Пока мы ещё живы

— Вы едва не упустили смертную, которая нужна зверю! Нет, Рафаил, ты, конечно, молодец, давай, распускай куда попало свои способности. Тебя видели, по меньшей мере, двести человек! И хоть они все и ослепли, а кто-то даже и мёртв, но другой вопрос, как люди это себе объяснят! — Сомнус ходил по гостиной, наматывая круги вокруг Рафаила и не позволяя тому даже присесть. Ангел стоял, словно униженный мальчик для битья и не поднимал головы, смотря на обувь, но едва ли это было проявлением покорности. Ему чудилось, будто Сомнус и правда холодная, скользкая змея, кольцами обвивающая его тело, чтобы потом задушить и сожрать. Ангелу становилось трудно дышать. — Эти люди… они все мертвы. Давид убил их… — Тихо и даже как-то отречённо-спокойно говорит Рафаил и слышит, как за спиной бешено рычит Фурий. Рафаила это совсем не трогает, он, как и всякий в особняке, не испытывает страха или благоговения перед начальниками, а этот глупый фарс только усиливает головную боль в висках от очередной бессонной ночи. А Давид был прав, что довершил то, на что Рафаилу с Одри на руках не хватило бы времени. — Давно не встречался со своим отцом, этот сопливый убл!.. — Фурий продолжал бы тираду, он только-только набрал воздуха в грудь, но тут же смолкает под змеиным, немигающим взглядом Сомнуса. У Рафаила в груди зреет бунт и злость. Он может многое выслушать о своей персоне, но о своих близких выражаться точно не позволит никому, даже начальству. Пульсация в висках становится мучительнее. Рука, до этого расслабленно лежащая в кармане брюк, сжимается в кулак. — Я разочарован, Рафаил. Тебя Отец попросил лишь об одном. Твоя задача — не отсвечивать и копить силу, а ты что делаешь?! Ещё и попустительствуешь Давиду, я не верю, что никто из вас не знал, куда он пошёл! — Рафаил про себя усмехается, он-то прекрасно знал, куда сорвался его непокорный возлюбленный, и Кассиэль знал, и Фелония знала, только за смертную, ставшею частью их, пусть и деструктивной семьи, любой был готов выжечь эту проклятую землю. — Ты стал отвлекаться и на тебя это плохо влияет. Отбрось глупые сантименты и ты, кажется влюблён? — Сомнус наклоняется ближе и склизко улыбается своими белыми тонкими губами. Хочется умыться. — Надеюсь это не наша чудесная смертная? Надеюсь что нет, но если да, то пощади свою избранницу, ведь твоя задача, роль, цель, смысл жизни, называй это как хочешь, но, увы, это умереть. Ты же ангел, Рафаил, не веди себя как чудовище, тебе не к лицу чувствовать. — Рафаил отводит взгляд горящей негодованием зелени, чтобы Сомнус не смог посмотреть ему глаза и не увидел избранницу. Ангел боялся, что тогда у него отберут последние крупицы счастья, запрут где-нибудь до лучших времён и всё. Едва ли начальникам это было не под силу. Хотя и тягаться с его близкими им тоже было бы не под силу, так что… к счастью, Сомнус был слишком занят самодовольной тирадой, чтобы обратить внимание на эти жесты. Рафаил уже хотел воззвать к давно молчавшему Отцу, чтобы эти двое наконец замолчали. Чтобы перестали душить. Голова болела сильнее, в глазах темнело. Воздух в гостиной стал невыносимым, плотно-душным и свежий запах зелени из сада совсем не помогал. Ангел чувствовал каждый шум и шорох, перед глазами все кружилось, тошнило и хотелось упасть. Грохот распахнутой двери оказался спасением. Рафаил вскинул голову навстречу звуку и был готов рассмеяться от радости, когда увидел вернувшуюся Одри с Давидом под руку, идущих как лучшие подружки, а за ними степенно шагал его названный брат Микаэль. Они все были его спасением. Обруч головной боли немного отпустил. Рафаил натянуто улыбается астрейцам и смотрит больными, уставшими глазами на Давида. Демон глядит в ответ, чуть кивает, обещая всё быстренько разрулить. Ангел ему верит. Когда в спор вступает Давид и дерзкая, сильная и не дающая спуску даже тем, кто выше неё по силе, Одри, а следом за ними присоединяется к дискуссии и Микаэль, Рафаил уходит незамеченным тихонько к себе в комнату и запирается там. Тоскливая сиренево-серая прохлада комнаты остужает. Заперев дверь, Рафаил спускается по ней на пол и обнимает себя руками. Ему давно уже не было больно. Он никогда не противился воле Отца. Он был хорошим сыном, никогда не спрашивал лишнего, терпел боль в груди от Божественной силы, мирился с одиночеством, был готов умереть за дело и был самым-самым удобным. Ангела идеальнее было не сыскать. Так что же изменилось сейчас? Давид замечает слишком поздно отсутствие своего ангела и злится на бесполезное начальство, спеша к комнате Рафаила. Его нежный мужчина выглядел так плохо, что демон вступил бы тут же в драку с Фурием (с каким бы удовольствием демон посмотрел бы на эту морду, выплёвывающую крошку зубов), если бы это имело хоть какой-то смысл. Давид нервно стучится одними костяшками и осторожно нажимает на ручку двери, но она не поддаётся. За дверью гнетущая, тяжёлая тишина, но демон чувствует, что Рафаил там. — Рафаил, Раф, любовь моя, пустишь? Или хочешь побыть один? — Давид прислушивается. Тишина. Мужчина прижимается ближе к холодному дереву. — Рафаил, я очень тебя люблю и тревожусь, только скажи, что всё с тобой в порядке и я уйду, ладно? — Тишина повторяется, но Давид не хочет уходить. Не тогда, когда видел покрасневшие глаза и сгорбленную фигуру возлюбленного ангела, а душевную боль можно было потрогать. Через несколько секунд отпирается дверь, и Рафаил стоит перед демоном весь осунувшийся и уставший, болезненный. Ангел отходит вглубь комнаты, и Давид спешит, запирая дверь, к своему мужчине, сжимая его в надёжных, тёплых объятиях, прижимаясь горячей грудью к холодной спине. Рафаил напряжённо замирает на несколько секунд, даже кладёт свои тонкие руки на сомкнутые у него на груди, но быстро выпутывается из объятий и отходит к окну, не смотрит в ответ на взволнованный любящий взгляд. Пытается надышаться холодным вечерним воздухом, расстёгивает пару верхних пуговиц рубашки, едва не вырывая их из петель. Голова болит чудовищно сильно, до клокочущей у горла тошноты. Рафаил даже думает сходить к Микаэлю, всё равно ведь таблетки не спасут, может хотя бы он, но откладывает временно это дело. В комнате холодно, темно и мрачно, в ней нет жизни, нет уюта, нет комфорта, почти нет отблеска присутствия в ней жильца, и только прозрачные занавески колышутся от лёгкого ветра из распахнутых окон, пряча бледную тонкую фигуру за собой. Давид чувствует себя в этой комнате неуютно и потерянно, от чего ёжится, но подходит ближе к Рафаилу. — Я не знаю, что этот урод тебе наговорил, но всё это — не правда. В ситуации с ведьмочкой облажались вообще все и, — — Он прав, Давид! — Рафаил неожиданно повышает голос, обрывая тираду Давида, оборачивается и смотрит тоскливо, затравлено даже. — Он сказал, что мне не стоит никого любить, ведь я всё равно… — Бледно-розовые губы дрожат и не произносят нужного слова. Мужчина напротив его понимает. Сильная, абсолютная и безусловная любовь Давида и нежная дружба с прекрасной Одри показали Рафаилу, что жизнь есть за пределами особняка, и она может быть разной. Только всё это не имело никакого, в сущности, смысла. Ангел только-только начал дышать полной грудью, и вот ему снова выламывают крылья и перекрывают кислород. Рафаил прикусывает щёку изнутри до крови и железного вкуса во рту, чтобы скорее прийти в себя, к своему отстранённому состоянию и больше не позволять бередить себе душу. Получается дерьмово. Давид замирает в двух шагах от Рафаила и не смеет подходить ближе. Его хрупкому, нежному, храброму ангелу сделали больно. Напомнили о том, что у него не будет счастливого финала в любом случае. Демон сжимает и разжимает ладони, торопливо подбирая слова. Если он сейчас не поддержит Рафаила, то потеряет его. Ангел просто снова замкнётся в себе, запрётся в своей комнате оценщика, появляясь лишь на собраниях, и будет играть роль молчаливой тени, которую кукольник достанет из коробки лишь раз в жизни. Давид был радикально не согласен с таким исходом. Рафаил в это время бессмысленно ходит по комнате, касается тумбочки, проводя по ней, словно ища пыль, уходит к кровати и небрежно берёт в руки изрисованный блокнот, листает его, почти не смотря на содержимое, и отбрасывает куда-то в сторону прозрачных занавесок и уходящего солнца. Новый приступ боли подкашивает ноги и ангел садится прямо у окна. Давид наконец отмирает, тихонько ступает по скрипучему полу и опускается рядом, потирается по-кошачьи головой о чужое плечо, приобнимает, целует в висок. — Голова болит? — Рафаил сдавленно кивает и опирается на Давида, перебрасывая свои ноги через ноги демона для удобства, раскидывает крылья по всему полу. Демон тут же принимается гладить по голове, по нежному чёрному шёлку волос, массируя кожу, по спине, зарывается в основание крыльев, гладит сами крылья, чувствуя их убийственную мощь и хрупкую нежность, пока Рафаил смотрит в догорающий закат. — Позвать Микаэля? — Нет, просто давай посидим вот так… — Рафаил прикрывает глаза. Давид покорно баюкает ангела в своих руках, а ангел прижимается ближе к своему возлюбленному. Тошнота отступает, боль становится тише, потому что Давид, как самый храбрый рыцарь, прогоняет её. По крайней мере, хочется в это верить. Чувствуя, как всё ещё напряжены плечи Рафаила, демон осторожно начинает разговор: — Раф, это не правда. Ты…ты не обязан умирать. Никто даже толком не знает, чем всё закончится, и, возможно, — Давид сглатывает ком в горле, чувствуя собственную глупую наивную ложь. — И, возможно, всё будет хорошо. Рафаил ведёт плечами, молчит и не поднимает головы, а лица не видно за чёрнотою волос. Давид одной рукой дотягивается до сиротливо кинутого блокнота, придерживая второй рукой Рафаила словно дитя, любовно берёт скетчбук в руки и смотрит наброски в нём. Рафаил не поднимает головы с плеча демона и остаётся ко всему безучастным, наслаждаясь чужим теплом. Из уважения к их любви, ангел не переубеждает демона и молчит, слушая убаюкивающий шелест страниц. Вот Давид, Одри, Микаэль, все астрейцы, их дивный сад, снова Давид, то обнажённый, то с кружкой кофе за столом, то просто бесконечно его лицо, все оттенки эмоций. Рафаил так отчаянно стремился оставить хоть частичку этого мира себе, позволить самую капельку эгоизма, хотя бы немного, что становилось больно и сердце начинало кровоточить. Однако ангел никогда не рисовал самого себя. Многие страницы были грубо исчирканы, что не всегда было понятно, что же было нарисовано до этого, хотя где-то как раз смутно угадывались милые сердцу черты, но творец, кажется, ни разу не оказался довольным. — Рафаил, любовь моя, это так красиво. — Давид осторожно ведёт по графитным линиям статуи Астреи, положив голову на макушку Рафаила. Тот, чуть повернув голову, смотрит в ответ и задумчиво кивает. — Спасибо. Хочу, чтобы хоть что-то от меня…осталось. Прости, всё это так глупо, — Рафаил забирает блокнот себе на колени, берёт карандаш в руки, вставленный до этого в кольца блокнота, и бездумно чиркает. — Это всё чудовищно несправедливо и глупо. — Ангел едва не рвёт бумагу стержнем, оставаясь внешне отстранённым, но на его беспокойные пальцы сверху опускаются тёплые родные руки. — Тише. Ничего не глупо, всё хорошо. Тебе полегче? — Рафаил кивает. Чувство безопасности и покоя разжимают тиски головной боли. Ангел может даже свободно дышать. — Хорошо. Давай тогда ещё немного посидим. Несколько минут бессмертные возлюбленные сидят в тишине. Демон целует ангела то в висок, то в угол челюсти и шепчет на ушко: — Ра-аф, солнце, а хочешь нарисовать меня? С натуры, а? Буду сидеть спокойно и смирно… — Давид стремится отвлечь ангела и, кажется, временно это помогает. Рафаил выпутывается из согревающих объятий, поднимается на ноги и потягивается, скрывая вновь крылья (о, как бы ему хотелось свободы для них), преувеличенно заинтересованно усаживает Давида на стул, включает слабую лампу, ищет другие материалы, достойные его прекрасного возлюбленного. Давид сидит на неудобном табурете у стола при свете печальной тусклой лампы, пока Рафаил примостился на кровати, едва заметный в тени и увлечённо, взяв блокнот получше, побольше и с более плотной бумагой, делает быстрые аккуратные наброски. Душа демона наполняется уютной радостью. Когда у демона затекает спина и начинает болеть копчик, Рафаил отпускает возлюбленного и просто дорабатывает свои наброски уже по памяти. Размявшись, Давид вновь садится рядом с ангелом на кровать, обнимает со спины и кладёт голову на сильное плечо. Получает нежный поцелуй в щёку и жмурится от счастью. — Всегда поражался, как ты можешь так долго сидеть и что-то методично делать. У меня бы не хватило терпения. — Давид кладёт свои руки на руки Рафаила, держащего скетчбук и бессмысленно смотрящего на прекрасный облик. Ангела отвлечь не удалось, он снова погрузился в свои невесёлые мысли. — Ты у меня такой талантливый, Раф. Я смотрю на себя и не могу оторваться. Твои прекрасные руки так многое умеют, — Рафаил вздрагивает и с робкой улыбкой поворачивает голову к игривому демону. О, Давид вовсе не планировал кого-то соблазнять, но абсолютно точно планировал вызвать улыбку на этих бескровных губах. — Я не хочу умирать, Давид. — Режет внезапно Рафаил и откидывает голову на плечо Давида, а сам Давид прижимается к стене для удобства и обнимает своего небесного возлюбленного поперёк груди. Боль от хлёсткой фразы демон выдерживает. — И не нужно. Неужели Шепфа позволил бы своему сыну умереть? — Давид нежно целует ангела в макушку. Рафаил грустно усмехается, пока смотрит на угасающие огни едва видного из окна города. — Позволил бы, Давид. Единственное, для чего я был создан, это чтобы умереть. И я это знаю, и ты это знаешь, все это знают. Отец всё молчит. Он вообще не говорит, словно мёртв. Я думаю, что мы уже больше сами по себе. Никому нет до всех нас дела. Я даже не удивлюсь, если после исполнения нашей задачи, мы все будем, как бы это сказать помягче, убраны. И если я с рождения принял факт, что я не большее, чем сосуд для Его силы и моё единственное предназначение, это смерть, то сейчас я с этим не согласен. Ты, твоя любовь, дружба с Одри, да что уж врать, все астрейцы так или иначе, вы показали мне, что жизнь это не только стены Астреи и я задумался, чем я хуже других детей Шепфа? Почему я должен умереть? Почему единственный смысл существования всей моей жизни, это её непосредственный конец? Это неправильно… — Рафаил шепчет это на одном дыхании, заполошно, торопясь высказать свою мысль быстрее. — Но сила убьёт меня, если не найдёт выхода, рано или поздно, так что… — Ангел падает вниз и больше не боится своих богохульных речей. Он ещё не знает, что осудить его больше некому. В Рафаиле проснулась эта жажда до жизни. И стала бить неиссякаемым ключом. И кажется это была заслуга одного демона. Давид часто водил его по городу, держа крепко за руку, ничего не стесняясь. Или катал на машине по очаровательным ночным улочкам. Показывал парки, показывал природу, водил Рафаила на пикник. Такой дурацкий обыкновенный, семейный пикник в парке, залитом солнцем, на лужайке, где рядом играли обыкновенные дети с их родителями, где звучал смех и радость, где присутсвовало всё то, что Рафаилу было так долго недоступно. И Рафаилу показалось это Раем, а не тот мир, что искусственно был создан Отцом. Давид покупал Рафаилу украшения, купал его в удобствах, подбирал одежду, совсем этим не тяготясь. Совсем наоборот, каждый раз видя счастливую улыбку или лицо, полное удовлетворения, мужчина мотивировался ещё больше и выдумывал каждый раз что-нибудь новое. И демон всегда спрашивал, что самому Рафаилу нравится. В чём ему комфортно. Что он хочет попробовать. Чем ещё можно было порадовать и наполнить жизнь ангела. Рафаил медленно, осторожно, как маленький ребёнок, делал шажки на этом неизведанном пути и радовал своего возлюбленного. Ангел расцветал и даже его бледность стал скрашивать очаровательный лёгкий загар. Единственное, что мучило сердце Давида, это путешествия. Самая несбыточная и самая горячая мечта ангела. Даже Микаэль бы, как ему самому не хотелось скрасить будни названного брата, не одобрил отлучение Рафаила куда-то надолго, поэтому с заданий Давид старался привозить фотографии, записывал бесконечные маленькие видео, иногда вместе с очаровательной Одри, которая не отставала от демона в желании открыть ангелу новые стороны жизни, и Рафаил привязался к этому миру. Он больше не мог без рассказов Одри с миссий или с шопинга, или из времён учёбы в университете (Шепфа! как бы он, бессмертный, хотел получить этот опыт, посидеть в просторных лекционных, пообщаться с умными и интересными людьми, прожить опыт обычных лёгких студенческих тусовок и как ему было горестно от их недоступности). Больше не мог без кофе и печенья из кафе, принесённые Кассиэлем. Больше не мог без любимой скрипки и фортепиано. Рафаил не мог больше без самой жизни. Давид набирает в лёгкие воздух и не знает, что он может сказать. Потому что Рафаил прав. Шанс того, что Рафаил переживёт битву со зверем и вместе с тем закроет ему проход в этот мир, равен почти нулю. Что всё, о чём они сейчас говорят, это блажь, это простое нежелание мириться с действительностью. Давид несогласно прижимает Рафаила к себе ближе, беспорядочно целует макушку, волосы и угол челюсти, ангел морщит нос от щекотки и тихо смеётся. — Не отдам. Ни зверю, ни Шепфа, слышишь? С каждым разберусь, чего бы мне этого не стоило… — Давид шепчет заполошно, мятежное сердце в груди бьётся с отчаянной силой, а руки дрожат. Конечно, мужчина не видит болезненной улыбки Рафаила, его прикрытых глаз, которые защипало от непролитых слёз, но чувствует нутром. — И не надо. Не отдавай, — Рафаил разворачивается на узкой кровати, где двум взрослым мужчинам было так мало места, но было так уютно вместе, целует своего демона. — Не отдавай меня никому, пожалуйста, Давид, пожалуйста, — Рафаил клюющими поцелуями спускается к шее и прячет там лицо, пока Давид успокаивающе гладит его по спине, подставляясь под холодные губы ангела. — Давид, не оставляй меня. Рафаил отчаян. Рафаилу плохо и он хочет отвлечься. Рафаил тянет рубашку Давида на себя, сидя на его бёдрах. И Давид поддаётся. Конечно же, он поддаётся. Не из-за праздной похоти, а из любви к своему ангелу. Осторожно выбирается из-под Рафаила и обхватывает прекрасное бледное лицо, с острыми скулами, горячими ладонями и целует со всей любовью, со всей нежностью и болью, которую нёс в себе, спускается ниже, сползает на колени, слыша взволнованные вздохи над головой и крепкую руку в кудрях. Давид целовал, нежил, ласкал, любил Рафаила этим вечером до приятно-жгучих царапин на спине, слабых хлопков крыльев над головой, солёных от всё-таки пролившихся слёз поцелуев, усталых дрожащих собственных и чужих ног, спасал от дурных мыслей, отвлекал, а после быстрой ванны на двоих, баюкал Рафаила у себя на груди, умостившись на узкой кровати. — Давид? — Рафаил мурчит, не поднимая головы с тёплой крепкой груди, на которой пальцем вырисовывал какие-то узоры. — М? — Давид расслабленно смотрит в окно, ощущая негу и пустоту в теле, почти засыпает, и сонно гладит Рафаила по плечам. — Чем бы ты хотел заняться когда… — Ангел взволнованно сглатывает. — Когда всё закончится? Давид молчит какое-то время, сощурив глаза. Ему тяжело собраться с мыслями и ему волнительно ими делиться. — Ну, для начала я хотел бы открыть вместе с тобой своё юридическое агентство, развивать его какое-то время, а потом, став очень важным начальником, без которого фирма вполне может прожить пару месяцев и больше, отправиться в долгое-долгое путешествие вместе, во все места, куда только захотим, а потом… купить нам тихий коттедж где-нибудь у озера в лесу и счастливо там жить там свою лучшую жизнь. — Давид выделяет голосом присутствие Рафаила в своих планах и ангел тоскливо улыбается. — Я очень хотел бы такую жизнь. Такую спокойную и размеренную, это было бы Раем. А лет через десять мы, может быть, усыновили бы ребёнка… — Рафаил так чудовищно хотел стать когда-нибудь отцом, и отцом гораздо лучшим, чем был его собственный. Давид замирает в неверии, а потом тепло смеётся. — А ты бы хотел? Потому что я — очень, но боялся, что ты не захочешь. Мы были бы прекрасными родителями… — Давид целует чёрную макушку, переплетая пальцы с ангельскими в крепкий замок. — Очень, мальчика и девочку. — Рафаил жмурится от великолепия и масштабности этой мечты и прямо под веками видит и уединённый дом, и ребятишек, и свою любовь в нём. — Жаль, что так не будет… Давид крепче сжимает объятия, будто Рафаил прямо сейчас исчезнет, утечёт сквозь пальцы, выдыхает через стиснутые зубы. — Пока мы всё ещё живы, Рафаил, — У демона нервно дёргается кадык. — Пока ты всё ещё жив, я хочу быть рядом. И даже если у нас ничего больше нет, кроме наших фантазий, я хочу быть рядом до последнего, слышишь? И я сделаю всё, что в моих силах и даже, блять, больше, прыгну выше головы, если понадобиться, но сделаю, чтобы у нас было продолжение. Чтобы это был не конец. — Давид смаргивает несколько раз, прогоняя не прошеную влагу, а мужчина на нём расслабляется. — Хорошо. Я верю тебе, Давид, верю больше, чем кому бы то ни было. — Рафаил не поднимается с нагретой груди, нервничает, кусает до крови губы, прежде чем продолжить. Щипучая боль отрезвляет. — Пообещай только мне, если исход будет не в мою пользу,. — Раф! — В голосе Давида отчаяние и мольба, но ангел непреклонен. — Пообещай! — Рафаил поднимает голову и смотрит с болезненно-серой мольбой и изломом бровей, Давид покорно замолкает, поджимая губы. — Пообещай, что если меня не станет, ты проживёшь достойную жизнь, ты продолжишь жить дальше за двоих. Будет это на земле или среди бессмертных, не важно. Ты не опустишь руки, не впадёшь в отчаяние и будешь жить, Давид. Давид хочет раскричаться и сказать, что едва ли он видит мир без ангела. Ему хочется оттолкнуть мужчину от себя в отрицании. Ему хочется плакать, будто он снова ребёнок тирана, но он лишь крепче сжимает кулаки и выдыхает бесцветное: — Обещаю. Я обещаю, что проживу эту жизнь за двоих, но любовь моя к тебе не ослабнет ни на день и… — Рафаил подтягивается на руках поближе и целует демона. Опирается на одну руку, а другой принимается поглаживать по лицу, почесывать за ушком, с жалостью наблюдая, как Давид ластится к руке. — Тише… этого достаточно. — На жемчужно розовых губах снова разгорается тёплая улыбка. — Я знаю, что ты, так же как и я, из любви готов пожертвовать всем и каждым, потому что ничего без друг друга не будет иметь смысла, но это жизнь. Но не печалься, любовь моя. Пока что я в твоих объятиях, а ты в моих, — Рафаил снова целует уголок губ и по-котёночьи нежится о плечо. — Всё хорошо. — Ангел снова оказывается на Давиде и целует-целует-целует, пока у демона голова совсем не идёт кругом, а стыд не пропадает напрочь у обоих. Над городом мерцают давно звёзды, а летняя жара отпускает окончательно и весь мир благоволит любви двух бессмертных в эту ночь.

Через несколько месяцев весь этот мир падёт.