he the empty

      Она придумала это давно. Я следил за ней безмолвной тенью. Ловил ее ухмылки. Слушал ее возбужденное бурчание.       Но она никогда не была так увлечена чем-то иным, кроме титанов. Тишина между нами была гнетущей, несмотря на тонны разговоров, круживших под высоким потолком Лаборатории. Несмотря на все приказы, которые я слышал там, за Стенами.       Эта идея поселилась в ней и не отступила.       Я чувствовал приближение беды, но это был шторм, настигший внезапно.       Мне не хватило реагентов. Потом мне не хватило препаратов, которые мы надеялись пустить на новые лекарства. Мне не хватило воздуха, когда в одну ночь я встал, осознав, что в Штабе Разведкорпуса слишком тихо.       Скрип половиц по этажу не нарушало ничье дыхание.       На часах было заполночь.       Я ненавидел это.       Предчувствие.       Или чувство?

      «Энергия несовершенна, она ищет выход, но не находит его каждый раз, когда источник выхода не соответствует должному…»

      

      — Ты навлек на нас беду, Смит.       Свет из кабинета Командующего шептал мне ее голосом. Тонкая полоска — отсвет свечей или ламп — впивалась в мои уши, заставляя меня себя винить.       Я был горд, надеясь, что ты не посмеешь.       Я был горд, веря, что я смогу поймать тебя на излете.       И я опоздал, будучи самонадеянным.       

      «Человек несовершенен, покуда он имеет силы на противостояние.

Это противоборство.

Но любое потакание станет возможностью принять и перебороть это противостояние…»

      

      — Бернер, ты как раз вовремя.       Она слышала мои шаги. Я не был напуган.       Я читал это. Я знал.       

      «…слившись с источником силы, достойной того, чтобы получить необходимое…»

             — Ханджи, не нужно.       Она поднимает глаза. Все тот же отблеск очков. Ей хватило сил, чтобы затащить их сюда. Чтобы затащить меня сюда.       Тебе никогда не был присущ религиозный экстаз. Тебя всегда раздражали последователи культа Стен. Тебя всегда раздражали вещи иррациональные, недоказуемые. Но ты решила рискнуть всем, чтобы провернуть очередной эксперимент. Тебе надоело проигрывать судьбе в своем незнании.       И ты решила узнать.                    — Заткнись, Смит. — Она отвечает так, словно мы на одном из совещаний перед экспедицией. Спокойно, чуть с задором. Залихватски стаскивает желтую рубашку, обнажая грудь, замотанную бинтами.              В глазах все еще темнота. Знаю ли я каково это? Под их кожей будут бурлить водопады, но веревки — только препоны. Холод накатит, смешиваясь с жаром и пустотой вен. Тело обнажит боль нестерпимым зудом.              На крюках под потолком — белое кружево. Таков Капитан Леви — в пляшущем свете огней свечи, подвешенный животом вниз. Кожа кажется желтоватой, натянулась на ребрах, не скрывающих неплотного, но все еще дыхания.              Натянутые веревки на руках — мне больно созерцать. Больнее, чем испытывать это самому.       — Зачем тебе Леви? — раздается голос Эрвина Смита.       — Он важнее здесь, чем ты.       

      «Верный источник выхода энергии позволяет решить вопрос.»

             Во рту — привкус острой приправы и сухость. И лишь оно — ощущение полета, когда я смотрю на него. Извращенное ощущение полета. Кисти и щиколотки перевязаны до омерзительного хорошо — любое движение откликнется болью, на которую не хватит даже вдоха.       Под ним, завернутый в нелепое подобие прикроватной тумбочки, — Командующий. Он, свернутый в какую-то нелепую позу. Он — в ее власти.              Ханджи подносит к лицу подвешенного свечу, и даже мне издалека кажется, что огонь опаляет ему ресницы. Какая небрежность. Это не научный метод отношения к предмету исследования. Нет трепета.       — Ханджи… — Шепчет Капитан, его шепот кажется только звуком ветра, дующего за плотно закрытым окном. — Какого хрена?       — Не бурчи, Леви, что за дурацкая привычка бурчать под руку. А ты заходи, не наводи сюда холоду: видишь, люди голые? — У нее растягивается улыбка — как по нитке скользят губы. Шаги у двери и скрип — Бернер действительно входит внутрь. Штаб спит, усыпленный и умертвленный. Кому-то повезет проснуться, а кому-то не очень.       А кому-то — совсем не повезет.       

      «Если энергия не находит выхода, то она склонна накапливаться, формируя что-то сверхновое…»

      

      Движение Эрвина под ее ногами кажется совсем невзрачным, мелким и нелепым. Огромные голые белые бедра чуть движутся, перебарывая ее «лекарство». Но один ответ — наклон и свет свечи падает уже на его бледное лицо. Она изучает его так, словно смотрит на миниатюрного аномального титана. Как если бы видела его в первый раз.       — Тебе не больно? — заботливый голос отдает морозом.       — Нет. Спасибо за заботу. — Едва ли Эрвин огрызается, насильно чеканя слова, вопреки застывающему языку. Это просто попытка наладить разговор. Пусть и в столь удивительном состоянии. Ей хватило сил связать Эрвина Смита. Ей хватило смелости опоить самого Капитана Леви.       Ей хватило сил усыпить весь Разведкорпус как собак.       — Отлично. Пожалуй, тогда приступим.       Шебуршание на полу ее больше не отвлекает, когда она убирает от своего пленника свечу, небрежно опуская на его стол. Воск, не ограненный металлом подсвечника, оплывает моментально, стекая лужицей на дерево.       Даже не пришлось скрывать. От шприца до скальпеля, от веревки до кюреток — все это есть в распоряжении Ханджи. Все это ей и так принадлежит. Разложено как у хирурга — на куске белой ткани на подоконнике, который освещает полная луна. Порядок никогда не был твоей сильной чертой, но когда дело доходит до эксперимента — тебе нет равных.       В Смите почти в два раза больше успокоительных, чем в Леви. В Леви они имеют куда более длительный эффект. И Ханджи Зое справилась с обоими задачами, выверив, выцепив, определив с точностью ювелира. Похвально, Ханджи.       То, что меня начинает мутить, я чувствую совсем не сразу. Мир, привычный убеждению о необходимости подчиняться ей, ломается, не гнется. И падает крошками стекла к нее ногам, когда раздается перезвон стекла настоящего — препараты, реактивы, которые она умыкнула из Лаборатории. Часть вынесла из медицинского крыла. Но профессионально смешивает несколько жидкостей в одной баночке и берется за шприц. Так, словно берется за мое горло.       — Ханджи, развяжи. — Чуть окрепший голос Капитана ее уже не убедит. Невовремя. И уже бестолку.       — Не-не, Леви, ты сегодня звезда вечера. Видишь, как высоко висишь? — мурчит она почти ласково, набирая в стеклянный прибор препарат. Но эта ласка — не для Леви. Не для Эрвина. И совсем не для меня. Эта ласка тому, что застряло в ее голове.       Система.       План.              

«Получить то, что делает его Сильнейшим.»

             Воск стекает по ее пальцам, но она, совсем не обращая внимания, подносит свечу снова к лицу Леви. То, что в нем его практически обездвиживает, сковывает дыхание. Несколько растений с полей за Розой. Несколько лекарств. Достойно. И надежно, иначе даже подвешенный животом вниз за запястья и щиколотки, выгнутый какой-то неведомой рыбиной, он мог бы вырваться.       — Надеюсь, что ты не боишься уколов, Капитан.              Ее голос все такой же деловой и спокойный. Я бы слышал такой в Лаборатории, когда она раздает задания. Я бы слышал такой перед вылазкой. А теперь я слышу сейчас. Внутри холодеет.       Это предвкушение?       — Зое, я приказываю тебе отступиться от того, что задумала. — Заплетающимся голосом выдает Смит, что вызывает смешок. Сначала у нее. Потом у меня.       — Хорошая попытка, Эрвин. Но ты сам вынудил меня этим заняться. — Она ставит свечу на стол, оборачиваясь на лежащий кусок человеческого тела, связанный так плотно, что Командующий может только коситься на происходящее, улавливая шаги, звуки. И выражение лица Леви, зависшего прямо над ним.       — Что ты несешь, очкастая? — Едва шевеля губами он пытается проговорить то, что его подстреленный лекарствами мозг еще способен произвести.       — Я? Несу? Несу знание. — Пожимает плечами, чуть подныривая под него. В свете Луны, в опаленной боли свечи — у нее абсолютно равнодушное лицо. А потом губами она касается чужой кожи.       Без слова и без жеста вынуждает меня подойти ближе.       Следить.       Капитан Леви только и может что возмущенно выдохнуть, когда она прикусывает его за сосок. Потом за другой. У нее это вызывает усмешку и даже знаю повод. Верный расчет. Достаточный, чтобы оставить тело жаждущим. Надеющимся.       Тонкий металлический кончик плавно скользит от лунки меж ключиц и опавшего на грудь подбородка до солнечного сплетения. Из груди едва-едва что-то неопределенно рвется. Пока это еще возмущение. Она царапает короткими, несомненно обгрызенными ногтями его по груди, то ли щекоча, то ли дразня, то ли вызывая спазм дыхания — и я уже не берусь предполагать. Но хватаясь за спинку стула, подхожу ближе.       Она не обращает на меня внимания.       Как и всегда.       Руки — неловкие, жесткие, то и дело перенимающие шприц, скользят по коже, гладят ее, пытаясь сохранить внутри напряженного Капитана дыхание. Так успокаивают взбешенных лошадей. Она беззастенчиво обходит Леви, по ходу едва отпинывая за бедро Смита, слабо пытающегося выбраться из собственного кокона. Он обвязан, сжат. Колени поджаты к груди и привязаны к плечевым суставам, руки заведены за спину, но жесткая веревка, объединяющая связанные запястья, проходит меж ягодиц — натянутая донельзя и есть шанс, что она порвала ему пару связок, чтобы завернуть в такое бесформенное, но четкое нечто. Шея привязана к коленям, не давая ни шанса на движение.       — Прости, сегодня не Эрвин, так что буду без прелюдий.       Руки ложатся на сведенные бедра, когда ее рот прицеливается, объемля вялый член Капитана.       — Сука… — Сквозь зубы шипит он, набравшись воли к боли, и закашливаясь от угнетенного дыхания. В кабинете становится жарко. Звонкий шлепок — больше ободряющий, чем агрессивный:       — Ну перестань, Леви, я же откушу, как же я потом все проверну?       — Что за игрища? — Эрвин не видит, что его любимого любовника покоряет чужая женщина. Но раздается только неаккуратный причмокивающий звук. Известный. Привычный. И он его услышит.       — Игрища? Я спасаю Разведкорпус от одной язвы, которая мешает продвижению изучения титанов. — Едва вынимая член изо рта, она проговаривает назидательно. — Леви, не упрямься… Твое тело — кладезь загадок. А если ты можешь так эффективно уничтожать титанов, значит ты с ними связан куда больше, чем ты предполагаешь.       И это звучит как упрек, но покуда в ее руке зажат шприц с препаратом — нужно дожать. Жалкое шевеление Командующего ее даже не смущает, пока она, упоенно запрокинув голову, пытается отсосать Капитану. Внутрь-наружу. Такт. Темп.       Сильнейший боец человечества — порок в ее системе ценностей, препятствие естественному течению энергии. Неестественное нарушение системы, требующее неестественного решения проблемы.       — Ты такой эгоист! — в сердцах восклицает она, и этот искренний прилив негодования бьет мне куда-то ниже живота. Мне бы ты так не сказала. Я бы не дал тебе повода упрекнуть меня в отсутствии стояка. Бесстрашно запихивая два пальца глубоко в рот, она поднимает ладонь, пропихивая меж бессильных ягодиц. — Извини, но я все еще не Эрвин, чтобы тебя ублажать всю ночь!       Тихий стон — больше похожий на яростный выдох. Эрвин скрипит зубами в бессилье. Ему невдомек, что лекарство не угнетает его нервную систему в той степени, чтобы иметь возможность забыться. Он будет это слышать, даже если закроет глаза.       Влажные губы Ханджи, вбирающие в себя все же встающий член. Его резкое дыхание — на смеси отчаяния, бессилия и возбуждения. Пальцы, скользящие внутрь зада Леви совсем беззастенчиво и достаточно грубо. Она не умеет, ему следует ее простить за это.       Кровь все равно прильет. Хочет он того или нет. Дело решает простая физика. Кровь — стечет. Стимуляция — безусловный рефлекс, как у меня на ее голос.       Это завораживает. Тонкая нитка слюны сползает по его члену как паутина в осенние дни. С резким звуком она отнимает руку от его ануса, разглядывая ее в свете свечи. Два шага — плотная штора Командирского кабинета уже вбирает в себя содержимое кишечника Капитана Леви, не готового к такому плану на сегодняшний вечер. Запах распространяется емкий и даже привычный к солдатскому быту, но сам Капитан резко дергается, когда в поле зрения снова появляется она.       — Детка, не скучай. — Она берет его за подбородок оскверненными пальцами, и все же ему хватает сил, чтобы сморщиться недовольно, но сил, чтобы вырваться все равно нет. — Ты мне нужен активным участником событий, иначе ничего не получится! Смит, как тебе? Одобряешь?       Леви бессильно выдыхает, когда кончик шприца с хрустом вонзается где-то между вставшим членом и яйцами. Не знал, что у него неплохой размер. Так-то еще лучше. Командующий если и видит, то только краем глаза. Интересно, у него стоит? А если встанет — то прямо ему в рот?       Блеск свечей отмеряет препарат, упорно вгоняемый под кожу, куда-то глубоко в мышцы по миллилитру. Когда золотистая пластина поршня касается отметки «ноль», Зое откладывает стекло на стол, к свече, словно задумчиво наблюдающей за процессом.              Или это я задумчиво наблюдаю за процессом?              Эта штука должна доставлять боль, верно? Она знает, наблюдая за подергиваниями члена Леви, наливающегося кровью еще больше — до опасного объема, наверно становится иссиня-багряного цвета. В такой позиции кровь приливает точнее, ровно туда, куда ей нужно, требуя то, что не получить, просто лишив Капитана жизни. Освободив руки от шприца, она снова ныряет под подвешенное тело, чуть раскачиваемое ее неловкими движениями. Это похоже на дойку коровы, не меньше, когда она скользит руками по члену. Скользит так, что я жалею, что надел форменные брюки.       А потом в два легких удара, с лицом пресвятого наблюдателя, ладонью бьет по его яйцам. Без аккуратности — так, что сам Леви начинает ссадняще пытаться кричать. Но это всего лишь скулеж дворового пса.       — Сейчас лекарство распространится, и мы… — Оторвавшись от него, распространяющего скованные звуки и запах смазки, она ищет глазами что-то. И находит. Кусок веревки, нежнейше заготовленный заранее. Любая процедура — по правилам, даже если жизнь — сплошной хаос. — А, ну вот как хорошо вышло!       Выдох — затягивается узел крепко, безапелляционно, прижимая два покрасневших шарика к налившемуся кровью члену. Осматривая результат своей работы, Ханджи Зое мысленно проверяет этапность своего плана — выверенного до момента. Тонкая струйка смазки, капающей с члена, зависает в воздухе — постыдно и откровенно.       В такой позиции у него суставы сломаются на раз-два, как засохшая горбушка хлеба, когда она продолжит. Она — охотник. А он — просто олень на перекладине у охотника. Руки — там, где Ханджи навязала узлов сложных — бесполезные части тела. Вряд ли он скоро сможет что-то ими делать… Если переживет сегодняшнюю ночь.       Белая колода из человеческого тела под ним — остатки человека. Горячее дыхание в собственный живот — вот что страшно. Воздуха не хватит — в сжатых легких только унижение, верно, Командующий? Как это теперь работает. Родное сильное тело — только бездушная кукла с глазами, которое Ханджи едва повернула, чтобы он видел, как она отсасывает его любимому подчиненному.              Интересно, кто уйдет первым?              Бряцанье ножа — и все же да, кости не выдерживают, с приятным хрустом выскакивая. Он пролетает мимо меня, натянутый на своих же вывороченных суставах. Это не полет на УПМ, а значит никакой грации, никакого изящества и никакого больше тебе контроля. Безустанно тихо воет, пытаясь не сдерживаться и таки вдохнуть хоть каплю воздуха сверх отмеренного им Ханджи. Вот и вся твоя сила, Капитан. Плечи опускают его все ниже и ниже, и если Ханджи решит, то птица больше никогда не полетит. Ей хватит пары порезов. Но птица, по ее мнению, никогда больше не должна ходить.       Звук лопающейся веревки. Ханджи почесывает запястьем нос, отвлекаясь от щиколотки Леви, с которой аккуратно стекают тонкие струйки темной, почти черной крови. И второй треск — тонкий, но бесформенный: на фоне вывихов разрезанные сухожилия почти не принесут боли.       Но принесут отсутствие воли.       Отсутствие силы.       Птичка больше не побежит. Есть такие, которые падая на землю только и становятся добычей.              Он совсем неизящно, влажным мешком падает на Командующего Эрвина. Тот не смеет даже охнуть, задыхаясь в собственном спертом дыхании. Небольшой колодец между сомкнутыми коленями, грудью и лицом перекрывает вспотевшая спина его подчиненного, тихо стонущего. Уже не от боли, а от упрямства и желания жить.       Удар пришелся на спину, выбивая из него ритм, его единственное спасение. Сжавшиеся рефлекторно легкие заставили его закашляться, пытаясь восстановиться. Но это все же медленная смерть — удушье, которое парализует. Перестанет воздух сновать по легким, наполняя альвеолы, охлаждая нос и рот, широко распахнутый в желании напиться этого воздуха, как воды под солнцем на полуденной равнине за Стенами.       — Ну что, Сильнейший? — Ханджи легко пинает по ребрам, чуть смещая в сторону, заставляя растягиваться на Смите еще сильнее. Но тот только пытается сжаться, свернуться на бок. Упрямец.       — Бернер. — Ее голос звучит как приказ. И она могла бы справиться сама, но даже не оборачивается, просто показывая пальцем на все еще связанные, но уже безвольно повисшие плети рук. Пусть и бессильно вывернуты плечи, но Капитан Леви — все еще Капитан Леви. Недооценивать его — ошибка, и Ханджи это отлично знает. Она присаживается на колени, с любопытством разглядывая налитую кровью головку члена.       Как художник — проектирует, созидает, передвигая безвольное тело, быстро и мелко дышащее в попытке хватить хоть каплю воздуха, определяя местоположение в соответствии с планом. Леви должен лежать ровно на бедре Смита, где наибольшая устойчивость, и то справедливо.       В отношении плана.       А не меня.              Вставая снова, смотрит на меня, не рискующего опускаться перед Леви на колени. В момент проскальзывает что-то, что мне давно известно. Но ее взгляд я воспринимаю ближе к сердцу, чем глаза запрокинувшего голову Капитана. На мгновение в них проскальзывает угроза ли, мольба, но я прижимаю коленями его пальцы к красному ковру в ожидании следующего этапа.       — Эй, Смит! Ты как там? Хорошо тебе? — она бодро бубнит, расстегивая кожаные ремни от УПМ, стаскивая их через ноги. А потом берется за ремень форменных брюк. Стаскивает штаны вместе с бельем и сапогами. Оставшись только в чертовых бинтах, она приценивается. Стон прямо рядом, под ней, робкая попытка воззвать к хаосу.       Колода шевелится.       — А, значит все хоррррршо! — протягивает она, оценивая созданный ей натюрморт. Красиво, воистину. В свете свечи член Капитана Леви, торчащий ровно вверх, кажется единственной ценной вещью в кабинете Командующего. Тот перестал говорить, неужели сдался?       И он здесь только иллюзия надежды.       Для Капитана.       — Давай, ассистируй… — Ее голос в отношении меня совершенно не соотносим с тем, с которым она обращается к Смиту и Капитану. В моем отношении — чуть брезгливый приказ.       Изящно взмахнув ногой, она только опускается на солнечное сплетение растянутого в залпах боли Капитана, раздвигая передо мной ноги. Раздается стон — откровенный, с налетом паники. Тело поверх заставляет дышать его еще быстрее. Но это неважно. Вибрируя на его легких, она пахнет закисшим запахом мочи, старым мылом, запахом пота.       Примыкаю к ней как к последнему алтарю, погружаясь в черные густые волосы.       И она становится до безнадежности манящей. Настолько, что забываюсь, хватая ее за бедра. Под коленями безвольные пальцы неслышно хрустнут, выбивая фаланги. Вес моего тела выдавит из Капитана последние толики дыхания, но это только мелочь в масштабе ее плана. Мелочь, в отношении всего мира.       Мелочь, потому что я дорываюсь до ее стона, погружаясь языком в нее. И переставая дышать.              — Полно тебе стараться, — пальцы вгрызаются в мой затылок, больно оттаскивая. Прохладный воздух остужает влагу на лице, приносит только разочарование. — Не удуши моего Капитана, он мне пока еще сам нужен. А потом…       Я не заметил, как уперся членом в голову ли, в шею, куда-то там еще, инстинктивно, как кобель, потираясь о твердую препону. Сунуть ему член в открытый рот? Он не сдох еще, надеюсь?       А есть ли разница?       Огонь свечи взыгрывает новыми тенями, когда она медленно, даже царственно, опускается на член Капитана Леви. Интересно, он когда-нибудь об этом мечтал? Мечтал так же, как я?       — Командующий, эй! У твоего Капитана отличный прибор, могу подтвердить сей факт!       Ее слова становятся вязкими, как мед. Упираясь растопыренными пальцами в самое солнечное сплетение на изломе живой колоды, она медленно поднимается и опускается, принимая раздутый от крови член. Почему так?       Он еще дышит — она следит за этим, сосредоточенно вглядываясь в то, как работает его тело на вдох и выдох, храня таинство дыхания. И даже когда начинает ускорять темп, вбиваясь по самые яйца, сжатые — не отводит взгляда. И даже если ему больно, то ради такого он может потерпеть. Может же?       Ханджи с нажимом гладит себя по бинтам, прогибаясь в пояснице. Не снимает, не рискуя открыться этому миру полностью. Запрокидывает голову, словно забываясь, что это всего лишь эксперимент.       Капитан уже не движется, оберегая последние капли воздуха, едва проходящие в нос. Едва проходящие в горло. Неужто затаился?       Все как она хотела. Передача энергии из одного источника в другой, который имеет пропускную способность и не будет ее накапливать. То, что позволит ей узнать тайну титанов, что позволит ей встать с ними в один ряд и добиться истины. Выход. Кто-то еще, кроме Сильнейшего.              План.       И ради истины она, сверкая очками, только жестом просит, указывая на стол. Рядом с пустым шприцем лежит небольшой нож, поблескивающий при свете Луны. Нож известен — в руках Капитана мелькал постоянно, будучи угрозой куда меньшей, чем сам хозяин. Но как же иронично, не правда ли?       Мне достаточно только чуть потянуться, чтобы схватить деревянную плотную рукоять. Осязание отдается чем-то страшным и незыблемым, словно нереальным и наиболее реальным из происходящего одновременно.       Перенимая из моих рук нож, она только чуть задерживает свои пальцы на моих. На лице — улыбка. Как всегда — открытая и честная. И это становится последней каплей.       Ремень слетает в мгновение ока. Она наблюдает за мной как священник наблюдает за своим прихожанином. Я готов возложить тебе свои дары на алтарь, но только прими меня в лоно своей церкви.       Он жив. И каждый раз, когда она поднимается на его члене, он только сипло обдает меня воздухом, выбивая с каждым разом все меньше и меньше. Не выдерживая, я беру его за свешенный с колоды Эрвина Смита затылок и нижнюю челюсть, осознавая, что он откусит мне член быстрее, чем я соображу. Что ж…       Он даже не давится. Рот высох, но челюсть, выбитая резким движением, заставляет его застонать, раздаваясь приятной вибрацией по всему члену. Ты же стонешь от того, что тебя трахает Ханджи, верно, Капитан? Но ты ее совсем недостоин…       Прижимая коленями его кисти, я вгоняю в него член до самого предела, не находя препятствий, наблюдая за тем, как Ханджи бесстыдно на нем скачет. Среди всех — ты выбрала его. Ты выбрала его!       Я хочу примкнуть. Хочу принять. И она останавливается, чуть откидываясь на нем. Вонзая пальцы в ее бедра, я наконец признаю, не дожидаясь ее одобрения.       Это причастие.       Губы снова смыкаются, принимая ее влагу, так беззастенчиво размазанную на его плоти, погруженную внутрь до предела. Ее хаос, разнеженный похотью, — и я прикасаюсь к нему всем ртом. Вылизываю, как стремлюсь впитать в себя ее, очистить от греха Капитана. Но этого мало, и я, не выдерживая, вдалбливаюсь бедрами под судорожные хрипы в чужую глотку, сведенную судорогой.       Это не любовь, Капитан.       Это гораздо больше.              — Ладно, Моб, не шали… — говорит она покровительственно, пальцами мелко в своем обычном жесте показывая мне «уйди, не мешай, отстань». С каким-то глухим неестественным звуком вынимаю из разобранного на части рта влажный от слюны член. Пальцы снова тянутся к нему, когда Ханджи, высунув набок кончик языка, примеряется, сжимая в ладонях рукоять ножа. То, что должно быть точно и правильно.       А потом она делает надрез.       — Тише ты, титаньи боги! — успокаивающе шипит она, когда Капитан начинает мелко трястись. Кожа расходится, как если бы с нее стаскивали белое покрывало, обнажая белую острую кость грудины. Длинная струйка крови — от солнечного сплетения и до самой лунки меж двух ключиц — стекает вниз. Она кивает, как если бы утверждала мой отчет. И меж моих пальцев течет ее удовлетворение. Его жизнь.       Кровь на запах куда стальнее, а его рот — куда стельнее, когда я, не дождавшись обратной команды, обмазываю ею свой член. Вымазываю руки, хватая его за шею. Вымазываю ему рот изнутри, когда отодвигаю хрустнувшую челюсть и снова саботирую, заставляя его задыхаться уже от своего собственного запаха.       Она делает второй разрез — куда глубже, от солнечного сплетения проводя острием вниз, до самой себя, едва поднимающейся на его члене. А потом коротко щелкает самым кончиком ножа по веревке, опутывающей единственные интересующие ее остатки Капитана Леви.       Он только хрипит, чем безмерно раздражает. Заходится мелкой дрожью, когда спустя несколько мгновений Ханджи продолжает снова на него отпускаться и подниматься. У него не было вариантов. Она знала, что ей нужно. Еще один он. Изучить с нуля.       — Да, Капитан, давай… — Чуть смягчившимся, уже менее бодрым голосом говорит она. Он явно в нее кончил. А значит…              Я же заслужил, да, Ханджи?              Сжимая чуть ли не побрякивающую от моих толчков челюсть, я зажимаю член между его небом и безвольным языком. Но тут она понимает, что пожалела Капитана, допустив небрежность. Или сама отвлеклась на то, чтобы получить удовольствие, опуская руку в ворох волос на лобке и имея силы на то, чтобы мастурбировать, глядя как я трахаю Сильнейшего бойца человечества?       Негодная.       Ножом, сверкающим на мелко идущей волнами груди Капитана в свете свечи, она пренебрежет. Разве это препятствие, если она может разодрать то, что недорезала, то, где не приложила силу? Разобрать на частички, погружая пальцы в красное. Медленно, слыша каждый его неудавшийся крик, рвущийся из глотки.       Горячий воздух поднимается из живота удушливым невидимым облаком. Она останавливается в своих движениях. Наблюдает за тем, как красив человек изнутри. Теперь это ей словно бы не интересно. Но руки скользят, объемля живой человеческий атлас.       Я не могу кончить, покуда ее интерес не будет удовлетворен. Пока она не будет удовлетворена. Приподнимая руку над головой, моя начальница, чуть замедлившись, погружает руку в него.              Счастливчик.              Горячий ворох внутренностей ее совсем не интересует, и она небрежно выворачивает их наружу, заставляя соскальзывать по спине Командующего. Обдавая запахом внутренностей. Ни с чем не сравнимый. Не передаваемый. Запах человеческих фекалий, запах крови, запах желчи, запах парного мяса.       Парное мясо, вот кто ты теперь.       По ее ногам скользит сизая облатка кишок, выворачиваемых еще и еще, что ее раздражает. В человеке слишком много ненужной черни, в которой нет ни капли ничего интересного. Одно говно, Ханджи.       В расход идет печень, вырванная небрежно, падающая с громким шлепком куда-то на пол, словно отстегнутый почти пустой желудок с принадлежностями — чуть дальше, обдавая ядовитым ароматом, свойственным блевоте — желчь. Залитая темной остывающей кровью почти по плечи, она только задумчиво вытирает пальцы о бинты, все так же непреложно сжимающие грудь.       Она смотрит в него, задумчиво сложив губы на манер уточки, и я слышу ее мысли. Она жалеет, что эксперимент одноразовый, жалеет, что так мало света. Ей не изучить его до каждой клеточки, до каждого органа. Она жалеет, что не может распластать его и зафиксировать в каждом новом рисунке его богатый внутренний мир.       Ничего, мы придумаем еще как тебя порадовать, Ханджи Зое, мы повторим, только не расстраивайся.       — О! Нашла! — Она тянется окровавленными пальцами за ножом, но он выскальзывает куда-то внутрь, и с негромким «Упс!», она все же выволакивает его наружу. Ненадолго. Ровно настолько, чтобы снаружи пронзить кончиком ножа диафрагму. Достучаться до легких. До сердца.       Пульсация крови — по ее рукам.              Вряд ли Капитан доживет, но когда в ее глазах снова сияет это нечто, нащупавшее то самое, ценное, я бесстыдно кончаю, ощущая слабый вибрирующий крик в его горле.       Это агония, Капитан.       Это проклятье твоей силы.       Остатки моей спермы явно заполнят его легкие, запрещая ему вдыхать.       Запрещая ему существовать.              Ему, кто был единственным нужным Ханджи Зое.              Он успевает сделать два последних вдоха, в надежде откашляться, но я препятствую ему, даже вынимая член и его рта. Забил глотку. И она милосердно дарует ему воздух совсем с другой стороны, тоненько тыча в легкие кончиком ножа.       Раздается шипение. Словно сильный ветер. Последний выдох Капитана Леви.       У меня в руках только остается его челюсть. Отпуская ее, я ощущаю, что действительно получил тот самый экстаз, который хочет получить каждый. Она сияет, запуская руки чуть ли не по самое плечо — в него. Раздергивая пальцами остатки плотной жесткой диафрагмы, лопающейся как грубая седельная кожа, попавшая на огонь, она все же наощупь добирается до того, чего она и хотела.       Ругается, пока я прячу все еще чуть подергивающийся член в ширинке брюк. Пустые глаза Капитана широко распахнуты, словно в неверии.       Ты не верил в нее. А она да. Она в тебя верит.              Хватаясь за нож, она, смахивая упавшие на лицо пряди волос и размазывая по лбу темную кровь, только проводит какие-то манипуляции внутри его грудной клетки, которая задорно шевелится под ее руками, напоминая мне об уличных кукольных театрах, фланирующих в теплое время года по Митре.       Раздается треск рвущихся сосудов.              — Блин, какое-то оно… Маленькое что ли… — И бурчит это себе, не мне, не ожидая от меня ответа. Сердце Капитана Леви действительно небольшое, но уже застывшее. Но и он сам совсем небольшой. И застывший. В теле, из которого ушла жизнь, нет ни капли гордости и горделивости. Почему ты все так же изумленно смотришь на меня? Думаешь, что я бы ее предал?              Я молчу, глядя на ее недовольное лицо. Она ждала найти там смысл, найти то, что отличало Капитана от всех остальных. Выпить его до самого дна, ожидая чего-то, что должно было изменить мир! Но нашла лишь жилистый кусок мяса.       — И что, никакого секрета? — Вертя в руках нож и вертя в руках сердце, она с хлюпаньем, встает с бесчувственного тела, делая несколько шагов и разминая ноги. С тела пустого и остывающего медленно. Все же я правильно сделал, что закрыл дверь, верно? В нем еще тепло, значит это почти живой… — Это… Да быть того не может!       Она швыряет сердце в стену возле двери и этим броском можно и нужно восторгаться. Руки — об бинты и снова рваться в бой. Там должно быть что-то. Должно быть что-то еще!              Но сделав шаг — забывается. И я не успеваю понять, как тихий гулкий стук раздается в кабинете Командующего. Она падает рядом, роняя нож из ладони. Я не успеваю понять, как она так поскользнулась, размазав тонкие стенки кишок и дерьма между белыми ступнями и красным ковром.              — Ханджи! Госпожа Ханджи! — Судорожно трясу ее за плечо, запоздало осознавая — мне уже не достучаться до нее. На виске, чуть выше дужки очков, распускается кровавый цветок.       Височные кости — самые тонкие в черепе. Эта мысль сжирает меня, когда я пытаюсь оттереть руки от чужой крови, не желая ее запачкать.       Чертов Капитан! Даже после смерти он принес одно только зло в наш мир! Но он уже не слышит.              Свеча, павшая на стол и скатившаяся к окну, пожирает шторы за моей спиной. Я не заметил, пытаясь найти хоть каплю жизни в ее удивленно распахнутых глазах под стеклами очков. Но хватаясь за ее лицо, я все еще не могу поверить.       Мы были так близки!       Ты была так близка! Вдруг внутри там еще что-то есть? Ты просто недосмотрела!              Под запахом горящих штор, вспыхнувших пыльным удушьем, я медленно опускаю ее голову на пол рядом со столом, глядя ее кровь, стекающая блестящим красивым красным, пропитывает красный ковер в кабинете Эрвина Смита.       Жар не кажется существенным. Он и так скользит по моей крови, когда я со всей сердитостью к этому миру в два движения скольжу к растянутому телу. Он все равно слишком красив и даже сейчас — уверенно грациозен.       Но нож опускается со всей яростью и в два маха острие липкими кусками кожи выворачивает член Сильнейшего бойца человечества, оставляя его в моей руке. Теперь это не имеет значения.       Внутри него зеркальная тьма. Накопившаяся в полости его тела кровь кажется бездонным прудом, отражающим всполохи горящих шкафов. Бумага пожирается с приятным ощущением тепла, перебивающего несносный ледяной жар, охватывающий кабинет.       Но я не уйду отсюда без него. Без того, что ты искала.              Я должен найти.              Все еще горячая — кровь кажется водой, которую можно испить, но кончиками пальцев перебираю под ней, на самом дне, выворачивая остатки окровавленных внутренностей, которые уже точно не имеют значения. Может оно было в печени? Или в легких?       Или у сердца? Погружаясь по самые плечи, преодолевая разорванные плотные лохмотья диафрагмы — ощущаю приятное головокружение. Вот что она смогла получить — экстаз исследователя. Ладони бесстрашно ощупывают ребра изнутри и ощущение единения с ней меня возбуждает. Физически и мысленно — я с ней.       «Тебе нужно найти что-то неприметное, то, что нет ни у кого другого!» — она снова восклицает, направляя мои руки. Обнимает сзади, скользя холодными пальцами по моим рукам. Я слышу ее дыхание, ее трепетное закусывание губы — вижу. Но черный дым мешает, запугивая и запутывая, но скользя пальцами по внутреннему миру Леви, я только и успеваю упасть в него лицом, окунаясь в тот самый пруд.       Ему не хватало воздуха.       И мне тоже.       Не хватило воздуха.       Мой воздух пал рядом со мной.                     Огонь дожирал остатки Штаба Разведкорпуса до самого утра.       Но смерть Моблита Бернера не была последней в кабинете Командующего Разведкорпусом Эрвина Смита.