Волшебство

— Смотри, папочка! Девочка в жемчужно-белом платье прикоснулась к стебельку у тропинки — и на нём плавно возник и распустился белоснежный бутон. Девочка сама была как этот бутон: нежная кожа, белый бархат платья и прозрачный, как роса на листьях роз, шёлк рукавов. Она радостно пискнула, увидев цветок, подпрыгнула, перескакивая с одной мраморной плитки на другую, остановилась и протянула ладошку к земле. На дорожку, прямо под голубоватую тень её ручки, немедленно принялись сползаться из зарослей трав крупные тёмные муравьи. — Я зову их, и они приходят! — с восторгом наблюдая за ними, воскликнула девочка. Он смотрел на дочь, чувствуя, как родительская любовь переполняет сердце, но разделял скорее её изумление, чем восторг. Что-то кололо его изнутри, словно острая крошка, нарушая мир и покой утра каплей непонятной боли. Девочка очертила пальцем круг в воздухе над дорожкой — и муравьи ринулись от невидимой линии в центр и закопошились, выстраиваясь рядами и шеренгами в завитки, укладываясь в узорные спирали. Он смотрел на то, как она забавляется, радовался, видя её веселье, но отчего-то боль в груди стала острее, а тревога отчётливее, словно где-то за светом и листвой таилась невидимая опасность и беспечной юной волшебнице что-то угрожало в этом тихом уголке сада. Он хотел окликнуть её, но не смог. Не сумел вспомнить её имя. Как можно не помнить имя собственного ребёнка? Девочка тем временем хлопнула в ладоши — и к ней слетелись бабочки. Усевшись у черты невидимого круга, они распахнули крылья: — Смотри! Как твои витражи! — обернулась девочка, указывая на выложенный из насекомых живой узор. Спинки муравьёв поблёскивали, как чернёный металл, бабочки поднимали и опускали крылышки, узор мерцал. Витражи? Он огляделся. Их окружал густой, цветущий сад. Из-за зелени виднелись верхушки хорошо знакомых белых башен. И боль повернулась в груди острым лезвием, когда он на них взглянул. Но девочка, оставив свой живой рисунок, подбежала к дереву и приложила к стволу обе ладошки, задорно оглядываясь на него, — и он отвлёкся. — Смотри! — воскликнула она, задирая голову. Едва завязавшиеся плоды в кроне на глазах округлились, сгибая мгновенно отяжелевшие ветви, налились соком, зарозовели… — Я как Йаванна! — гордо сказала девочка, оборачиваясь к нему. — Давай вместе поиграем? Только надо найти ещё одно. Она показала ему руки. На левой было колечко с синим камнем, на правой — с красным. Оба были ей безнадёжно велики, и она смыкала пальчики, чтобы они не соскользнули. — Это же ты его спрятал, — сказала девочка, глядя ему в глаза. — Смотри: два Артано нашёл. — Ложь! — оборвал он её резко… и поперхнулся. Горло резало, словно кусок стекла в нём застрял. Память вернулась. Залитый перламутровым светом сад преобразился, когда девочка, нахмурившись, взмахнула рукой. Вспыхнули и упали на посеревший мрамор крылья бабочек, почернела зелень, стены башен покрылись копотью, небо заволокло густым дымом, белое платье превратилось в истлевшие лохмотья и упало вместе с рассыпавшейся в труху плотью. Вместе с памятью и сознанием вернулась боль: от оков, от ран, от сожалений о собственной недальновидности. И вместо сада он видел перед собой каменные стены и ненавистного врага, который всё никак не мог наиграться жертвой, никак не мог смириться с тем, что желаемого ему не получить. От боли в глазах темнело, лицо Саурона то расплывалось, то искажалось, и Тельпэринквар едва держался на грани сознания. Но он не смог удержаться от вопроса. — Что это было? — спросил он, едва различив собственный голос. Но Саурон услышал. — То, что могло бы быть, — ответил он, наклоняясь к нему поближе, — но чего у тебя никогда не будет, если я не услышу того, что хочу услышать. Достаточно пары слов… Он говорил почти с нежностью и заглядывал в глаза пленнику с искренней надеждой. Пять лет назад Тельпэринквар бы поверил. Ему и сейчас хотелось. Хотелось так, что понимание истины наполняло горечью, затмевавшей даже боль. — Снова ложь, — выдохнул он. Воздух вскипел на уголках губ кровавой пеной. Саурон взялся за древко торчащей из груди эльфа стрелы. — Всё ещё можно исправить, — сказал он задумчиво и почти мечтательно. — Отстроить Эрегион краше прежнего. Тебе и не представить, насколько прекраснее он может стать с кольцами. Исцелить раны. Увидеть собственное продолжение в детях… — …и ничего, кроме лжи, — прошептал Келебримбор. Саурон повернул древко. Наконечник внутри тоже повернулся, разрывая плоть острыми гранями, болью вынуждая замолчать. — Это не я лгу, это ты мне не веришь, — возразил Саурон с укором, таким же искренне-фальшивым, каким теперь казалось Келебримбору в его речах каждое слово и каждый звук. — Пока ты мне верил, всё же шло хорошо, — с сожалением сказал Саурон. И отошёл, вытягивая из колчана новую стрелу…