снова ощущал, хотел и вспоминал. Для этого даже не нужно было спать.       Праздник ветряных цветов.       Им по семнадцать, и этот день они хотят провести друг с другом. А не с обязанностями ордена. Кэйе ещё везёт: праздник выпадает на его выходной. А вот Дилюку приходится месяц упрашивать магистра Варку дать ему отгул в этот день. Сколько капитан кавалерии потратил сил и времени на это, одним Архонтам известно. Но ему самому это всё казалось сущей мелочью. Подумаешь, там часок переработок, здесь дополнительное задание. По-настоящему важным для него является Кэйа.       Праздник ветряных цветов они проводят вместе, гуляют по пышно украшенному к этому событию Мондштадту. Город буквально тонет в различных цветах: голубые, жёлтые, красные лепестки привлекают к себе внимание. Флажки и ленточки развиваются по ветру. А молодые сосны покрывают маленькие мельницы, похожие на ветряные астры. Суета и шум наполняют улицы, в воздухе слышатся запахи вина и разнообразной еды.       Дилюк и Кэйа в полной мере наслаждаются этим днём: пробуют различные лакомства, участвуют в праздничных игрищах, слушают пения бардов и угощаются молодым вином.       Иногда они сворачивают в тихие переулки, чтобы украсть пару поцелуев. Жаль, что им приходится скрываться, но будет скандал, если кто-то узнает. Впрочем, риск делает ситуацию лишь острее, заставляя юношескую кровь бурлить. И им обоим это нравиться.       – Не спеши, Люк. Я сейчас задохнусь. – тихо просит Кэйа. Дышит он действительно тяжело, но Дилюк не хочет его отпускать.       – Не могу сдержаться. – он сам готов задохнуться, и не только от затяжного поцелуя. Он смотрит в глаз напротив, тот блестит, полный желания. Потом его взгляд падает на чужие приоткрытые губы, влажные и припухшие, и Рагнвиндр снова льнёт к ним.       Он просит: «Ещё чуть-чуть, Кай». Альберих не отказывает.       Однако они увлекаются слишком сильно, а потому едва не пропускают церемонию подношения анемоний Анемо Архонту.       – Ты не знаешь, когда нужно остановиться. – цокает Кэйа, пока они поднимаются на соборную площадь. – Нас чуть не застукали.       – Зато мы успели на праздник. – улыбается Дилюк. Ему, правда, немного стыдно за свою несдержанность, но Кэйе он этого не скажет.       Звездой анемоний в этом году становится Джинн и в качестве анемоний преподносит Барбатосу одуванчики.       – Помнится, когда ты был Звездой анемоний, то выбрал лилии калла. Это было ужасно. – смеётся Кэйа.       – Вообще-то я сделал это для тебя. – тут же нахохливается Рагнвиндр.       – И ввёл моду на эти цветы. Их было так много вокруг, что я уже начал сомневаться, что они мне нравятся.       Дилюк недовольно пихает Альбериха в плечо, заливаясь краской от возмущения.       – Ай! Ну чего ты? – тот потирает место удара и произносит уже серьёзно, примирительно подняв руки. – По правде, я тогда был счастлив. Ну, первую неделю. И я надеюсь, что смогу однажды сделать тебе такой же подарок.       – Хочешь, чтобы меня затошнило от травы-светяшки? – к Рагнвиндру возвращается его задор. Приятно, что Кэйа говорит об этом, что хочет сделать анемонией его, Дилюка, любимые цветы.       – Мечтаю об этом. Но пока придётся обойтись чем-то поскромнее. – непонятно откуда Кэйа выуживает пышный букет бледно-синих цветов. – Эти анемонии для тебя, Люк.       Дилюк, не сдержавшись, крепко стискивает его в своих объятиях. Он чувствует такую радость в сердце, что готов расцеловать Кэйю прямо здесь, среди оживлённой толпы. Благо разум настойчиво напоминает, что это плохая идея.       – Спасибо тебе, Кай. – потираясь своим виском о чужой, произносит он, а после добавляет тихо. – Я люблю тебя.       В ответ слышится такое же тихое: «Я тоже тебя люблю».       Постояв так какое-то время, они в конце концов отлипают друг от друга.       – Подожди меня здесь. Хорошо? – говорит Дилюк. – Мне нужно кое-куда сходить.       Он ведь тоже готовил сюрприз. Поэтому он оставляет Кэйю на площади и отправляется к конюшням. Там передаёт цветы рыцарю и просит поставить в своём кабинете, а сам седлает жеребца по кличке Ураган и спешит в Шепчущий лес, к ближайшему от города пруду, за самыми свежими лилиями калла. Потому что знает, что несмотря на сказанное Альберихом, тот всё ещё их обожает, ведь, по его собственному признанию, они напоминают ему Дилюка.       Рагнвиндр возвращается так быстро, как только может. Он мчится по улицам Мондштадта. Переполненный трепетом и запыхавшийся, он минует людей. В его висках звучит лишь «Кэйа». Это имя повисает в воздухе, город ритмично повторяет его. Оно вокруг Дилюка и внутри его.       Кэйа явно смущается подарка: даже не пытается пошутить. Только улыбается без остановки и прячет пылающие красным щёки в объятиях.       – Потанцуем? – просит он, и Дилюк, не раздумывая, соглашается.       Танцы – это то немногое, что они могли позволить себе на людях. И они танцуют, не обращая внимания на галдёж, шумную музыку и других людей.       Кэйа ведёт плавно, но уверенно. И Рагнвиндр отмечает мастерство, с которым тот двигается. Подумать только, когда-то Дилюк помогал ему научиться танцевать, а сейчас сам едва ли делает это столь хорошо, как Альберих. Но пока они держатся ритма и продолжают неспешно кружиться, Дилюк чувствует себя по-настоящему счастливым.       Как просто было бы любить кого-то другого. Например, одну из многочисленных дочерей аристократических семей и деловых партнёров, которых представляли ему на нескончаемых вечерах и званных ужинах. Отец спрашивал потом: «Ну что, приглянулась тебе хоть одна?» Было бы проще, если бы Дилюк мог ответить: «Да». Но он любил Кэйю. И это было тяжело. Во многих отношениях.       Хотя конечно, всё равно было легче, чем сейчас. Тогда почти единственной их проблемой являлась публичность. А теперь они оба так сильно изменились, что отношения между ними едва можно назвать приятельскими, не то что…       Дилюк сдержал тяжёлый вздох и ещё раз окинул стоящего перед статуей Кэйю взглядом. Хотелось бы ему знать, остался ли под маской балагура другой Альберих? Ранимый и скромный, которого он когда-то полюбил. Если бы он знал наверняка, если бы Кэйа позволил ему узнать. Но тот не позволял. В этом и крылась вся сложность.       Однако, если подумать, Дилюк поступал также.       Винодел опустил голову и закрыл глаза. Да, он тоже не позволял себе быть задорным и импульсивным, не мог шутить и болтать без остановки, как раньше. Всё же он провёл четыре года в Снежной. На холодной, недружелюбной и чужой земле, где нельзя было позволить себе расслабиться. Где каждый день приходилось ждать удара в спину. Где он был одержим желанием мстить и где мог полагаться только на себя и организацию.       Может, Кэйа тоже хотел увидеть не искажённого такой жизнью Дилюка, а кого-то знакомого? Может, просто считал это невозможным, и потому даже не пытался быть откровенным?       Рагнвиндр скривился от досады. Им бы всё обсудить, но сейчас их разговоры – это всегда новое раздражение, новые колкости и новая стена. Они бесплодны, бесполезны. Они не сближают, а лишь вынуждают продолжать держать дистанцию.       И что делать, когда диалог невозможен? Как воззвать к искренности в сердце?       Дилюк открыл глаза, вновь оглядел соборную площадь и вспомнил, как они с Кэйей когда-то танцевали здесь.       «Танец?» – он вздрогнул, поражённый неожиданной идеей.       То, что он собирался сделать было глупо и слегка рискованно, но… Это могло сработать. Винодел сглотнул, взвешивая все за и против, и в конце концов послушал не разум, а сердце. Он глубоко вдохнул и, покинув тень колоннады, направился прямо к Кэйе.       – О, доброй ночи, господин Дилюк. – заприметив его, капитан тут же приободрился и растянул губы в фальшивой улыбке. – Какая неожиданность встретить здесь тебя в столь поздний час.       Рагнвиндр вновь ощутил раздражение и заколебался на секунду. Этот тон он не любил, а вежливое, но отстранённое лицо Кэйи било даже больнее его слов. Но вместо того, чтобы привычно ответить колкостью, Дилюк тоже улыбнулся.       Правда в том, что без воли к изменениям ничего не могло поменяться, без этой воли огонь в их отношениях не зажжётся вновь. Потому им нужна искра. Но что остаётся, когда нельзя выразить чувства словами? Конечно, выразить их в танце! Ведь там нет места фальши, партнёры должны доверять друг другу, а слова вовсе не требуются.       – Доброй ночи, Кэйа. – Дилюк, немного нервничая, протянул ему ладонь. – Давай потанцуем здесь в темноте?

***

      День был долгий и скучный: никаких серьёзных миссий и интересных заданий, только бумажки, тренировки и рутина. Ночь казалась многим лучше. Она не нравилась Альбериху в детстве, но сейчас он находил в ней своё очарование. Ночь – это тихое время, спокойное. Впрочем, спокойствие это обманчиво, потому что на самом деле ночь скрывает множество тайн и опасностей. Но также она может скрыть и тебя.       Кэйа обычно наслаждался тишиной и прохладой, что она дарила. В темноте он мог немного расслабиться, отпустить себя, однако в этот раз беспокойство дня догнало его и в ночи. Это было не впервой: каждый раз если он не находился в гуще событий и не был пьян, если он останавливался… Вспоминал. Было что.       Картины детства и юношества, проведённых у Рагнвиндров, представали перед глазами Альбериха. Конечно, хорошего там было многим больше. Было счастье, радость, была и страсть, и любовь. И между тем злым роком над его головой висел долг перед призрачной родиной. С каждым годом тот становился всё больше и больше. Всё росли в Кэйе страх и стыд за многолетнюю ложь.       Одна маленькая ложь, одна огромная правда, которую нужно было озвучить гораздо раньше, чем сделал это он. Так Кэйа потерял всё, что успел приобрести за годы жизни в Мондштадте. Или почти всё.       Да, что-то у него осталось. Да, кое-чего он ещё нажил: деловые трюки и лесть здорово подкупают людей, заставляют их вставать на твою сторону. Потому множество знакомых и приятелей по всему Тейвату искренне считали капитана кавалерии Ордо Фавониуса своим другом и были готовы помочь тому по первой просьбе. Но скольких среди них Альберих мог бы назвать близкими? Кому он мог бы открыться так же, как Дилюку когда-то? Никому – правильный ответ.       Кэйе хотелось бы всё исправить. Первое время после того самого дня его последовала мысль, что дай Боги ему ещё шанс, он бы не сделал такую глупость. Он поступил бы по-другому. Смог бы остаться рядом с Дилюком, быть его поддержкой, его любовью, его семьёй.       Интересно, думал ли об этом сам Дилюк? Смотрел ли когда-нибудь в зеркало, желая изменить прошлое? Или своё сердце?       Впрочем, сейчас Кэйа понимал, как эти мысли были глупы и эгоистичны. По сути, он бы просто продолжил врать Рагнвиндру, и ничего хорошего из этого бы не вышло. Он всё равно сделал бы ему больно, – нет, даже ещё больнее – в тот момент, когда бы за ним пришли.       Или если бы пришли, потому что до сих пор за Кэйей так никто и не явился. И он просто надеялся, что про него забыли. Что эти тени из прошлого, настолько далёкого, походящего скорее на сон, больше никогда его не достанут.       В темноте Альберих прохаживался по соборной площади, поглощённый мыслями и воспоминаниями, почти не замечая ничего вокруг. Ночь заботливо скрывала его ото всех.       Кэйе тринадцать, он расстроен и абсолютно точно не хочет сейчас кого-либо видеть.       У Альбериха есть небольшая проблема – у него не получается научиться танцевать. Пусть он и занимается с учителями уже несколько месяцев. Сложно сказать, в чём конкретно дело, но он чувствует себя одеревеневшим во время уроков. Он путается в ногах, дёргается без повода, как напуганная лошадь, или наоборот, замирает на месте, хотя должен двигаться.       Больше всего Кэйа ненавидел, когда несмотря на старания у него ничего не выходило. В такие моменты он чувствовал себя беспомощным. И он действительно совсем не понимает, в чём дело. Даже завидно, что у Дилюка всё получается. Да, старший брат больше не ходит на эти занятия: у него свои, он осваивает программу дальше. Хотя и всегда подбадривает Кэйю, когда они видятся после.       В этот вечер всё становится только хуже, потому что Альберих впервые за всё проведённое в Мондштадте время задумывается: как долго ещё это будет продолжаться? Его же явно оставили здесь с какой-то целью, а он так и не понимает её, не знает причин. Как и не знает, когда эта счастливая жизнь в окружении заботы вдруг рухнет. А она обязательно рухнет! Он уверен в этом! Стоит ли тогда ему так стараться? Стоит ли тренировать танцы, чтобы не отстать от брата и порадовать отца? И ради чего? Чтобы влиться в семью, стать частью, доказать свою преданность? Чтобы однажды всех предать?       Свои же мысли пугают Кэйю. «Неужели я должен сделать именно это? Зачем я вообще здесь?»  – думает он, пока в груди всё сжимается от непонятного, гадкого чувства.       В этот момент раздаётся стук, и из-за двери слышится голос Дилюка:       – Кэйа, это я.       Альберих поджимает губы. Он не хочет видеть сейчас брата или разговаривать с ним.       – Уходи. – всё же ему приходится что-то сказать. – Я устал сегодня, уже ложусь.       – Но ещё даже ужин не подали! – слышится возмущённый возглас.       – Значит лягу без ужина. – раздражённо буркает Альберих в ответ.       – Что случилось? Ты же всегда открывал. Ты сильно расстроился в этот раз? – Дилюк интерпретирует его поведение по-своему. – Неважно, что у тебя плохо выходит танцевать, ты всё равно мой брат. Мы с отцом тебя любим.       Искренность младшего Рагнвиндра трогает Кэйю, обжигает теплом. Дилюк всегда такой по отношению к нему: добрый, поддерживающий. Альберих думает, что всей душой хочет ответить тем же, соответствовать приёмной семье, но не может. Потому что он просто маленький лжец, шпион, который однажды их покинет. И осознание несовершённого, но неотвратимого предательства разрывает сердце Кэйи на куски. Как он не старается сдержать слёзы, но они прорываются, наполняют глаза и катятся по щекам. Он неожиданно всхлипывает, и этот звук не остаётся без внимания.       – Кай, ты плачешь? – тут же обеспокоенно спрашивает Дилюк.       Быть пойманным на таком Альберих не хочет. Ему больно, ему страшно. Но также ему ужасно стыдно, ведь он давно не ребёнок, чтобы сопли распускать. Кэйа берёт себя в руки, вытирает слёзы, шмыгает носом и громко произносит:       – Не плачу я.       В доказательство он открывает дверь и кидает на брата суровый взгляд. Он надеется, что смог того обмануть.       И либо Дилюк действительно ведётся, либо просто подыгрывает, потому что предлагает вдруг:       – Давай я тебе помогу.       – С танцами? – растерянно спрашивает Кэйа, голова которого сейчас занята совсем иными вопросами.       – Ну конечно с танцами, глупый. – улыбается младший Рагнвиндр.       – Сам глупый. Я вот предупреждал тебя, когда ты полез в ту…       – Ну хватит! Я же просил не вспоминать об этом. – Дилюк мгновенно краснеет.       А Кэйа хохочет. Всё-таки ему нравится проводить время с братом: на тренировках, в патрулях, на прогулках по улицам города и на пикниках, в поместье и на винокурне. С ним всегда было весело и никогда не скучно: они постоянно находили чем заняться вместе, и как развлечь себя. И если у одного возникали сложности, второй неизменно был готов помочь и утешить.       Альберих осознаёт, что Дилюк и не догадывается, о чём на самом деле он переживает. Но прогнать теперь младшего Рагнвиндра – выше его сил, даже если проблема совсем не в танцах.       – Ладно, давай попробуем.       Дилюк показывает ему как встать, куда положить руки и как переставлять ноги. Объясняет всё то же самое, что и учителя. Кэйю это немного раздражает, но он не торопит. Наконец старший брат начинает вести Альбериха в настоящем танце под собственный голос. Он ровно отсчитывает такт: «Раз-два-три. Раз-два-три».       И у Кэйи внезапно получается!       Это походит на волшебство. Кэйе даже кажется, что с его телом что-то не так, потому что в танце с Дилюком он чувствует себя слишком легко. Все движения, что дубели на уроках, теперь получаются сами собой. Они танцуют, и в этом действии Альберих чувствует что-то особенное. Он хочет задержать это мгновение, никогда не останавливаться и продолжать смотреть на улыбку брата, от которой почему-то перехватывает дыхание и щемит в груди.       Тогда Кэйа впервые думает: «Я не хочу его предавать».       И с того дня это не изменилось. Кэйа смотрел на статую Анемо Архонта и, как молитву, повторял еле слышно:       – Я не хочу его предавать.       Из оцепенения Альбериха вывело едва заметное движение слева. Он повернулся и увидел идущего к нему Дилюка. Мигом приняв весёлый вид, Кэйа дежурно улыбнулся и поприветствовал винодела. Ни то чтобы он совсем не ожидал его здесь увидеть, скорее не рассчитывал, что Рагнвиндр покажется ему на глаза. Тот ведь тоже любит скрываться в мягкой тьме. Особенно от Альбериха. Но конечно, Кэйа никогда не отрицал, что сам был в этом виноват: годы он врал ему и отцу.       И он всё ещё продолжает топить окружающих в недомолвках и лукавстве. И Дилюка вместе со всеми. За масками ведь спокойно и тихо, почти как в ночи. Потому что пока никто не видит настоящего Кэйю, никто не сможет сделать ему больно. А ещё за масками холодно и одиноко. Потому что все переживания Кэйа делит исключительно с собой.       И пожалуй, их хочется разделить с Дилюком, но… По личным ощущениям Альбериха даже незнакомцу открыться было бы легче. Вот такая ирония судьбы, что перед самым некогда близким человеком теперь он чувствовал себя немым. Нет, ложь лилась, как ручеёк, и тем легче, чем вопиющее она была. Но когда дело касалось правды, горло словно спазмом сводило. И такая реакция была на простое «я бы хотел остаться на ужин» или «я за тебя волнуюсь». А мысль о том, чтобы снова обнажить перед Рагнвиндром душу даже пугала.       Кэйа не мог говорить с ним честно, и, наверное, у него нет шансов на то, чтобы восстановить с Дилюком хоть что-то. Это угнетало, губило, иногда заставляло задыхаться от боли. Но чем паршивее было Альбериху на душе, тем слаще он улыбался. Такая, вроде, защита.       Сейчас, после всех этих мыслей, Кэйа чувствовал себя слишком уязвимым, потому видеть винодела было тяжело, и он не хотел задерживаться рядом. Нужно было побыстрее сводить разговор на нет и уходить.       Но не успел Альберих раскрыть рта, как Дилюк сделал кое-что совершенно странное. Он легко улыбнулся капитану, протянул руку и произнёс:       – Давай потанцуем здесь в темноте?       Кэйа даже завис на пару секунд, настолько сказанное Рагнвиндром расходилось с его ожиданиями.       – Что ты задумал, Дилюк? Если бы я тебя не знал, решил бы, что ты пьян. – он усмехнулся, чтобы развеять возникшую вдруг странную атмосферу. Он терялся в ней, и она ему совершенно не нравилась.       – Давай потанцуем. К чему отговорки? Неужели ты растерял все навыки и опять двигаешься как колченогий табурет?       Дилюк улыбнулся. Снова. И… это что, была шпилька?       Кэйа впервые за долгое время чувствовал себя настолько растерянным. Может, он сам пьян? Потому как последний раз, когда он слышал от винодела нечто подобное, был лет пять назад.       «С ним точно всё в порядке?» – думал Альберих.       Пришлось призвать всё своё самообладание (благо в нём недостатка не было), чтобы ответить спокойно, с той же фальшивой улыбкой и совершенно игнорируя сказанное Рагнвиндром:       – Уже довольно поздно. Что вообще ты делаешь тут в такое время, гуляешь?       На мгновение в глазах Дилюка промелькнула досада, и это не осталось без внимания капитана. Но винодел лишь покачал ладонью, которую так и не опустил:       – Я устал, Кэйа. Оставь свои игры. Ну же, дай мне руку, и давай потанцуем.       Это было похоже на лихорадочный бред. На шутку, непостижимую и несмешную. Альбериху хотелось сбежать прямо сейчас, не придумывая причину и ничего не объясняя. Но ноги будто примёрзли к брусчатке, – ни двинуться.       Почему Дилюк вдруг так себя ведёт? Чего он добивается? Разве он не должен презирать Кэйю? Тот был уверен, что должен. Но почему тогда…?       – Хорошо. В конце концов как капитан рыцарей я не могу отказать гражданину в такой маленькой просьбе. – он всё-таки сдался и взял Рагнвиндра за руку, снова солгав. Конечно же, он хотел этого: вновь почувствовать Дилюка так близко, держать его в своих руках.       Кэйа позволил ему вести. Они двигались чётко, ни на секунду не сбиваясь с ритма, хотя не звучало ни музыки, ни счёта. Видимо, их тела слишком хорошо знали друг друга. Всё же они танцевали вместе бессчётное количество раз.       Кэйа смотрел в лицо Дилюку. Поначалу тот был немного напряжён, но с каждым новым шагом в танце это менялось. Он расслабился, на губах заиграла мягкая, довольная улыбка. Она была знакома Кэйе. И он был невероятно удивлён, что Дилюк адресовал её ему вновь спустя столько времени и событий. Впрочем, за плавными, но знакомыми движениями Альберих не заметил, как и сам начал улыбаться совсем по-другому. Тише, скромнее. Искренне.       Они танцевали и танцевали в ночи. И что-то разгоралось в них с каждой секундой. Кэйа не мог обличить это чувство в слова, но оно отзывалось приятной дрожью внутри. Дилюк был рядом, и по всей видимости, ощущал то же самое. Альберих находился так близко к нему впервые с того самого дня. И он так сильно скучал по этой близости.       Когда они остановились, оба немного устали, их дыхание сбилось, на висках выступил пот. Они смотрели лишь друг на друга: мир и окружение отошли на второй план. Всё начиналось и заканчивалось на них. В этот момент существовали только Дилюк и Кэйа.       Альберих глядел заворожённо в глаза напротив и находил в них себя, какую-то утерянную, но важную часть. Он любовался Дилюком, был очарован им. Он отметил про себя, как приятно тот пах: лёгкий аромат незнакомых капитану цветов, далёкий и волнующий, перемежался с привычным запахом дыма, что сопровождал Рагнвиндра с тех пор, как тот получил свой Глаз Бога. Дилюк был столь притягательным, что не поцеловать его было преступлением, или даже грехом.       Дилюк и сам, кажется, хотел того же, но, почти чувствуя физическую боль, Кэйа сделал шаг назад. Об это пламя, горящее в чужих глазах, он уже раз обжёгся. Холод, что сменил в собственных блеск звёзд, был до тошноты омерзителен. Но поддаться сиюминутному желанию и, возможно, испортить всё ещё раз, Альберих не рискнул.       Взгляд напротив тут же померк, разбился на осколки, остыл. Дилюк перестал улыбаться и, отстранившись, произнёс:       – Спасибо за этот танец.       Его слова, какие-то неловкие, оседали между ними потухающими искрами.       Кэйа пытался найти, что ответить. Ему так хотелось сказать что-то искреннее, но в голове было слишком пусто и шумно одновременно.       Дилюк лишь кивнул напоследок и скрылся в темноте ночи.