Муть

Смотрю на чугунную ванну и ощущаю такое синтетическое, влажное тепло, как будто меня погружают в процесс грязевой процедуры в санатории. Я вспоминаю лето в Миннесоте, яркое, жаркое лето в Миннесоте, и как мы ловили рыб, и как мы лезли на рожон, и постоянно лезли через белые, потертые жертвенным старением заборчики, зубья которых выходили своими занозами к стерильному свету солнца. Мы лезли через заборчики, потому что за ними, за этими шкафами в аграрную Нарнию, росли в садах соседей кислые, сладкие и безопасные ягоды, но добывать их было опасно, нам надо было забирать горсти и тут же лезть обратно, попросту скрываться в низкой траве, будто бы мы были жуками. Я уже и не помню, кто со мной лазил. Инсомния смыла всех людей из моих воспоминаний. Я будто одинокий герой одинокого фильма, я будто Ален Делон, помещенный в пустую серую комнату, а может быть она черно-белая, и у меня мятный макияж на лице, чтобы сохранять общий тон. Я уже и не помню ничего и никого, кроме того, что происходит со мной сейчас, сегодня, или пару дней назад. Мой мозг, простуженный этим зеленым городом, пасмурными характерами людей вокруг и моим патологическим враньем и недосыпом, цепляется за случайные кадры и абрисы, будто елейный кот, цепляющийся грязными когтями за кресла и спинки дивана, пока хозяева не видят. Тайлер еще не вернулся. Я чувствую себя нежеланным и немного приободренным собственной ничтожностью. В ушах у меня начинает играть эмбиент, напоминающий мне ту культовую сцену из фильма Линча про двух девушек и Малхолланд Драйв. И так далее. Мне идет этот звук, моей жизни подходит этот звук, лучшее сочетание от нишевого бренда, отличная пирамида на Фрагрантике. Я раздеваюсь, или я уже раздетый и оставил свою одежду где-то там, в хилых просторах этого безразличного, гулкого, мерзкого дома, и ложусь в чугунную ванну, наполненную горячей водой, и мое тело подхватывает эту волну терпкого наслаждения, и я начинаю качаться, как пилот Второй мировой качается во сне, запрограммированном его врачом-психологом, которого осенило новой техникой для избавления от бессонницы. Мне бы это не помешало, я бы с радостью спал подольше, но я слишком упиваюсь собой и своим отвратительным состоянием. Я гнилая клубника без сахара и без глубокой миски с детскими рисунками. Я гнилая ягода, неудачный ошметок из консервированного виридария в Миннесоте. Царапины на эмалированной ванне создают угловатые изваяния. Начинаю видеть в них смысл, и тут ко мне возвращается мой Тайлер, он смотрит на меня в ванне. Вода мутная, но горячая, и по ощущениям кристально чистая, поэтому я плевать хотел на ее вид. Я сворачиваюсь, как эмбрион, и ухо мое уже в невесомой жидкости. Тайлер склоняется над моей тушей с таким видом, будто я уже мертв, будто я мертвая проститутка… в одиноком фильме. И тому подобное. Зеленое сердце Тайлера сжимается, я это чувствую. Он понимает, насколько я жалок и вреден, и ему становится жалко свое время, потраченное на сушку такого тупого чернослива. Я не крышесносный харизматичный ублюдок, я не красивый, я не богатый. Я Тайлеру ничего не дарю кроме своей графитной ненависти к миру, усталого задора и мягкого безумия обретенной над собственными кулаками власти. На другое я не способен и никогда не был. Звонит телефон где-то на другом уровне дома. Тайлер не идет брать трубку, он со своим зеленым сердцем и другими разноцветными, неоновыми органами садится на борт ванны и протягивает ко мне и к мутной воде испещренную синяками и жесткими, словно засохшая древесная смола, волосами руку. Он никогда не бреет тело, зачем ему это? Пару раз лезвием бритвы он вырезал вокруг моей коленной чашечки нечто похожее на студенческий проездной билет. Это была прямоугольная кровавая форма, маленькая материнская плата на моем человеческом, живом, мертвом теле. Тайлер пахнет как мертвое море. Я не беру его руку. Он просто бездумно держит ее над водой, потом опускает, поднимает, хорошенько отряхивает, и капли разносятся во все стороны, как капли от рыбы-летяги, и попадают мне на лицо в том числе, и на стены. Я лежу как в холодце. Независимый ото всех, энергичный, цветастый катаклизм Тайлер спрашивает: — Жарко как тогда, летом, правда? Я не поднимая головы: — Да… Такое безумное выдалось лето. — Безумнее всей твоей оставшейся жизни. Я корчусь. Это правда. Я не корчусь на самом деле. Я только корчу свои извилины. — Расскажи про свое лучшее лето, — прошу его, упираясь лбом в нагретую, как чайник в кабинете моей худой химички, стенку ванны. У котов есть точка на лбу, при нажатии на которую они перестают драться и зависают с недовольным видом. Видимо я в этом на них похож. Я перестал думать и действовать. Погрузился в долгожданную сонную стипендию. Так мне платила мутная вода за весь мой кожаный долг отдыха.