Невинен, как крюк на живодерне

У Винсента день рождения. И только лишь по этой причине (а не потому что один полуседой именинник упрашивал его до этого неделю) Аластор развалился на одном из кислотно-красных диванов в клеточку, пока разноцветные лучи врезались ему в стекла очков, а затем шустро убегали к сидящей рядом Вельветт. Она потягивала свой Секс На Пляже, какой бы озабоченный придурок не назвал так алкогольный коктейль, и выглядела довольно непринужденно и расслабленно. Ее пышная прическа растрепалась после диких плясок под совместное караоке самого Уитмана и его латинского дружка, и несколько длинных розовых прядок беспорядочно свисали с плечей. Стоило признать, что пели те двое неплохо. Винсент так и вовсе, оказывается, довольно талантлив не только в том, чтобы тратить звуки на чушь и словесные манипуляции. Вот если бы он пел их… Может, Аластор согласился бы чуть раньше присутствовать в подобного рода заведении. Естественным образом он не любил клубы, но, то ли Винсент, учитывая данный факт, выбрал что-то более менее цивильное и немноголюдное, то ли им просто повезло сегодня. Стол из темного дерева уже наполовину опустел, хотя ещё несколько часов назад был завален самой разной едой, начиная от легких тарталеток и заканчивая толстыми роллами и тошнотворно острым мексиканским начосом, который, по всей видимости, являлся любимой едой Валентино. Или Вала, как его называл Винсент. Шумный, до боли в шее высокий и сухой, хамоватый, грубый, озабоченный флоридский бандит с тугими дредами, заплетенными вдоль загривка. Его речь состояла наполовину из гангстерского сленга, наполовину из нормальных слов, а его внешний образ — кричащий, вульгарный и пошлый — совсем не вязался с, пусть эмоциональным и иногда смехотворно позорным, но все же ответственным и абсолютно осознанным Винсентом. Аластор мог только гадать, как вообще произошло их знакомство и почему оно так затянулось. То ли дело Вельветт. — Почему они так долго? — спрашивает Аластор с ленивым интересом, поворачивая голову на девушку, на чьих щеках сияли чуть осыпавшиеся блёстки теней. Она сидела в мобильнике и, наверное, читала эсэмэс, которые Аластор только недавно научился отправлять. Ему, в принципе, было комфортно с ней, потому что они оба были не слишком разговорчивыми и спокойно принимали за совместное времяпровождение посиделки в тишине с возможностью начать в любой момент разговор без особого стеснения и чувства неловкости. — М-м. Ты их видел вообще? Не удивлюсь, если въебались в дверь и не могут встать. — Ты не хочешь пойти проверить? — В мужской туалет? — она, наконец, отрывается от черной коробочки и смотрит на Аластора с брезгливой ухмылкой. — Только под страхом смерти. — Понимаю, — они усмехаются вместе. — Который час? Час ночи и четыре минуты. Аластор договорился с Винсентом, что останется максимум до часу, потому что думал, что примерно столько он сможет терпеть это место. Но у них был приватный столик, и все оказалось не так плохо. Здесь даже не было душно и практически не воняло, только задерживался шлейф сладких-сладких валентиновских духов, сигарет и алкоголя, но это мелочи. За исключением первого было даже приятно. Однако Винсенту не стоило знать ничего из этого. Аластору следовало бы уже уйти, а то, что Уитман забыл про уговор и не уследил за временем, лишь подстегивало сделать это по-английски. — Он был очень рад, что ты согласился, — как будто прочитав его мысли, заговорила Вельветт, и Аластор прищурился. Иногда она была слишком проницательной. — Я же позже подъехала и не видела. Что ты ему подарил? — Свое присутствие. Женский смех приятно ласкал уши. — А если серьёзно? Аластор молчал, разглядывая свои руки. Вообще-то, он не полностью солгал. Беспомощная и страдающая от одиночества (исключительно от него) жертва в его подвале, на которую были свои планы, явно заждалась. Черт, и куда они с Валентино пропали? — Часы с электронным дисплеем. Он говорил про них чуть ли не чаще, чем говорит про акул. Знаешь, я пойду посмотрю, где они. — Окей, не забудь задержать дыхание. На основном танцполе, конечно, народу толпилось больше. Аластор, стараясь быть тенью, продвигался по стеночке к заветным дверям общественного туалета, морщась от случайных прикосновений и запахов пьяных людей. Или не только пьяных. Валентино потрудился принести с собой кокс и одним из развлечений сегодняшнего вечера стало снюхивать его друг с друга. Аластору еле удалось избежать этого безобразия, но наблюдать со стороны ему понравилось. Особенно то, как настороженный взгляд Винсента из-за непредсказуемой реакции нового “не-игрока” начинал расслабленно плыть спустя какое-то время. Он никогда не рассказывал о своем небольшом пристрастии к наркоте, и сегодняшний день стал по-настоящему знаменательным открытием его личности. Однако не только с этой стороны. В компании своих друзей-придурков Винс почти не сдерживал себя, позволяя мысли лететь свободнее, мату проскальзывать чаще, а своей беспардонной потребности в тактильных ощущениях проявляться активнее. Аластору льстило, что с ним он сдерживает свои дворовые привычки, однако ощущалось в этом и какое-то странное, мнимое упущение. Аластору хотелось, чтобы на нынешнем этапе Винсент уже не принадлежал себе, но желание это было нереалистичным и в крайней степени показывало несвойственную нетерпеливость. Может, жадность Уитмана ко всему была заразна? К счастью, это не касалось категорично мерзкого вкуса в музыке. Аластор чувствовал, как от попсовых битов у него начинала болеть голова и, когда он распахнул светлую дверь с большой буквой «M», от раздражения уже бежали мурашки, от которого он даже забыл задержать дыхание. — К вашему сведению… — начал было возмущённо. — О... Раскрывшиеся в каком-то первобытном ужасе глаза Аластора сталкиваются с разноцветными зрачками, затянутыми нетрезвой пеленой полного кайфа. Небольшое помещение из красно-черной плитки и серых кабинок было освещено четырьмя продолговатыми лампами, одна из которых предательски мигала прямо над головой Винсента, в исступлении схватившимся за плечи своего… друга, стоявшего перед ним на коленях. Аластор не видел, что он делал, но ему и не нужно было, чтобы понять это по влажному звуку, нарушающему тишину. Кровь отхлынула от лица, сделав его бледным и неестественным, но ноги словно приковали к полу. Аластору бы рвануть обратно, забрать все свои вещи и оповестить Вельветт с “гордостью”, каким блядством заняты ее дражайшие приятели, с чистой совестью уехав домой, чтобы забыть об этой панибратской картине, как страшный сон. Хотя, нет, он бы даже не смог произнести этого вслух. Но почему-то не мог отвести взгляд. — Вокси, он в курсах? На него соизволили обратить свое внимание. Бровь Аластора гневно вздернулась, когда он обнаружил, что с этим фактом ничего не изменилось и, по всей видимости, не изменится. Эти двое решили, что им и так нормально. Господи, ну и убожества. — Теперь да, — промямлил обомлевший Винсент, с чужих плечей переместив свою ладонь на голову. Вряд ли он вообще понимал, о чем шла речь. Аластор скрестил руки и привалился к стене. И это его он называл мысленно осознанным? У «Вокси» дрожали его длинные ноги, подхваченные широкими ладонями Валентино за голые бедра, на которых даже отсюда можно рассмотреть несколько шрамов. Его праздничная ярко-синяя рубашка в полном беспорядке, вздернутая и смятая по солнечное сплетение, как и взъерошенные волосы, ещё какое-то время назад уложенные лаком и пахучей пенкой. Капля соленого пота скатывается по виску неравномерно из-за ходящей ходуном грудной клетки. Он пьян и обдолбан, являя собой жалкое зрелище, и его глаза направлены на Аластора, хотя взгляд смотрит сквозь, закатываясь вверх от особенно размашистого движения Валентино у его ног. Винсент издает какие-то звуки, и они подозрительно похожи на скулеж. Аластора всего передергивает у холодной стены. Он обращает внимание на следы от темной помады на облюбованной шее, открытой для рассматривания. — Так тебе нравится смотреть? Или хочешь присоединиться? Валентино, заткнись уже нахуй. Разумеется, Аластор не хотел. Все его тело было абсолютно безразличным к тому, что происходило, без каких либо исключений. Однако было любопытно смотреть на такого Винсента, запоминая каждую маленькую детальку разрушенного напрочь идеального образа, выстроганного специально для него. Он никак не сможет это оправдать, не сможет отвертеться. Аластор был готов перебороть свой дискомфорт ради того, чтобы узнать, с каким выражением лица Винсент будет смотреть на него после того, как он протрезвеет. Винс никогда не говорил, что ему нравятся мужчины и, Аластор уверен, не собирался, чтобы он не запретил ему прикасаться вообще как либо. Аластор не стал бы, но, возможно, стоит немного подумать над этим? Тихий стон, вырвавшийся из чужих приоткрытых губ, обрывает мысль, не дав ей оказаться сформулированной до конца. Он сливается с высоким голосом попсовой певички, доносящемся за дверью, в развратную гармонию, и Аластор не замечает, как вцепился в ручку двери, чтобы ни одна прожженная тварь этого места не зашла сюда в этот момент. Винсент, очаровательно раскрасневшийся, дышит судорожно, прикрыв веки, изливаясь в подставленную руку Валентино, который целует его в живот и гладит бока. Аластора мутит, но он уже не знает, от чего, потому что с самого начала его не держал здесь никто. Однако он не может отвести взгляд. Слезливый, жалкий, ослабевший и уязвимый Винсент — возьми да воткни сколько хочешь ножей и прокрути, он не поймет, откуда пришел удар. Сорви на нем свою злость, откуси кусок — в нем сейчас столько химии, что он не почувствует боли. Идеальная кукла, идеальная жертва, чью бледную шею должны украшать фиолетовые следы от удушья, а не размазанная помада с запахом лесных ягод. Его фактурные пальцы добровольно бы лезли Аластору в рот с нетерпеливым желанием услышать их хруст. Винсент заслуживает, чтобы ему разорвали губы и оставили обильно кровоточить, слизывая красную жидкость с подбородка и вслушиваясь в истошный крик с бесконечным вниманием. Аластор смотрел, как у него выравнивается дыхание, и старался дышать вместе с ним. — Ты че завис? — Вы мне отвратительны. — Спасибо, детка. Можешь отпустить дверь, а то там щас кто-то обоссытся. Аластор считал Валентино ужасно тупым и ассоциировал его с тараканом: длинный, пользы ноль, но черта с два ты изведешь его окончательно. Живучий, изворотливый и ужасно хитрый. Всегда ходит по краю и умеет завалиться в самую последнюю секунду, даже если комментарий чуть ли не пляшет у него на языке, уберегая свою жизнь от последней ошибки. Так и сейчас. Глазки у него блестели, на лице светилась ехидная ухмылка, которая так и просила, чтобы ее стерли. Но он молчал и не обращал особого внимания на Аластора. Привел в какой-то сомнительный порядок почти безвольное тело Винсента, обращаясь с ним осторожно, несмотря на свои размеры. Перекинул его руку через плечо и чуть наклонился, уменьшая свой рост. В туалете теперь пахло отчетливее ещё и сексом, и Аластор хотел поспешить уйти, пока его действительно не стошнило. — Скажешь Винсенту, что я ушел. Надеюсь, к Вельветт вы сами вернетесь? — А ты что-то предлагаешь? — Нет, — Аластор показал широкую улыбку. Валентино рассмеялся, целуя бормотавшего что-то себе под нос Винсента в волосы и косясь на Аластора, оценивая его реакцию. А он просто смотрел, выгнув бровь, после чего развернулся и пошел на выход, столкнувшись плечами с каким-то бородатым мужиком, одарив его брезгливой физиономией. Все. Хватит уже. Вельветт спрашивает, все ли в порядке, когда он слишком агрессивно надевает пальто, не с первого раза попадая руками в рукава. Аластор кивнул и пожелал ей хорошего вечера, игнорируя присутствие двух придурков. Валентино, однако, увязался проводить его до машины, посмеиваясь над тем, что он якобы «потерялся, пока искал нас», и поэтому так задержался. Вопиющая чушь, которую было легче сказать, чем правду. Аластор не мог перестать бросать взгляды на Винсента, потихоньку приходящего в себя, хотя это было ещё громко сказано. Он и завтра будет не в себе. А Аластор позаботится, чтобы и послезавтра. Пусть помучается, раз совести нет. На улице в нос ударил свежий, морозный воздух, от которого приятно очистилась голова, выветривая всю сладкую и горькую дрянь, впитавшуюся прямо под кожу. Самый главный ее источник стоял рядом, уперев руки в бока и насвистывая какую-то раздражающую мелодию, похожую на ту, что звучала в клубе. Пока они шли к машине по хрустящему снегу, Валентино, одетый в короткую куртку с мехом на капюшоне, не проронил ни слова, а Аластор, не имея желания общаться с ним изначально, не возражал против этого и тоже молчал. Две снежинки упали ему на нос, знаменуя начало очередного снегопада. Винсент как-то рассказывал, что ему нравились снежные дни и холод, и поэтому он бы хотел побывать в Норвегии, где сплошь горы и мороз. Парковка была полупустой, и красная мазда горела ярким огнем посреди ослепительно белого пейзажа и однотипных серых и черных машин. — Я не собираюсь ждать, пока ты соизволишь открыть свой рот, который обычно не закрывается. В чем дело? Язык отмерз? — Аластор раздраженно повернулся к Валентино, закрыв дверь заведенной машины на минуту, чтобы прогреть. Если мафиози и удивляется, то не подает виду и показывает только улыбку. Аластор отвечает ему своей. Что он от него хочет, честное слово. — Мне интересно, что ты думаешь о том, что увидел. Аластор подвисает. — Ты последние мозги себе выкурил? — Типа того. Люди по-разному, конечно, реагируют, когда… — Избавь меня от подробностей. Валентино явно веселился за его счёт. — … но ты вообще че-то странное. «Я тебе голову отрежу и повешу на фонарный столб». — Почему это имеет такое значение? — Аластор поправляет шарф и складывает руки на груди, ежась от пробирающегося сквозь слои одежды мороза. «Как Винсент может любить это?» думает Аластор и смотрит на Валентино, который выше его на голову. Тот только пожимает плечами и честно признается, звуча обиженно: — Винсент пиздец расстроится, когда узнает, что ты узнал. Он мне весь мозг, сука, вынес, чтобы я не выебывался сегодня. Из-за тебя. У Аластора что-то в голове щелкает. — Ты спрашиваешь, не гомофоб ли я? — Валентино кивает. Какой цирк. — Нет. Всё? — Валентино снова кивает, пока мысленно его голова уже отделяется от тела. Ещё бы Винсент не провел с ним воспитательную беседу — с таким просто невозможно разговаривать без раздражения. В противовес этой мысли всплывает картинка того, как его руки аккуратно обращались с практически обездвиженным телом Уитмана. Аластор никогда бы так не смог с ним живым. Глупо сожалеть об этом — они такие, какие есть. Если это был единственный раз, когда Аластору суждено было увидеть Винсента таким без нанесения ему ощутимого вреда — значит, Аластор запомнит этот момент и зароет его туда, где никто, кроме него, не сможет его подсмотреть. Будет держать ручку двери, пока ее отпечаток не останется у него на ладони. А насчёт Валентино нужно было подумать: насколько сильно ударит по телеведущему его внезапная смерть от непредвиденных обстоятельств. Но до этого ещё долго. Аластор не знает про Винсента еще слишком много.