о хрупком и живом.

белый пейзаж за окном сливается с такими же белыми стенами и словно становится продолжением палаты в детском отделении — но таким недосягаемым, будто препятствием является не обычная кирпичная стена, а ров с зубастыми крокодилами.   — сегодня там холоднее, да? — спрашивает марк и тут же тихо извиняется, понимая, что перебил. но вместо того, чтобы встретиться с укоризненным или недовольным взглядом, он натыкается лишь на мягкую улыбку. донхёк имеет дурацкую, с его слов, привычку — вечно кусать губы, сдирать корочку с только-только заживших ранок и трещинок, заставляя вновь кровоточить. — эй, — марк вздрагивает и все же смотрит в глаза напротив. снова задумался. в последнее время он все чаще и чаще выпадает из реальности. — ты завис, — поясняет донхёк, когда мальчик рядом растерянно хлопает ресницами, и издает едва слышный смешок — как можно быть таким милым? — говорю: сегодня там жуткий мороз и ветер. до самых косточек пробирает!  а марку, честно, хотелось бы. хотелось бы почувствовать, как этот холодный ветер бьет в лицо, заставляя захлебываться; как мороз кусает щеки и нос, покалывает кожу и окрашивает её румянцем, который на его лице не видели очень давно. иногда он закрывает глаза и представляет, как голыми руками зачерпывает снег, отчего ладони жутко щиплет; представляет, что ему не больно и он может, как и все, громко смеяться, бегая под первым снегом.  но сердце его не выдержало бы ни шагу по улице, ни игры на воздухе, ни любого физического напряжения. любой резкий звук, любая активность может вызвать приступ, потому он остается в кровати — тихий и замкнутый. за то время, что его окружают белые стены, в кожу успел въесться этот больничный запах. и вроде бы марк привык. но тяжёлая сердечная недостаточность не давала ему покоя. он ждал операцию, но знал, что шансы не слишком велики. палата была островком времени, затерявшимся в бесконечном коридоре больницы. здесь пахло воспоминаниями о днях, проведенных дома, и усталостью, которая осела в каждом углу, словно пыль на забытом подоконнике. почти звенящая тишина, в которой марк улавливал каждый скрип пружин больничной койки. и так здесь всегда. до того момента, пока не приходит донхёк. каждый его шаг звучит как всплеск жизни среди тихой, почти застывшей реальности. он словно приносит с собой маленький взрыв света, который пытается разорвать эту тяжёлую тишину.  — смотри! — восклицает мальчишка, когда вешает новую гирлянду из разноцветной бумаги, над которой корпел до поздней ночи. теперь та украшает стену вместе с весёлыми наклейками и рисунками, небрежно приклеенными на скотч. марк приподнимает голову. его глаза, как прозрачные озёра, отражают тусклый свет лампы, но в них мелькает что-то — едва заметное, почти утонувшее в усталости, но настоящее: крошечная улыбка. донхёк не унимается. он рассказывает истории, громко читает смешные диалоги из комиксов. каждое его слово — яркая краска на фоне серого полотна. марк чаще слушает молча, иногда вздрагивая от смеха, который с трудом пробивается через истощение и боль. донхёк словно считал своим долгом, своей обязанностью делать все это — для того, чтобы марк хотя бы на секунду почувствовал себя лучше, чтобы уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. он ценил эти моменты, прятал глубоко в сердце, чтобы те остались там навсегда.  они проводили дни в этом маленьком мирке. донхёк оживлял палату: рассказывал истории, приносил сладости, делал вид, что окно — портал в другой мир, где никаких болезней не существует, и они однажды обязательно окажутся там. иногда донхёка уводили на процедуры. диабет первого типа требовал измерения сахара несколько раз в день, инъекций инсулина и капельниц при скачках глюкозы. и марк лежал на кровати, бледный и прозрачный, как фарфор, закрыв глаза, чтобы спрятаться, или разглядывал рисунки и наклейки на стене. его грудь поднималась медленно, словно старый парусник, тяжело борющийся с морскими волнами. во вновь наступавшей тишине отчетливо слышался стук больного сердца, который иногда казался громче любых других звуков. марк знает, что донхёк в его жизни неслучайно. и чувствовал странную тяжесть: как будто он должен быть таким же активным, смеяться, играть, а его тело не позволяет. «если со мной что-то случится, ему будет грустно», — думал марк. когда его маленький луч солнца, освещающий жизнелюбием все вокруг себя, возвращался после процедур, он иногда садился ближе, смотрел в глаза и молчал. хёк знает и, конечно, все понимает. в эти минуты веселье и смех уходили, уступая место тихой, почти сокровенной серьёзности. марк чувствовал, что донхёк действительно переживает за него, и ему самому хотелось быть сильнее, чтобы тот не грустил. ему хотелось, чтобы донхёк не видел его слабость.  иногда марк осторожно брал его за руку, словно проверял, что кто-то рядом, что он не один. а тот оставлял мягкие поцелуи на щеках, заставляя чужое уставшее сердце биться чуть быстрее положенного. марк закрывал глаза, пытаясь удержать слёзы. чувство вины — тяжесть, которая давила сильнее любых физических ограничений.  — знаешь, — донхёк почти шепчет, — мне иногда страшно. когда ты смотришь на меня так устало… я боюсь, что не смогу тебя развеселить. боюсь, что ты больше мне никогда не улыбнешься. ответа он не дожидается. слова застревают в горле, но донхёк все понимает и без них. в эти моменты никакие истории, шутки и наклейки были не нужны. только молчание, взгляды, мягкие и, казалось, исцеляющие прикосновения и детские поцелуи в щеки. дни проходили, словно один длинный кадр из фильма. марк думает о каждом шаге донхёка: как он улыбается, как шумит, как движется, свободный и лёгкий, пока сам он едва может шевельнуться. а донхёк приносит новую коробку наклеек, журнал и игрушку. он снова что-то увлеченно рассказывает и звонко смеется. — а ты знал, — привычно начинает донхёк, и марк ждёт, что тот опять начнет рассказывать прочитанные накануне факты из энциклопедии или какую-нибудь новость о ребятах из соседних палат, — если соединить наши родинки, получится созвездие большой медведицы. мальчик касается кончиком пальца родинок на шее марка, а затем — на своей щеке, соединяя невидимой линией. и где-то в груди щемит, но не от боли, а от нежности и чего-то тёплого и родного, обволакивающего его сердце. позже — измерение сахара и инъекция инсулина. марк слушает тихий шум, доносящийся из коридора, и думает о том, что даже минуты отсутствия донхёка становятся слишком длинными и невыносимыми. он чувствует пустоту, но понимает, что донхёк вернётся, как солнце после дождя. с губ срывается тихий выдох. и вдруг наступает тишина, которой не было ни до, ни после, и большое облегчение. весь мир словно потухает — медленно и тихо, а дыхание останавливается, оставив после себя холодную пустоту. словно марк никогда на самом деле и не жил.  словно марка для донхёка не существовало вовсе.