квартира номер шестнадцать.

Иногда любовь превращается в оружие. Если не хуже. На двоих – давно выкуренная пачка парламента, пустые блистеры из-под успокоительных и дыра в груди, которая не зарастает годами. Детские травмы, истерики по ночам и шрамы от ожогов на ногах. Давно выжженные принципы, мораль, стыд. На двоих – гниль, раскаяние под покровом ночи и распятие на алых простынях. Исповедь в звёздное небо, слезы жгучие и следы от когтей. Крики до сорванной глотки, искренность и пощада. Мир, который рухнул без возможности реставрации, отмотки времени или памяти о светлом. *** Кира курит на балконе, сидя на подоконнике и разглядывая улицу. В пепельнице три окурка, четвёртый уже догорает между пальцами. Она ненавидит себя и ненавидит Гелю. И больше всего – то, что не может без неё дышать. Её трясёт не от холода – от злости, которая никуда не делась за ночь. Телефон в руке, открыт чат с аккаунта Гели. Там самая обычная переписка и слова скучные, бытовые, но внутри всё равно кипит. Кире кажется, что мир всё время пытается её обмануть. Все уходят. Значит, и Геля уйдёт. Значит, нужно ударить первой, чтобы не было больно. Чтобы контролировать и не быть брошенной. Она тушит сигарету о собственную кожу. Коротко, резко, даже не дернувшись. Чувствует запах палёной плоти и выдыхает. Боль ясная, честная и такая понятная, в отличие от чувств. Она тушит об себя сигареты ещё пару раз, пока окончательно не выдохнет, но в итоге всё равно срывается. Выходит с балкона, хлопнув дверью, и идёт в спальню, не видя перед собой уже ничего. Подходит вплотную, и Геля сразу чувствует, как от неё пахнет сигаретами и яростью. В чёрных, расширенных зрачках нельзя разглядеть ни грамма разума, ни тормозов. Кира толкает её в стену, впечатывает лопатками до стука и почти скалится. Хватает за грудки, приподнимает над землёй. Геле откровенно страшно. Она глазами выискивает хоть каплю трезвости в лице напротив, но видит лишь размытое пятно за пеленой накатывающихся слёз, пока Кира цедит ёмкое «шлюха». – Кира, хватит! Пожалуйста! – она почти сразу плачет, захлёбывается слезами и выставляет руки вперёд, будто может отгородиться. Её оглушает звонкая пощёчина, красный след на щеке оставив. Как клеймо, унизительно и горячо. Всё как и в прошлые разы, ничего нового, но менее больно от этого не становится. – Ты ахуела? Это что вообще? – тыча ей телефон в лицо дрожащими пальцами. – Ты, блядь, меня за дуру держишь? Экран светится перепиской, обычной, глупой, ни о чём – но для Киры там измена, предательство и нож под рёбра. Геле только и хватает сил, что мотать головой из стороны в сторону. Слова комом в горле застревают и, заходясь новой истерикой, она выпаливает пискляво: – Это просто одногруппница! У Киры вырывается смешок – ломкий, нервный. Она смотрит практически сквозь Гелю. Её любимую, нежную, но такую неверную Гелю. Телефон выскальзывает из руки и с глухим стуком падает на пол. Экран гаснет, будто ставит точку. – А у тебя всё просто. Сначала просто переписка, потом просто встреча, потом ты просто уйдёшь. Бьёт один раз под дых, а потом окончательно слетает с катушек. Швыряет по комнате как игрушку, а после впивается пальцами в тонкую шею. Жмёт со всей силы, влепив пощёчину по уже бледному лицу и встаёт, отпуская. Уходит, как ни в чëм не бывало, и снова хлопает дверью. Геля отползает к стене, срывая цепочку с шеи на пол и обхватывает себя руками. Слёзы уже не льются, а просто текут без сил, пока истерика лезет наружу. И пока в квартире номер шестнадцать плачет взахлëб маленькая, беззащитная Геля – соседи делают на телевизоре звук погромче. Так легче, так не слышно. Кира в это время, не обращая внимания на рыдания в спальне, просто обувается, набрасывает тонкую куртку и выходит из квартиры. Она всегда бросает так Гелю после побоев. Всегда уходит, боясь смотреть на последствия. Позже на кухне появляется аптечка. Там много пластырей, мазей, йод и перекись. *** Они как война: каждый день – фронт, каждая ночь – допрос, каждое утро – молитва. И всё это как бесконечная блокада. Они друг за друга пойдут на эшафот, поставят на кон всё, что имеют, даже если это будет сердце. Даже если не своё. Каждый день ждать выстрел в спину – искусство. С особой тонкостью разрушать друг друга – слияние. Терпеть побои и бить – распятие. Вымаливать пощаду и выстанывать чужое имя – покаяние. *** Иногда Кира готовит. Пусть редко, но с фанатизмом. Может в три ночи жарить картошку или печь шарлотку. Будто пытается загладить вину едой. – Ешь. – Я не голодна. – Ешь, сказала. Геля ест, даже если тошнит. Потому что это забота. Такая кривая, неловкая, но забота. Кира не умеет говорить «прости». Она говорит «ешь», «надень шапку», «Напиши, когда дойдёшь». И в этих мелочах — всё её раскаяние. А ещё её забота — это, приходя с работы, кричать из прихожей: – Кисуль, я тебе зефир купила! — стаскивая потрепанные кроссовки. Геля выбегает из комнаты, искренне радуется и обнимает свою девушку. Обнимает так, будто не была избита совсем недавно. – А я приготовила тебе гречку с курицей. – поднимая голову и получая в лоб благодарный поцелуй. – Скучала? – Ещё бы. И ответ оказывается честнее, чем перед судом. Они скучали друг по другу так искренне и преданно, что никто и не мог бы подумать, что за толщей косметики у Гели прячутся синяки, а у Киры под штанами в жару плюс тридцать ожоги от сигарет. *** Киру всегда путают с парнем, поэтому они спокойно ходят по улицам, держась за руки. Шепчут что-то друг другу, улыбаются, смеются и иногда целуются. Пока выбирают в магазине продукты на ужин, предлагают друг другу любимые вкусности и сладости. Стоят на кассе, Геля кладёт голову Кире на плечо, а та приобнимает её легонько. Со стороны – идеальная пара. Такая нежность, молодость и любовь в этой картине. Только никто не видит их знаков. Стоит Геле дёрнуть головой в сторону парня впереди, как пальцы Киры сжимаются сильнее на её плече, а в ухе тянется короткий шепот: – Не смотри на него. Геля терпит – привыкла. Любовь это ведь когда больно, когда контроль, ревность. Забота – одним словом. И пусть так в книжках из детства не писали, но у них всегда так выходило. *** Бывают по-настоящему хорошие дни. Они варят кофе в старой турке, танцуют на кухне, подпевают любимым песням. Кира подхватывает Гелю за талию, кружит, та визжит от смеха, пока соседи стучат по батарее. Валятся на диван, запутавшись в пледе. Смотрят глупые сериалы, делят одну ложку мороженого. В такие моменты им кажется, что всё можно починить. Что вчерашних криков не было, что синяки просто случайность. Что люди меняются, что любовь лечит. Как будто память стирается сама и мозг заботливо вырезает всё плохое, оставляя только свет. Иначе было бы невозможно жить. Ночами после таких дней они разговаривают. Самые честные разговоры — в темноте, когда лиц не видно. Когда можно притвориться, что слова не настоящие. – Ты меня бросишь? – вдруг. Кира смотрит в потолок, сжимая крепче маленькую ладонь. – Нет. – Точно? – Точно. – Поклянись. – Клянусь. Пауза. – А ты? Геля улыбается в подушку. – Я без тебя не смогу. И это звучит как признание, как любовь, как приговор, после которого Кира всегда уходит в ванную, включает воду посильнее, садясь на пол. А Геля всегда ножиком открывает щеколду и садится напротив, обнимая за колени. – Я чудовище, – шепчет. – Нет, ты просто устала. – Я тебя убью когда-нибудь. – Не говори глупости, ты самая лучшая. Она врёт себе так же легко, как дышит. Потому что если Кира действительно плохая, то значит, всё это зря. Значит, все удары это просто насилие, а не любовь. А если это не любовь – тогда что у неё вообще есть, кроме пустоты и космоса на теле? Лучше пусть будет любовь, думается ей каждый раз, пусть даже такая. *** Однажды они всё-таки расстаются. На три дня. Кира хлопает дверью, но напоследок кричит: – Всё, хватит, живи как хочешь! И Геля остаётся одна. Сначала тишина кажется сладкой. Можно ходить по квартире без страха, дышать и не вздрагивать от каждого звука. Но к вечеру становится пусто. Кровать огромная, кухня чужая, а тишина давит. Она не ест, не спит и сидит у окна как собака. На третий день Кира возвращается осунувшаяся, с красными глазами. Они смотрят друг на друга секунду и бросаются обниматься, словно выжили в катастрофе и мир почти развалился. Хотя катастрофа – они сами, а разваленный мир – их квартира номер шестнадцать. *** Позже подруги перестают звать Гелю гулять. Сначала она просто отказывалась, а потом они сами перестали писать. Потому что слишком сложно вытащить человека, который всё время «занят». Кира не запрещала напрямую никогда. Она просто молча смотрела. И этого взгляда было достаточно, чтобы Геля сама оставалась дома. Добровольно и из любви. А потом сама приносила аптечку и обрабатывала Кире ожоги ваткой. – Больно? – Нет. Всегда не больно. Даже если кожа пузырится, даже если пальцы дрожат. Кира не умеет признавать боль – только причинять. А себе или другим разницы уже нет. *** В университете Геля становится почти прозрачной. Тихая и вежливая. Всегда «извини», всегда «ничего страшного». Больше не поднимает руку, не смеётся громко и не общается с подругами. Одногруппники забывают её имя, а преподаватели путают. Она просто стирает себя ластиком, чтобы занимать меньше места, чтобы быть удобной, чтобы никто не заметил. Чем меньше тебя видно — тем меньше вероятность, что тебя бросят, ударят или разлюбят. Так ей кажется и так ей легче. *** Холодной осенью батареи едва греют. Они спят под двумя одеялами, прижавшись друг к другу. Тела – единственный источник тепла. Кира дышит в затылок, пока Геля считает её вдохи. И если Кира перестанет – она проснётся, проверит, пока не убедится, что жива. Потому что мысль потерять её страшнее, чем все синяки вместе. Страшнее, чем крики. Страшнее, чем смерть. Но у Киры есть привычка проверять. Телефон, соцсети и историю браузера. Она часто делает это ночью, когда Геля спит. Тихо выскальзывает из-под одеяла, садится на край кровати. Свет экрана режет глаза, пока она нервно листает диалоги. Вглядывается в каждую точку. Каждый смайлик кажется подозрительным. Каждое «спасибо» – флиртом. Каждое «спокойной ночи» – предательством. Сердце колотится так, будто её сейчас поймают на месте преступления, хотя преступник она сама. Но остановиться не может. Если не проверит — не уснёт. Если не уснёт — сойдёт с ума. Если сойдёт с ума — Геля точно уйдёт. Замкнутый круг, из которого нет выхода. Геля всегда делает вид, что не замечает, когда просыпается среди ночи. Видит свет от экрана на стене, слышит чуть сбитое дыхание и нервные постукивания по корпусу телефона. И всегда делает вид, что спит. Потому что если сказать – будет скандал. Если забрать телефон – будет хуже. Если спросить «почему ты мне не доверяешь?» – Кира заплачет. А когда Кира плачет у Гели внутри всё рушится. Она не выдерживает её слёз. Собственные всегда, но Кириных допустить не может. *** Любовь превращается в зависимость незаметно, почти как простуда. Сначала просто першит, а потом лихорадка. А потом ты уже не помнишь, как это – быть здоровой. Любовь у них не про «вместе навсегда», а про «только бы не сейчас». Каждый день – отсрочка, маленькая передышка. Как будто живут на краю обрыва и просто держатся друг за друга, чтобы не упасть. Не замечая, что на самом деле тянут друг друга вниз. *** Всё становится однообразным, серым и одинаковым так же незаметно. Ссоры, побои, затишье и страсть. Она там тоже бывает нередко. – Да, пожалуйста, – изгибаясь дугой и цепляясь за сильные плечи, – Да. Кира виснет сверху. Выцеловывает каждый миллиметр с закрытыми глазами, упиваясь мольбой. Пальцами очерчивает выступающие рёбра, спускается на таз и тянется к губам, целуя и после шепча: – Проси, – языком выводя узоры на шее, – Будь послушной. Худое тело никогда не прекращает извиваться под горячими руками. Подаётся навстречу касаниям, желая и умоляя о большем. Всегда. Кира говорит так, что у Гели тело откликается быстрее разума. Делает то, от чего начинает плавиться черепная коробка. Всегда знает как лучше, как приятнее, но не рассчитывает силу. А Геля всё равно каждый раз тянет жалобно: – Пожалуйста, Кир. И каждый раз плачет, когда сильная рука сдавливает горло, а вторая выбивает остатки воздуха из еле живого тела. *** Любовь спасёт мир. И пусть любовь заключается в синих пятнах на теле, красных точках на ногах и бесконечных слезах, пусть. Но она подчистую выжигает всё вокруг, оно остановится неважным и пустым, даже время года. Каждый ночной разговор кажется, что этот маленький мир в квартире номер шестнадцать ещё можно спасти. Починить, построить заново и вывезти обломки. И пусть руины были вокруг всегда – они уже научились не замечать их. Научились заметать пыль под ковёр и называть это домом, считать пристанищем и местом силы. *** Весна наступает быстро, теряется среди синяков, слëз и спокойных дней, но из них запоминается всего несколько. Второго марта Геля находит в шкафу старые фотографии, что были сделаны ещё до появления Киры. Там смешная девочка с розовыми волосами. Она смеётся, глаза светятся. Она без косметики и страха. Геля на долго смотрит и не узнаёт себя. Это кто-то другой. Там чужая жизнь, чужая девочка. И становится даже неловко за неё. Такая открытая, наивная. Такую бы точно сломали. И, может быть, Кира просто сделала её сильнее. Так легче думать. *** Восьмого марта они обещают начать заново. Сидя за столом, отмечают, но помнится всё какими-то обрывками. – Давай без криков. – Давай. – Без рук. – Клянусь. – Если что – сразу говорить. – Да. Они сцепляют мизинцы, как дети и смеются, допивая чай с тортом. Планы строят на будущее. Квартира побольше, кошка, может, море. Или, может, уехать и всё будет нормально. И обещаний хватает, они каждый раз верят, как в первый.