След из будущего

      Атриум Министерства Магии встретил Гермиону гулкой, полупустой тишиной.       Зелёное пламя камина, связанного с сетью Мэнора, вспыхнуло и схлопнулось за её спиной с резким звуком. Она шагнула вперёд, машинально отряхивая края мантии, хотя на этот раз на ней не было ни сажи, ни пепла — только ощущение, будто что-то липкое осталось на коже изнутри.       Высокий стеклянный купол был залит тёплым, косым светом только начавшегося заката. Чиновники, авроры, клерки потоком двигались к лифтам и каминам, торопясь на ужин. Их голоса, смех, прощальные оклики сливались в неразборчивый, равнодушный гул, который отражался от полированного тёмного пола и уходил под самый купол.       Гарри Поттер стоял у балюстрады напротив каминов, скрестив руки на груди. Он не сидел, не ходил — ждал. Его поза была слишком напряжённой для человека, который просто дожидается коллегу.       Как только он увидел её, сразу выпрямился.       — Ты так долго, — сказал он без прелюдий.       Это прозвучало не как упрёк. Скорее, как констатация сбоя в расчётах.       Гермиона медленно выдохнула и направилась к нему, каблуки её туфель слишком громко отозвались по мрамору.       — Малфой не бросился на меня с проклятиями, если ты об этом, — устало сказала она. — И не попытался меня запереть.       Гарри бросил взгляд на камин за её спиной.       — Всё нормально? — тихо спросил он, отталкиваясь от стены.       — Как может быть нормально после такого? — Гермиона выпрямилась, сбрасывая с плеч невидимую тяжесть Малфой Мэнора. Её пальцы нашли в кармане пузырёк с волосами. Стекло было холодным. — Он ничего не предпринял. Просто наблюдал.       — Он в шоке, — констатировал Гарри, не двигаясь с места. Его глаза сканировали зал, выискивая признаки посторонних глаз. — И, возможно, это к лучшему. Пока он обрабатывает мысль о возможном сыне из будущего, он не будет мешать.       — Или побежит к отцу за объяснениями, — парировала Гермиона.       — Ты правда веришь в этот твой тест? — Гарри наконец перевёл на неё взгляд, и в его зелёных глазах мелькнуло не столько сомнение, сколько тревога.       — Это не предсказание Трелони и не туманные намёки портретов. Это химия. — её голос прозвучал твёрдо, как у профессора на лекции.       — Что дальше? — спросил он.       — Факты, — ответила она просто, вынимая пузырёк. Два волоса внутри казались ничтожными в огромном пространстве атриума. — Я отнесу это в маггловскую лабораторию. В Чаринг-Кросс. У меня там есть контакт.       Гарри лишь поднял бровь — немой вопрос.       — Патологоанатом. Саймон Кларк. Он обязан мне, — сказала Гермиона, и в её голосе прозвучала усталость. Объяснять это сейчас, здесь, под пустым куполом, казалось непосильной задачей. Это была ещё одна глава в их бесконечной войне с хаосом, который магия иногда сеяла в невинном мире. — Он задаст минимум вопросов. Сделает всё быстро.       — Сейчас поедешь? — Гарри взглянул на темнеющие витражи купола.       — Чем раньше, тем лучше, а ты? — Она сделала паузу, глядя на него, пряча пузырек в карман. — В архив?       Гарри провёл рукой по лицу, и в этом жесте внезапно проступила не аврорская усталость, а что-то более личное, приземлённое.       — Домой. Джинни на последнем месяце. Вчера лекарь из Св. Мунго сказал, что любое волнение ей сейчас противопоказано. А я, дурак, задержался из-за отчёта по гоблинским контрабандистам. — В уголках его глаз на мгновение дрогнуло что-то, похожее на улыбку, но тут же погасло. — Она взбесилась и наложила на меня летучемышиный сглаз. До сих пор чешусь. Беременная ведьма на сносях — это стихийное бедствие с обострённым чувством справедливости. Сегодня я явлюсь к ужину. Или меня не простят до рождения правнуков.       Гермиона кивнула, и в её взгляде мелькнуло понимание, смешанное с лёгкой грустью. Их жизни, такие переплетённые в прошлом, теперь расходились по разным, вполне обычным руслам. Грусть была не о нём. Не о Гарри и не о прошлом. Она была о той параллельной жизни, которая могла бы быть с Роном, но не случилась. О том, что её собственная битва за спасение, за право быть собой, за место в этом мире обернулась одинокой победой. Победой, которую не с кем разделить за ужином.       — Передай ей привет, — сказала она просто, отсекая поток размышлений. — И держись от её магии подальше. Хотя бы сегодня.       Они больше ничего не сказали. Просто обменялись кивками — короткими, деловыми. Никаких лишних слов между ними уже давно не требовалось. Гермиона повернулась и зашагала к неприметной двери для сотрудников, ведущей в переулок. Её шаги гулко отдавались в тишине, и это эхо казалось ей голосом самого здания, провожающим её в новую битву.

***

      Лондон за дверью Министерства встретил её осенним холодом и равнодушным шумом. Воздух пах выхлопными газами, дождём и жареными каштанами. Она подняла руку, и через мгновение к тротуару подкатило чёрное такси старой модели.       Поездка была молчаливой. Гермиона смотрела в окно на проплывающие огни улиц, на силуэты людей, спешащих по своим делам. Они не знали о магии, о войнах, о маховиках времени и о том, что сын их возможного будущего врага, возможно, бродит где-то здесь, в их настоящем. Мир за стеклом казался огромным, сложным и удивительно спокойным. Искусственным спокойствием, как тонкий лёд над тёмной водой.       Такси остановилось у невысокого кирпичного здания викторианской эпохи, мрачноватого даже для этого района. Табличка у входа гласила:        «Вестминстерское отделение судебно-медицинской экспертизы».       Ничего лишнего.       Внутри пахло антисептиком и подспудной, неуловимой сладостью — запахом смерти, тщательно замаскированный аромадиффузором, но не побеждённым. За стойкой сидела женщина лет пятидесяти в очках с цепочкой, печатающая что-то на компьютере. Она подняла на Гермиону усталый, профессионально-вежливый взгляд.       — Вам помочь?       — Мне нужен доктор Кларк. Саймон Кларк.       — У вас назначена встреча? Сейчас рабочий день закончен, проводятся только срочные…       — Скажите ему, что пришла Гермиона Грейнджер. По личному вопросу, — голос Гермионы звучал ровно, но с той ноткой неоспоримости, которую она переняла за годы работы в Министерстве.       Секретарша немного помедлила, потом пожала плечами, набрала короткий номер и что-то пробормотала в трубку. Через минуту из-за тяжёлой двери, ведущей вглубь здания, вышел мужчина. Он был в светло-зелёных хирургических штанах и такой же рубашке, на груди — потрёпанный пластиковый бейдж. За ним тянулся слабый шлейф формалина. Саймону Кларку было около сорока, с острым, умным лицом, усталыми глазами и сединой, пробивающейся в тёмных волосах у висков. Увидев Гермиону, он не улыбнулся, лишь слегка кивнул.       — Мисс Грейнджер. Проходите.       Он провёл её мимо пустых коридоров с закрытыми дверями, мимо стойки с кофе-машиной, гудевшей в одиночестве. Всё было чисто, функционально и бездушно. Наконец он открыл дверь с табличкой «Патологоанатом. Д-р С. Кларк».       Кабинет был небольшим, заставленным книгами по медицине, стопками бумаг и странными сувенирами: маленьким черепом, явно не человеческим, изящной моделью ДНК из латуни, старым микроскопом.       За широким окном, забранным решёткой, открывался вид на внутренний дворик и кондиционеры. Но главное, что бросалось в глаза — это большое смотровое окно в соседнее помещение. За толстым стеклом, в холодном сиянии неоновых ламп, на металлическом столе лежало тело.       Гермиона невольно отвела взгляд, но образ уже впитался, как пятно на сетчатке.       Мужчина. На вид лет шестьдесят. Седые, жидкие волосы были влажными и прилипли ко лбу неестественными прядями. Простыня, грубая и зелёная, как всё в этом помещении, была наброшена до солнечного сплетения, оставляя обнажёнными плечи и часть грудной клетки. Кожа имела восково-жёлтый оттенок, местами с синеватыми, мраморными разводами застоявшейся крови. Шов — грубый, чёрный, зигзагообразный — тянулся от ключицы до низа живота, словно кто-то наспех зашил мешок.       Кларк закрыл дверь, прошёл за свой стол и сел.       — Чай? — спросил он механически, уже протягивая руку к термосу.       — Нет, — слишком быстро ответила Гермиона, и её голос прозвучал резко в тишине кабинета. Мысль о том, чтобы пить что-то горячее здесь, в этом помещении, откуда был виден металлический стол, вызвала у неё лёгкий спазм в горле. — Спасибо. Давайте по делу.       — Я надеялся, вы больше не появитесь, — сказал он наконец. Его голос был низким, без эмоций.       — И я, — честно ответила Гермиона. Она достала пузырёк и положила его на стол между ними. Он зазвенел о дерево. — Мне нужен анализ ДНК. Сравнение двух образцов на родство. Отец-сын.       Кларк взял пузырёк, поднёс к свету настольной лампы. Взгляд его, усталый и циничный, оживился профессиональным интересом.       — Волосы? Хорошо. — Он посмотрел на неё. — Ни имён, ни номеров, ни ордеров. Только образцы и вопрос.       — Только образцы и вопрос, — подтвердила Гермиона. — Всё, что мне нужно — процент совпадения. И полная конфиденциальность. Вы не видели меня, этих образцов не существовало.       Кларк медленно опустил пузырёк на стол. Он смотрел на тело за стеклом, потом снова на неё.       — Вы знаете, что я рискую лицензией? Да и чем-то большим, если это что-то из вашего мира...       — Я знаю. И я помню, что вы остались с работой, с репутацией и без неудобных вопросов о вашем двоюродном брате, потому что я вмешалась, — тихо сказала Гермиона. В её голосе не было угрозы, только констатация факта. Того самого прошлого, которое вечно настигает. — Это закрывает долг. Навсегда.       Молчание повисло в кабинете, нарушаемое лишь тихим гулом холодильных установок за стеной. Кларк вздохнул — долгим, усталым выдохом человека, который понимает, что выбора у него нет.       — Двадцать четыре часа, — сказал он наконец. — Я сделаю это сам. Никаких лаборантов, никаких записей в журнал. Приходите завтра в это же время.       — Мне нужно раньше.       Он покачал головой.       — Ускоренная процедура требует оборудования и людей. Людей — нельзя. Так что двадцать четыре часа. Или ищите кого-то другого.       Гермиона почувствовала, как в груди сжалось холодное, тяжелое разочарование. Целые сутки. За это время может случиться что угодно.       — Я пришлю вам результат. СМС. Как только он будет готов. — Он встал, подошел к холодильнику и положил пузырек внутрь.       Гермиона удивленно подняла бровь. Она забыла, что давала ему свой номер.       — Хорошо, — кивнула она. — Только результат. Цифры. Никаких пояснений.       — Будет процент совпадения, — подтвердил он. — И больше ничего.       На этом разговор был окончен. Она вышла, и дверь с мягким щелчком захлопнулась за ней, отсекая стерильный холод кабинета.       Коридор встретил её всё тем же запахом антисептика и глухой тишиной. Её шаги по линолеуму звучали глухо и одиноко. Она прошла мимо той же стойки с кофе-машиной, мимо закрытых дверей с табличками, миновала секретаршу, которая даже не подняла на неё взгляда, уткнувшись в монитор.       Дверь на улицу была тяжёлой, с доводчиком. Гермиона с усилием толкнула её плечом и вышла в осенний вечер.       Воздух снаружи, хотя и был наполнен выхлопами, казался ей теперь на удивление свежим и живым после лабораторной стерильности и того сладковатого привкуса, что висел внутри. Она сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь стряхнуть с себя ощущение той комнаты, того тела за стеклом.

***

      Лифт снова не работал. Со вздохом она потянулась к лестнице. Второй этаж поглотил её слепой темнотой. Палочка в её руке ожила от тихо прошептанного Люмоса, и, прикрывая ладонью дрожащий лучик, она пошла выше, шаг за шагом отвоевывая пространство у мрака.              На своей площадке третьего этажа она замерла.       Дверь в её квартиру была приоткрыта.       Не нараспашку. Всего на пару сантиметров. Но достаточно, чтобы сквозь щель лилась наружу узкая полоса жёлтого электрического света.       В груди что-то резко и болезненно сжалось. Страх. Первобытный и мгновенный, перехватывающий дыхание. Она застыла на месте, рука судорожно сжала палочку. Мысли метались, как перепуганные птицы.       Она сделала шаг назад, прижимаясь спиной к холодной стене. Прислушалась. Из-за двери не доносилось ни звука. Ни шагов, ни шороха, ни голосов. Только тишина и этот предательский свет, которого там быть не должно.       В её квартиру вломились. И, судя по тишине, ждали.              Она двинулась вперёд, отменяя заклинание на краю палочки. Гриффиндорка не кралась — она чётко и твёрдо вышагнула, сделав три быстрых шага к квартире. Страх не исчез — он кристаллизовался в холодную, готовую к удару защиту. Она толкнула дверь ногой, расчищая себе обзор, и вошла, держа палочку наготове.       Свет в прихожей резал глаза после уличных сумерек. В крошечной гостиной, в её глубоком кресле у никогда не растапливаемого камина, сидел Рон.       Он не спал. Не рылся в её вещах. Он просто сидел, откинув голову на спинку, уставившись в потолок. Его поза была неестественно неподвижной, как у манекена. На журнальном столике, рядом с аккуратной стопкой её журналов, стояла пустая бутылка Огневиски и пустой стакан.       Он медленно повернул голову. Его лицо в свете лампы было бледным, почти серым. Глаза — не красными от пьянки, а мутными, остекленевшими, с глубокими тенями под ними. В них не было ни злости, ни вызова. Только пустота и усталость такой величины, что от неё захватывало дух.       — Привет, — сказал он. Голос был хриплым, выжженным.       Гермиона опустила палочку, но не спрятала. Она закрыла дверь за спиной, повернула ключ. Звук щелчка был громким, как выстрел, в напряжённой тишине.       — Как ты вошёл? — её собственный голос прозвучал чужим, ровным, без эмоций.       — Дверь была не до конца защёлкнута, — пробормотал он, отводя взгляд в сторону. Ложь висела в воздухе густым, неприятным облаком.       Она сбросила плащ, не сводя с него глаз, повесила на вешалку. Каждое движение было чётким, отточенным — ритуал, чтобы вернуть контроль над пространством, которое он нарушил.       — Рон, ты пьян, — констатировала она. — Тебе не следовало приходить.       — Не следовало, — согласился он с какой-то пьяной, горькой искренностью. — А куда? Скажи. У Джорджа вечный карнавал. У Гарри святая святых, семья, ребёнок на подходе. Туда вот с этим — он мотнул подбородком в сторону бутылки, — не приползёшь. Нельзя.        Он замолчал, сглотнув. Потом посмотрел на неё, и в его мутных глазах что-то дрогнуло, пробиваясь сквозь алкогольную пелену.       — Мы же хотели просто тишины, да? Дома. Чтобы всё было нормально. И знаешь что самое поганое? Что я до сих пор не могу понять, где именно мы это самое нормально проебали.       Последнее слово он выдохнул не со злобой, а с такой всепоглощающей горечью, что у Гермионы на миг сжалось сердце. Жалость, острая и нежеланная, поднялась комком в горле.       Она медленно подошла к дивану, но не села. Осталась стоять, как на границе.       — Мы пытались, — тихо сказала она. Слова повисли в воздухе, тонкие и хрупкие, как лёд на луже.       — Пытались, — он выдохнул слово вместе с клубом тяжёлого воздуха. — Но ты смотрела только на мою маму, Миона. На весь этот дом, полный криков, пирогов и вечного хаоса. И я видел, как тебя от всего этого передёргивало. Как будто стать второй Молли Уизли — это худший кошмар, который ты только могла себе представить.       Гермиона не стала отрицать. Она просто смотрела на него, и в её глазах читалось усталое признание.       — А для меня, — его голос стал тише, сдавленнее, — Для меня это был идеал. Шум, гам, полный дом. Завтрак, обед, ужин, за которыми все собираются. Чтобы кто-то кричал папа, даже если это потому, что они снова что-то разбили. И я думал, — он затих, подбирая правильные слова. — Я надеялся, что ты когда-нибудь увидишь в этом не ловушку, а дом.       — Это не ловушка, Рон, — её голос прозвучал мягко, но неумолимо. — Это просто не мой путь. Я не могу сделать смыслом жизни ожидание, пока дети вернутся из Хогвартса. Я не могу. И ты смотрел на меня, и ждал, что я изменюсь. А я смотрела на тебя и ждала, что ты поймёшь, что мне этого никогда не будет мало. Мы ждали друг от друга невозможного.       Он закрыл глаза, будто её слова причиняли физическую боль.       — А что тебе было бы достаточно? — спросил он, не открывая их. — Вот этой вот тишины? Этой пустой квартиры? Работы до ночи?       — Понимания, — выдохнула она. — Чтобы меня любили не вопреки тому, кто я есть, а за это. Чтобы моё достижение было в том, что я сделала, а не в том, кого родила. И чтобы тот, кто рядом, не считал это чем-то второстепенным. Чем-то, что нужно перетерпеть, пока я образумлюсь.       Он поднял на неё взгляд. Смотрел долго, не мигая. Смотрел на знакомую линию губ, на ту прядь волос, что всегда выбивалась из причёски, на сосредоточенную, аналитическую ясность в её глазах, которая когда-то была для него и восхищением, и упрёком. И в его взгляде вспыхнуло не желание, а что-то более страшное — тоска по тому времени, когда дом был не квадратными метрами, а ощущением правильности рядом с ней.       Он вдруг наклонился вперёд. Не резко. Медленно, тяжело, как поднимаясь со дна. Его движение было неуклюжим, лишённым всякой грации, движением сломанной марионетки. Он не пытался её обнять или схватить. Он просто потянулся к ней, как к единственному источнику тепла в ледяной пустыне своего отчаяния. Его губы, пахнущие виски и горечью, были нацелены на её губы — жест абсолютной, пьяной капитуляции.       Гермиона уже отворачивала голову, её рука поднималась, чтобы мягко, но неумолимо поставить барьер между ними.       — Рон, не надо, — её голос прозвучал резко, как щелчок, но он, казалось, не услышал.       Её ладонь уперлась в его грудь. Даже сквозь ткань она почувствовала судорожный удар его сердца и тепло кожи. Она не оттолкнула его, а просто создала жёсткую, непреклонную границу.       — Просто напомнить, — выдавил он шёпотом, губы почти не двигаясь. Голос был хриплым от виски и сдавленным комом в горле. — Хоть на секунду напомнить, каково это, когда не было так пусто.       Слова повисли в воздухе, тяжёлые и влажные, как его дыхание. Он не настаивал. Он просто висел в этом пространстве между её ладонью и её лицом, его собственное тело казалось беспомощным грузом, который вот-вот рухнет. В его глазах не было расчёта, только пьяная, бесконечная тоска по призраку тепла, которое они когда-то делили.       В этот момент прямо перед диваном, между ними, пространство зазвенело. Не искрилось, не рвалось — оно просто стало другим, словно тяжёлый свинцовый шар упал на ткань реальности, растянув её в прозрачный, сияющий пузырь.       Из этой точки вытянулось сияние — не яркое, не ослепительное, а глубокое, ледяное, серебристо-белое. Оно не заполнило комнату светом, а, казалось, поглотило весь остальной, оставив лишь свои собственные чёткие, резкие очертания.       Очертания дракона. Существо проявилось, как изображение на плёнке в проявителе. Контуры были идеально чёткими, но сами формы казались невесомыми, сотканными из лунного света и инея. Оно не рычало, не двигалось. Оно просто было, занимая пространство, не обращая внимания на стены, мебель или людей. Его длинная шея изогнулась с невозмутимой, почти геометрической точностью, а голова наклонилась, огромные, пустые глаза-диски сфокусировались на Гермионе с бездушной концентрацией хищника, выслеживающего единственную цель.       Из его приоткрытой пасти не вырвалось дыма. Прозвучал голос, который они оба знали, но никогда не слышали таким — лишённым всех оттенков, чистым, как обточенный лёд, и натянутым до предела.       — Грейнджер. Результат. Где он?