Покаренный той самой любовью

Часы на стене тикали громко. "Откуда в камере часы?" У Смита было ощущение, что он проснулся не в подвалах Министерства любви. А в каком-то ином месте. Он уже знал, что может видеть 5 пальцев вместо 4, но это не спасало от рассудка. "Раз, два, три, четыре", - тикали часы. - Вы проснулись. О'Брайн сидел за столом, выпивая нечто мало похожее на джин. - Это виски. Хотите? О'Брайн встал и подошёл к его постели. В этот момент Смит осознал, что лежит на мягкой двухспальной кровати. Под белым одеялом. Он ощутил запах чистоты, исходящий от всего вокруг. Приоткрыл плед. Рана на ноге была зажившей, как после нескольких недель встреч с Джулией. Он вздохнул. О'Брайн отдал ему свой стакан с виски. - Я не хочу, чтобы вы подумали, что время в подвалах Министерства Любви вам приснилось. - Я так не думаю, - вырвалось раньше, чем пришло осознание. - Хорошо. О'Брайн сел за свой стол и уставился на него темными глазами. Виски прожег Смиту горло. Он закашлялся. И улыбнулся. Виски бил в голову. Он был тем, чем Смит всегда представлял вино. И ему зачем-то представились в этой комнате красные розы. Он понимал, что его рано или поздно вернут в подвалы. Он понимал, что рано или поздно сдастся. Может быть, он даже предаст Джулию. Но сейчас это было не важно. Сейчас он любил О'Брайна больше, чем когда-либо, и очень четко ощущал, что знает о нём что-то такое, чего тот не знает сам. Смит улыбнулся. - Отчего бы вам улыбаться? Смит задумался. "Вино" плавило рассудок и расслабляло конечности. "Я - его подарок, преподнесенный им самому себе. И он не понимает этого сам". Смиту вмиг стало до ужаса смешно. Он - тощий, отвратительный, почти отдавшийся в руки власти человек отчего-то привлекал этого молодого мужчину, что верил в идеалы партии столь остервенело и пытался выбить из людей всякую любовь, что не была любовью к Большому Брату. И тут ему в голову пришла идея. Он сел на кровати. С тяжестью. Поставил коньяк на мягкий матрас рядом с подушкой и вытер рот тыльной стороной ладони. Он посмотрел на свои тощие ноги. И сказал: - Я люблю вас. После поднял взгляд на О'Брайна. У того в глазах будто перелился покругу и вскипел коньяк. Они заблестели. Тот сам себя не понял. Смиту стало невыносимо смешно. Он знал это выражение глаз. Сам смотрел такими на Джулию. "Так вот отчего я здесь". Смит попробовал встать, почти упав. О'Брайн вмиг поднял злой и пораженный взгляд: - Стойте! И подхватил Смита за секунду до падения. Усадил на кровать. Отдернул руку. Смит всё ещё улыбался. Он повернул лицо к отчего-то смутившемуся О'Брайну и поднял руку, чтобы положить ту ему на щёку. И пока тот не успел опомниться, коснулся губами губ. Закусил верхнюю губу, ощутив вкус коньяка и жесткость чужого рта. О'Браен неосознанно чуть приоткрыл сомкнутые губы. Смит улыбнулся. Это было его последнее воспоминание. Но теперь он точно знал: Партия умрёт. И даже если его превратят в животное, даже если он предаст Джулию, даже если все Книги Гольдштейна будут уничтожены и весь мир, до последнего партийца и прола, перейдёт на новояз, это всё равно ничего не изменит. Ведь даже самые безумные, разумные и преданные воздыхатели партии и Большого Брата, в конечном итоге не могут контролировать одно: собственные чувства.