Побочный эффект

«Доля Ангелов» сияла в этот вечер необычным, тёплым светом. Дилюк, обычно хранящий невозмутимую дистанцию, на сей раз лично распорядился создать атмосферу приватного праздника. Магические шары-светильники были приглушены до мягкого золотистого сияния, отражаясь в серебряных бокалах. Длинный общий стол ломился от яств: фирменные блюда таверны, фрукты и ягоды из Спрингвейла, и, конечно, изысканные вина из винокурни «Рассвет». Воздух был густ от смеси ароматов жареного мяса, пряных трав и выдержанного алкоголя. Собралась, казалось, вся боевая и интеллектуальная элита Мондштата в своём неформальном составе. За одним столом, стирая условности, сидели рыцари и алхимики Ордо Фавониус. С одного края, окружённые своей неизменной, громкой аурой, разместились Чанбин, Чонин, Джисон и Хёнджин. Чанбин что-то с жаром рассказывал, размахивая рукой, явно иллюстрируя момент недавней битвы с магами Бездны. Чонин кивал, скептически приподнимая бровь, а Джисон с улыбкой поправлял его, внося точные тактические детали. Хёнджин сидел среди них, но его взгляд, как стрелка компаса, постоянно возвращался к Феликсу на другом конце стола. Рядом с ними, устроившись с бокалом яблочного сидра, самозабвенно наигрывал на своей лире Венти. Его мелодия, лёгкая и жизнерадостная, как весенний ветер, лилась под сводами таверны. Кейя пристроился рядом, его единственный глаз искрился привычной насмешкой, а острый язык отпускал колкости в сторону как Чанбина с его «гео-грубостью», так и в сторону слишком, по его мнению, серьёзного Дилюка. Владелец таверны не сидел за столом. Он стоял за стойкой, как страж этого вечера, с привычной суровостью на лице, но в его движениях, когда он наливал гостям, была непривычная внимательность. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, изредка скользил по собравшимся, будто проверяя, всё ли соответствует его стандартам. На противоположном конце стола царила более сдержанная, но не менее тёплая атмосфера. Сынмин, Минхо и Бан Чан делились историями с Альбедо и Сахарозой. Алхимик слушал внимательно, изредка задавая уточняющие, неожиданно точные вопросы, а Сахароза быстро делала пометки в крошечном блокнотике. А в центре, в этом вихре смеха, музыки и историй, сидел Феликс. Он улыбался. Отвечал на тосты. Благодарил. Внешне — это был именинник, окружённый друзьями. Внутри — его разум был разделён, как колба для дистилляции. Одна часть, автоматическая, поддерживала беседу. Другая, главная, была занята сокрушительной тайной, которую он носил в себе. — Поздравляю с успешным завершением работы, — наклонившись ближе, тихо сказал Альбедо, его голос был едва слышен из-за музыки. — Цвет готового эликсира, который ты передал, был… неожиданно глубоким. Чистый лазурит. И консистенция получилась… Слишком вязкой. Ты ничего не заметил в процессе финальной стабилизации? Вопрос был задан спокойно, профессионально. Но Феликс почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Вот оно. Начало. — Ничего критичного, — ответил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он взял бокал, чтобы занять чем-то руки. — Стандартная процедура. Возможно, повлияла чуть более длительная выдержка. Или… — он сделал крошечную паузу, — неудачно подобранная чистота одного из компонентов. Случайное загрязнение. — Как прошло испытание? — задумчиво нахмурился наставник. — Я видел твои записи, но что было после? Эликсир сработал? Феликс нервно сглотнул, оглядываясь — не услышит ли кто-то? Собравшись с силами, он понизил голос до едва различимого шёпота и ответил: — Ожидаемый результат не достигнут, но… Эффект эликсира… Он вызвал морфологические изменения первичных половых признаков. Глаза Альбедо расширились на долю секунды, затем сузились, превратившись в две щели холодной синевы. Он откинулся на спинку стула, его пальцы сложились в замок. Это был его «боевой» вид, вид учёного, столкнувшегося с необъяснимым феноменом. — Ты сохраняешь спокойствие — это оптимальная реакция, — произнёс он ровно, анализируя. — Завтра, на рассвете, в лаборатории. Я проверю остатки образца и найду противоядие. До этого момента наблюдай, изучай. И… — его взгляд стал пронзительным, — никому. Особенно ему. Феликс едва успел кивнуть, как к ним подошёл Хёнджин. Его рука легла на плечо Феликса, тёплая и твёрдая. — Перерыв на танцы, джентльмены, — сказал он, и в его голосе звучала мягкая, но не терпящая возражений нота. — Этот вечер создан не для формул, а для музыки. Простите, Альбедо, но я забираю своего именинника. Алхимик лишь вежливо кивнул, его лицо снова стало непроницаемой маской учёного. Хёнджин увлёк Феликса на импровизированный паркет. Вслед за ними поднялись Минхо и Джисон, Кейя с театральным поклоном пригласил смущённую Сахарозу. Венти, подхватив настроение, сменил мелодию на ритмичную, танцевальную. — Как тебе вечер? — шепнул Хёнджин на ухо Феликсу, обнимая его за талию и ведя в такт музыке. Его дыхание было тёплым и пахло мёдом и специями. — Всё идеально, — улыбнулся Феликс, позволяя себе на миг забыться в этих объятиях, в безопасности, которую они дарили. — Ты обо всём прекрасно позаботился. — Я бы хотел заботиться о тебе. Всегда, — прозвучало так тихо, что это было скорее ощущением вибрации в груди, чем словами. И в этот момент музыка Венти затихла на высокой, чистой ноте, повисшей в воздухе. Феликс обернулся, чтобы понять причину паузы, и, вернув взгляд, застыл. Хёнджин стоял перед ним на одном колене. В его протянутой руке лежала небольшая шкатулка, а в ней, купаясь в золотистом свете таверны, сияло простое, но изысканное серебряное кольцо с крошечным вкраплением магического кристального обломка — цвета полуночного неба Мондштата. В таверне воцарилась полная, оглушительная тишина. Даже Дилюк за стойкой замер. Все взгляды были прикованы к ним. — Ты позволишь мне всегда находиться рядом? — голос Хёнджина, обычно такой уверенный, звучал хрипло и неприкрыто уязвимо. — Заботиться, оберегать и… быть твоим домом, куда бы ты ни убегал в своих поисках? Щёки Феликса запылали. Сердце колотилось где-то в горле, вытесняя воздух. Всё — и тайна, и страх, и сомнения — на миг исчезло, сметённое этой огромной, чистой волной счастья. В его голове не осталось места для длинных мыслей, только одна, короткая и ясная. — Да, — выдохнул он, и это слово прозвучало громче, чем он ожидал. — Только если ты позволишь мне делать то же самое для тебя. Хёнджин с облегчённой, сияющей улыбкой надел кольцо ему на палец. Оно приятно охватило кожу, став физическим воплощением обещания. Феликс потянул его навстречу, и они замкнулись в объятии под громогласный взрыв аплодисментов, одобрительных возгласов и весёлого свиста. — Ну, это вряд ли — с твоей-то вечной работой! — весело прокричал сквозь общий шум Сынмин, заработав осуждающие взгляды от Чана и Чонина. — За такие слова следующая попойка за твой счёт, лучник, — парировал Кейя, уже поднимая свой бокал. Праздник вспыхнул с новой силой. Теперь тосты звучали уже не только за именинника, но и за новоявленных женихов. Дилюк, кивнув с редким одобрением, без лишних слов выставил на стол несколько бутылок своего лучшего, выдержанного вина. Венти, вдохновлённый моментом, заиграл ликующий, торжественный гимн. Даже Альбедо поднял свой бокал, его взгляд, встретившись с Феликсом, был красноречивее любых слов: «Поздравляю. Но помни про уговор». Феликс прижимался к Хёнджину, чувствуя вес кольца на пальце и отвечая на бесчисленные похлопывания по плечу. Он смеялся, пил за своё здоровье и будущее счастье, и где-то глубоко внутри, под слоем эйфории, тикал крошечный, холодный механизм отсчёта времени до утра, которое могло изменить всё, что только что было обещано. Но сейчас, в этом золотом круге света, смеха и любви, ему хотелось верить, что ничто не может омрачить это счастье.

***

— Устал? — голос Хёнджина прозвучал как бархат в тишине их прихожей, едва дверь закрылась, отсекая последние отголоски праздника с улицы. Его руки, твёрдые и бережные, помогли Феликсу снять плащ, вешая его на крючок привычным движением. Затем ладонь коснулась его щеки, а губы оставили лёгкий, тёплый поцелуй на виске — ритуал возвращения домой. — Это приятная усталость, — улыбнулся Феликс, и улыбка была искренней, хоть и оттенённой внутренней дрожью. Он повернулся, чтобы лицом к лицу встретить этот заботливый взгляд, и его собственные пальцы, почти невесомо, коснулись щеки Хёнджина, ощущая подушечками знакомую кожу. — Ты сделал этот вечер… идеальным. Я не думал, что так можно. — Он может стать ещё лучше, — глаза Хёнджина блеснули в полумраке прихожей знакомой хитринкой и тлеющими искорками озорства, которые Феликс знал и любил. Пальцы копейщика окунулись в его мягкие волосы, ладонь с неотвратимой нежностью притянула его ближе. Поцелуй был уверенным, обжигающе тёплым, полным права собственности и обещания. Ликс не сопротивлялся. Как мог он сопротивляться этому? Его тело, измученное тревогой, жаждало этого забвения, этого знакомого языка прикосновений. Он ответил с такой же нежностью, обвивая шею Хёнджина руками, чувствуя, как под его ладонями напрягаются мощные мышцы спины. Он отдавался поцелую, позволяя губам рассказывать то, что словами было пока страшно высказать: ты мой, я твой, это навсегда. Почувствовав ответную волну желания, Хёнджин углубил поцелуй, сделав его жарче, влажнее, требовательнее. Его свободная рука скользнула вниз по груди Феликса, пальцы нашли первую пуговицу на его белой, полупрозрачной рубашке — той самой, что Хёнджин когда-то подарил ему со словами «чтобы я даже сквозь ткань мог тебя видеть». Металлическая пуговица соскочила из петли с тихим щелчком. Щелчок. Осознание ударило в солнечное сплетение — не мысль, а чистая, животная паника. Он не видел. Он не знает. Что он почувствует? Что увидит в его глазах? Отвращение? Шок? Страх? Всё его тело напряглось в один миг. Раньше, чем разум успел сформулировать отговорку, инстинкт заставил его мягко, но с непреложной силой упереться ладонями в грудь Хёнджина, отодвинув его на шаг. Разрыв контакта был физической болью. — Хёнджин, я… — голос Феликса сорвался, став хриплым шёпотом. Он не смотрел в глаза, его взгляд упал куда-то на уровень сердца любимого. — Я не хочу. Прости. Давай… не сейчас? Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Она была наполнена тяжёлым, прерывистым дыханием Хёнджина. — Что… что случилось? — его голос был низким, хриплым от неудовлетворённого возбуждения, но в нём уже зазвучала трещинка не понимания, а тревоги. Настоящей, глубокой тревоги, которой не должно было быть в эту ночь. Феликс стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как кольцо на его пальце впивается в кожу. Его разум метался между двумя пропастями. Сказать? Обещание данное Альбедо было разумным, но оно трещало по швам здесь, перед живой болью в глазах любимого. Промолчать? Но ложь, начатая сейчас, вырастет между ними стеной. Он поймёт. Он всегда понимал. Но… он будет смотреть иначе. Он будет видеть не любимого человека, а «феномен». Он будет бояться причинить боль. Он… будет волноваться каждый миг. — Говори прямо, — тихо, но с железной интонацией потребовал Хёнджин. Он снова сократил дистанцию, не для поцелуя, а для причастия. Его большие, тёплые ладони обхватили лицо Феликса, заставив поднять опущенный взгляд. В его глазах не было гнева. Была та самая уязвимость, что была в таверне, смешанная теперь с испугом и готовностью принять любой удар. — Мы обручены. Клянусь ветрами, я не отступлю. Но я должен знать. Что тебя беспокоит? Что я сделал не так? И от этого взгляда, от этих слов, от тепла его рук на своей коже — последние барьеры внутри Феликса рухнули. Он не мог лгать этому человеку. Не сейчас. Не после кольца на пальце. Тяжело, с усилием выдохнув, как будто воздух в лёгких превратился в свинец, Феликс закрыл глаза. — Эксперимент, — выдохнул он, и слово прозвучало как приговор, лязгнув в тишине прихожей. — Финальный эликсир… он не сработал. Вернее, сработал, но не так. Совсем не так. — Он открыл глаза, встречая растерянный, но сосредоточенный взгляд Хёнджина. Глаза, в которых ещё секунду назад плескалось тёплое возбуждение, теперь стали прозрачными от шока. — В нём было… загрязнение. Случайное. И оно вызвало… — Голос снова предательски дрогнул, сорвался на хрип. Он собрал всю волю, сжал кулаки так, что кольцо впилось в палец, чтобы выговорить это вслух. — Морфологические изменения. Полные. Моё тело… оно изменилось, Хёнджин. Там, где было одно… теперь появилось другое. Он увидел, как зрачки Хёнджина расширились, поглощая радужку. Как по его лицу пробежала волна полного, абсолютного непонимания, за которой последовала медленная, тяжёлая волна осмысления. Феликс тяжело вздохнул, снова собираясь с силами. Говорить было мучительно. Нет, он не был неопытным. Их с Хёнджином интимная жизнь была активной, страстной, полной взаимного изучения — когда время и усталость позволяли. Он знал наизусть каждую реакцию этого тела под его прикосновениями, каждый звук, каждый вздох. Но назвать вещи своими именами сейчас, выложить на свет холодный факт, что между его ног теперь не знакомый, привычный орган, а вагина — розовая, влажная, чужая — было не просто неловко. Это было постыдно. — Ты можешь просто показать мне, — предложил Хёнджин, и его голос, низкий и хриплый, не звучал как требование. Это была просьба. Якорь, брошенный в бушующее море недоговорённостей. Да. Наверное, так будет проще. Слова застревали в горле комьями, а тело… тело было реальным. Пусть и изменённым. Ли, всё ещё не веря себе, взял Хёнджина за руку и повёл в спальню. В их убежище, где пахло их смешанными запахами, солнцем на простынях и покоем. Оказавшись в уютном полумраке, он начал раздеваться. Движения были механическими, лишёнными привычной грации. Рубашка соскользнула с плеч, упав бесформенной грудой на пол. Пальцы дрожали, расстёгивая пряжку ремня, пуговицу на брюках. Ткань тяжело сползла по бёдрам. Он стоял, почти не дыша, под пристальным, обжигающим взглядом жениха, отслеживая малейшую перемену в его лице. И с удивлением, почти шоком, увидел, как из глаз Хёнджина не исчезает желание. Оно трансформировалось, смешалось с диким любопытством и тем самым хищным, тёплым блеском, который Феликс знал так хорошо. Несмотря на нервозность, исходившую от него волнами, Хёнджин был возбуждён. Сам вид обнажённого тела любимого, его знакомых линий и новой, пугающей тайны будто подливал масла в огонь. Присев на край прохладной простыни, Феликс застыл на мгновение. Потом, закусив губу, стянул с себя последний барьер — хлопковое бельё — и несмело, почти стыдливо, раздвинул бёдра. Тёмный, сконцентрированный взгляд Хёнджина медленно проплыл по его телу, как луч прожектора. Задержался на веснушках, рассыпанных по щекам, плечам и ключицам, на прикушенной до побеления нижней губе, на тонкой, с пульсирующей венкой шее. Скользнул вниз, к светлой, почти фарфоровой груди, где соски затвердели от напряжения и прохлады воздуха, стали тёмно-розовыми, налитыми точками. И наконец, опустился ниже. Туда, где теперь, вместо привычного для него члена, лежала аккуратная, пухлая вульва. Нежно-розовые, слегка приоткрытые половые губы, блестящие от естественной, прозрачной смазки, которая уже успела выделиться от волнения и смешанных эмоций. Маленький, набухший клитор, выглядывающий из-под капюшона. И глубже — манящая, тёмная щель, ведущая внутрь. — Это временно, — зажмурившись, прошептал Ликс, чувствуя, как румянец жжёт ему всё тело — щёки, уши, шею, даже грудь. Голос был тонким, сдавленным. — Завтра Альбедо начнёт разработку антидота. В спальне стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на тумбочке и собственным громким стуком сердца в ушах. Поэтому прикосновение губами к внутренней стороне бедра стало полной, ошеломляющей неожиданностью. Феликс вздрогнул, распахнув глаза. Хёнджин, пройдя через череду боёв, подкрался к нему мягко и бесшумно, как тень. Теперь он сидел на коленях на полу между его раздвинутых ног, щекой прижимаясь к чувствительной коже бедра. Его глаза, поднятые вверх, светились знакомой хитринкой, озорством и чем-то глубоким, невыразимо нежным. — Раз так, нам стоит поторопиться, — промурлыкал он, его горячее дыхание опалило кожу. Он провёл носом выше, по нежной складке, где нога переходила в пах, и оставил там лёгкий поцелуй. Феликс непроизвольно дёрнул бёдрами, сдавленно ахнув. — Неужели ты думал, что я разозлюсь? Или мне будет противно? — Хёнджин отклонился назад, давая тому увидеть всю серьёзность в своём взгляде. — Ты — всё ещё ты. И я люблю тебя любым. А это… — он непроизвольно облизнул губы, его взгляд снова, уже жадно, скользнул вниз, к блестящим розовым складочкам. — Это просто новая глава. Очередной твой безумный эксперимент, в котором, наконец, могу поучаствовать и я. Полноценно. — Уголки его губ дрогнули в плутовской, волнующей улыбке. — Ты же хочешь провести пару… тестов? Немедленно. Пока не вернули обратно. Я буду твоим самым внимательным ассистентом. Феликс почувствовал, как с души сваливается тяжёлый, удушающий камень, который он носил в себе весь этот долгий вечер. Воздух снова наполнил лёгкие — холодный, чистый, свободный. Хёнджин был здесь. Не отвернулся. Не отшатнулся с брезгливостью или страхом. Он остался, и в его глазах горел всё тот же огонь — любопытный, тёплый, жаждущий. Любовь не испарилась, а лишь трансформировалась в нечто ещё более острое, интимное. — Я… верю, что из тебя получится выдающийся учёный, — с дрожью облегчения выдохнул Ликс, и его голос сорвался на полусмех-полувздох. — Только я… — он сделал паузу, его взгляд беспомощно скользнул вниз, к своему обнажённому, изменившемуся телу. — Совершенно не представляю, что теперь… делать. Как это работает. Что… чувствуется. — Это же эксперимент, — легко, почти беззаботно хмыкнул в ответ Хван, и его губы растянулись в ту самую ухмылку, от которой у Феликса всегда ёкало сердце. — Никто заранее не знает, как и что делать — есть только теория и предполагаемые результаты. Поэтому позволь твоему новому, очень мотивированному, коллеге провести первый практикум. Доверься мне. Как всегда. Хёнджин медленно, почти церемониально, приблизил лицо к его промежности. Феликс почувствовал, как всё его тело вновь натянулось в тугую струну — не от страха, а от невыносимо острого, стыдливого ожидания. Он лежал обнажённый, уязвимый до слёз, а Хёнджин смотрел на него так, будто изучал карту сокровищ. Горячее дыхание коснулось влажных, интимных складок, заставив их непроизвольно сжаться и выдать новый, прозрачный ручеёк смазки. — Расслабься, — прошептал Хёнджин, и его голос приобрёл непривычную, бархатистую глубину, звучал прямо у самой кожи. Одной широкой, тёплой ладонью он мягко, но уверенно развёл нежные половые губы в стороны, обнажая перед взглядом скрытую внутри нежно-розовую, сияющую влагой слизистую. Феликс зажмурился, чувствуя, как по щекам раскатывается новая волна жгучего стыда. Его выставляли на показ, изучали с такой пристальностью, с какой он сам разглядывал реактивы под лупой. И этот стыд, унизительный и пьянящий, странным образом подливал масла в огонь внизу живота, смешиваясь с пробуждающимся, совершенно новым возбуждением. Первое прикосновение языка было таким лёгким, обманчивым, что Феликс вздрогнул, не сразу осознав, что это было. Мягкая, тёплая, шершавая поверхность плашмя скользнула сверху вниз — от самого основания, где пульсировал маленький, набухший, непривычно чувствительный клитор, до самого входа во влагалище, который инстинктивно сжался в тщетной попытке защититься от вторжения. — Хён… — начал было Феликс, но имя застряло у него в горле, превратившись в прерывистый стон, когда язык вернулся. На этот раз движение было не исследовательским, а целенаправленным. Кончик языка упёрся прямо в бугорок клитора и провёл вокруг него тугой, медленный круг. Хёнджин не спешил. Он вёл себя как настоящий учёный у сложного прибора. Сначала он водил языком широкими, плоскими, смазывающими движениями по всей вульве, собирая образцы, знакомясь с новой, солоновато-сладкой на вкус территорией. Потом его внимание сузилось, сфокусировалось. Кончик языка начал описывать вокруг клитора медленные, мучительные круги, постепенно сужая радиус, пока не коснулся самой чувствительной верхушки и не задержался там, надавливая. Феликс ахнул, его пальцы впились в простыни. Ощущение было острым, как разряд. Совсем не похожим на ту сконцентрированную стимуляцию, к которой он привык. Это было тоньше, глубже, оно растекалось горячими волнами по всему тазу, в живот, под рёбра. Его бёдра сами собой приподнялись навстречу, предлагая себя. Хёнджин почувствовал ответ — под ним затрепетало всё тело, а из раскрытых, выставленных на обозрение губ хлынула новая порция смазки, густой и ароматной. Он с явным удовольствием облизал свои губы, наслаждаясь вкусом, и снова погрузился в работу. Теперь в ход пошли не только язык, но и губы. Он мягко засосал нежную плоть клитора в рот, слегка посасывая её, одновременно кончиком языка совершая быстрые, мелкие удары прямо по его головке. Феликс застонал, запрокинув голову, обнажив горло. Его руки сами потянулись к тёмным волосам Хёнджина, запутались в них, беспомощно сжимая и разжимая пальцы. — Здесь… тоже, — выдохнул Феликс, его голос звучал хрипло и стыдливо-умоляюще. Он сам, руководя рукой Хёнджина, направил его пальцы ниже, к источнику влаги, к зудящей, пустой глубине, которая требовала заполнения. Хёнджин послушно скользнул пальцами вдоль скользких складок. Его указательный палец нащупал узкое, пульсирующее от нетерпения отверстие. Осторожно, не сводя с лица Феликса внимательного взгляда, он ввёл один палец внутрь. Мягкие, бархатистые стенки влагалища жадно приняли его, немедленно сжавшись вокруг, горячие и невероятно тесные. Феликс издал сдавленный, неприличный звук, его тело выгнулось дугой, оторвав поясницу от кровати. Ощущение проникновения было чужим, непривычно глубоким, но от этого не менее мощным. По мере того как Хёнджин начал медленно, с экспериментальной точностью двигать пальцем, исследуя каждый сантиметр внутреннего пространства, натыкаясь на странные, эрогенные точки, волны удовольствия нарастали, становясь всё более требовательными. Язык Хёнджина тем временем вернулся к клитору, работая теперь быстрее, беспощадно ритмично. Плоский язык чередовался с острым, как жало, кончиком, который бил точно в самую чувствительную точку. Второй палец присоединился к первому, осторожно входя рядом, растягивая горячее, податливое влагалище. И Феликс закричал, уже не пытаясь сдерживать этот постыдный, развратный звук. Он чувствовал, как внутри него что-то сжимается в тугой, невыносимый ком, нарастает где-то в глубине таза, подступает к самой грани. Его ноги сами сомкнулись вокруг головы Хёнджина, запирая его там, пятки впились в напряжённые мышцы спины. Дыхание стало свистящим, в горле пересохло. Хёнджин почувствовал, как стенки влагалища начали беспорядочно сокращаться вокруг его пальцев, как всё тело Феликса стало твёрдым, как лук, натянутым до предела. Он утроил усилия, сосредоточив весь жар рта на клиторе, лаская его яростными движениями языка, одновременно ускоряя, утяжеляя толчки пальцев внутри, находя угол, который заставлял Феликса взвывать. Оргазм нахлынул волной. Феликс взревел, его тело взметнулось в серии резких, конвульсивных спазмов, выгибаясь так, будто хотело сломаться. Тёплая влага хлынула, заливая пальцы Хёнджина и его подбородок. Казалось, это не кончалось — волны удовольствия, унизительно-сладкого и всесокрушающего, катились одна за другой, выбивая из него всё остатки стыда, контроля, мысли. Он трясся, его сводило судорогой, пока Ли не рухнул на простыни, полностью опустошённый, покрытый липким потом, с бессвязным шумом в ушах. Хёнджин медленно, с едва слышным мокрым звуком вынул пальцы. Он нежно поцеловал дрожащее внутреннее бедро, затем потянулся вверх, чтобы лечь рядом, прижимаясь всем телом к ещё вздрагивающему боку Феликса. Его губы и подбородок блестели, щёки горели румянцем, дыхание было неровным. — Ну как? — спросил он тихо, его голос был хриплым от напряжения. Он обнял Феликса, чувствуя под ладонью бешеную дрожь. Феликс с усилием открыл глаза. В них не осталось и тени стыда — только ошеломлённое изумление и глубокая, томная, животная удовлетворённость. — Это было… — он попытался проглотить ком в горле. — Не так, как я ожидал. По-другому. Совершенно по-другому. Но… — он повернул голову, его взгляд стал тёплым, почти невидящим. — Не плохо. Совсем не плохо. Хёнджин улыбнулся, проводя чистой ладонью по его мокрым от пота вискам, откидывая прилипшие пряди. — Значит, эксперимент можно считать успешным? Предварительно. — Пока что — да, — Феликс закрыл глаза, на него вдруг накатила сладкая, всепоглощающая усталость. — Но антидот Альбедо… всё равно нужно начать разрабатывать завтра. Это… ненормально. — Конечно, — Хёнджин притянул его ближе, чувствуя, как напряжённые мышцы наконец-то расслабляются в его объятиях. Он прижал губы к его влажному виску. — Но пока… — его голос приобрёл игривые, соблазнительные нотки. — Может, проведём ещё пару контрольных тестов? Для чистоты эксперимента. Нужно же проверить повторяемость результата. Феликс тихо, сдавленно рассмеялся, и этот смех прозвучал легко, по-детски, без намёка на прежнюю скованность. — Наверное… так будет правильно. Научный подход, и всё такое. Только… дай мне минуту. Чтобы осмыслить данные. — Минута, — согласился Хёнджин, его рука уже скользила вниз по животу Ликса, снова находя влажное, отзывчивое тепло между его бёдер, — предоставляется. Отсчёт пошёл. Хёнджин не стал ждать, пока истечёт условная минута — выждал секунд тридцать, не более. Его рука, скользнувшая вниз по животу Феликса, остановилась на мгновение у тёплых, влажных складок, а затем поднялась выше — к груди, которая всё ещё быстро вздымалась в попытках отдышаться. Феликс вздрогнул, когда прохладные подушечки пальцев Хёнджина легли прямо на его соски, уже твёрдые и чувствительные от остаточного возбуждения. — Нам нужно исследовать все переменные, — прошептал Хёнджин, его голос звучал деловито, но низкое, хриплое вибрато выдавало истинный накал страсти. Глаза же пылали откровенным, хищным озорством. — Ранее установлено, что эта область была высокочувствительной. Требуется проверить, сохранилась ли эрогенная реакция после морфологических изменений. Непредвзято. Феликс хотел что-то сказать — буркнуть о чрезмерном рвении своего «коллеги», — но слова застряли в пересохшем горле, когда большой палец Хёнджина начал медленно, с намеренным, грубоватым нажимом водить вокруг его левого соска, растягивая нежную ареолу. Ощущение было странным — мучительно знакомым и пугающе новым. Да, его грудь всегда была эрогенной зоной, но теперь кожа казалась тоньше, ранимее, будто лишённой привычной защиты. Соски стояли твёрдыми, почти болезненно-тёмными точками на бледной груди, и каждое прикосновение к ним отзывалось неожиданно яркой, постыдной волной, которая тут же отдавалась глубоко внизу живота и в пульсирующей пустоте между ног. Хёнджин наблюдал за его лицом, словно считывая данные с прибора. Видел, как веки Феликса задрожали, как губы приоткрылись в беззвучном, влажном вздохе. Он продолжил эксперимент: теперь двумя пальцами, указательным и большим, взял сосок, сжал его до белизны и оттянул. Феликс выгнулся, издав короткий, сдавленный звук. Боль была острой, но мгновенно растворилась в пронзительном, почти невыносимом удовольствии. Оно стрелой пронзило тело, ударив прямо в промежность, где влагалище жадно сжалось в ответ, выдавив новую порцию смазки, будто подтверждая связь. — Интересная перекрёстная реакция, — заметил Хёнджин с поддельной серьёзностью, хотя его собственное дыхание стало неровным, а в паху угадывалось явное напряжение. Он склонился над грудью Феликса, его тёмные, слегка вьющиеся волосы щекотали кожу. — Нужно проверить температурную и тактильную чувствительность. Тщательно. И прежде чем Феликс успел что-либо понять, горячий, шершавый язык плашмя лёг на правый сосок. Он задохнулся. Язык Хёнджина был широким, влажным, он облизывал ареолу целиком, медленными, смакующими круговыми движениями, словно пытаясь запомнить её вкус и текстуру. Затем кончик языка сфокусировался на самом соске — маленьком, напряжённом до боли бугорке. Он водил им вокруг, затем сильно надавил прямо на верхушку, заставляя её погрузиться в мягкую плоть груди. Феликс застонал, его руки поднялись, чтобы вцепиться в волосы Хёнджина, но замерли в нерешительности, а затем беспомощно упали обратно на простыни. Он позволил себе просто лежать и принимать — это была новая форма капитуляции, может быть, даже более унизительная и волнующая, чем та, что была минуту назад. Хёнджин перешёл от языка к губам. Он взял весь сосок в рот, плотно засосал его, одновременно кончиком языка продолжая яростно теребить чувствительную верхушку. Звуки, которые он издавал при этом — низкие, удовлетворённые урчания, — заставляли Феликса сжиматься внутри ещё сильнее. Правой рукой Хёнджин продолжал играть с другим соском — щипал его, крутил между пальцев, надавливал грубой ладонью. — Хён… джин… это… слишком… — попытался протестовать Феликс, но его голос звучал слабо, предательски-сладострастно. Каждая стимуляция сосков посылала синхронные, унижающие импульсы прямо в клитор, который снова набухал, требуя внимания. Его тело, только что испытавшее оргазм, уже снова пробуждалось, и на этот раз возбуждение было другим — не таким острым, но более глубоким, разлитым, навязчивым. Влагалище пульсировало пустотой, сжимаясь в ритм движениям языка на сосках. Хёнджин оторвался от груди, его губы блестели слюной и влагой с кожи. Он перешёл к левому соску, повторив всю процедуру — сначала нежные, обманчивые поцелуи, затем влажные, развратные ласки языком, после — плотное сосание, с лёгким потягиванием зубами. Феликс извивался под ним, его бёдра похабно терлись друг о друга в тщетных поисках трения. Он чувствовал, как внутри него всё становится мокрым, горячим, готовым к принятию. Стыд горел на щеках. — Кажется, чувствительность не только сохранилась, но и значительно усилилась, — констатировал Хёнджин, его голос был густым от возбуждения. Он поднял голову, его взгляд встретился с мутными, потерянными от наслаждения глазами Феликса. — И наблюдается явная корреляция с генитальной реакцией. Надо бы проверить прямое воздействие… Он не закончил фразу, но его рука, отпустив сосок, стремительно скользнула вниз, между дрожащих бёдер Феликса. Пальцы легко нашли распухшие, влажные, приоткрытые складки, уже сиявшие готовностью. — Подожди… — выдохнул Феликс, хватая его за запястье. Дрожь в его руке была очевидна. — Ещё… ещё немного. Здесь. Он сам, стыдясь своей настойчивости, направил руку Хёнджина обратно к своей груди. Ему вдруг отчаянно захотелось, чтобы эта сладкая пытка продолжилась, чтобы его выставляли и изучали именно так. Хёнджин понял. Улыбка на его лице стала шире, победоносной. Он снова склонился, но теперь действовал беспощаднее. Он взял оба соска в рот поочередно, быстро переходя от одного к другому, покусывая их уже сильнее, засасывая до боли, заставляя Феликса вскрикивать от смеси боли и нарастающего, всепоглощающего блаженства. Его свободная рука снова ушла вниз, и на этот раз два пальца грубо, без прелюдий вошли во влажное, податливое нутро. Феликс взвыл. Его тело взметнулось, натянувшись между двумя точками интенсивной стимуляции — ртом на груди и пальцами, быстро, глубоко работающими внутри него. Он почувствовал, как новый оргазм начинает собираться где-то в самой глубине, не только во влагалище, а почти во всём теле сразу — он поднимался из кончиков пальцев ног, из кожи головы, из каждого нервного окончания, которое Хёнджин мучил своими ласками. Он висел на тончайшей нити, его сознание плыло, когда Хёнджин внезапно прекратил стимуляцию и отстранился. Феликс безмолвно застонал от фрустрации, его тело судорожно дёрнулось, требуя завершения. — Данные собраны, — произнёс Хёнджин, и в его голосе, хриплом от страсти, всё ещё звучала эта игривая, дьявольская серьёзность. Он приподнялся на коленях между раздвинутых ног Феликса. Его собственное возбуждение было теперь явным, твёрдым контуром под тканью брюк, который он наконец освободил. — Переходим к следующему, ключевому этапу. Контрольному тесту на повторяемость результата при полноценном проникновении. Для чистоты эксперимента необходимо использовать основной инструмент. Феликс, обессиленный, залитый потом, смотрел на него широко раскрытыми глазами. Стыд, страх, ожидание — всё смешалось в один горячий клубок внизу живота. Хёнджин не стал больше играть в учёного. Его движения стали решительными, лишёнными театральности. Он наклонился, крепко, почти больно схватив Феликса за бёдра и приподняв его таз, подложив под него скомканную подушку. Поза стала непристойно открытой, вызывающей. Феликс чувствовал, как прохладный воздух комнаты касается его самой сокровенной, измененной плоти, и это заставляло его сжиматься внутри от унизительного волнения. Хёнджин одним медленным, но непреклонным движением приставил головку своего члена ко входу во влагалище. Он был большим, твёрдым, пульсирующим от напряжения. Феликс замер, его дыхание остановилось. Он смотрел, как эта знакомая, но теперь кажущаяся чужеродной часть любимого человека упирается в его новое, нежное отверстие. — Дыши, — приказал Хёнджин, и в его голосе не было игры — ее заменила нежность. — И… прими это. И он начал входить. Ощущение было сокрушительным. Не боль — влагалище, разогретое и растянутое пальцами, приняло его относительно легко, но чувство наполнения, распирания изнутри было таким интенсивным, таким чужим, что Феликс закричал — не от боли, а от шока. Его пальцы впились в плечи Хёнджина, ноги обвили его поясницу, пытаясь то притянуть, то оттолкнуть. Хёнджин замер, полностью вошедший. Его лицо было искажено напряжением от сдерживания. — Всё хорошо, — прошептал он, касаясь лбом лба Феликса. — Ты… невероятный. Совершенно… невероятный. И он начал двигаться. Первые толчки были медленными, испытующими, но глубокими. Каждое движение заставляло Феликса вздрагивать. Он чувствовал каждый сантиметр, каждую прожилку и венку внутри себя. Это было не похоже ни на что из прежнего опыта. Это было глубже, теснее, как будто проникали в его самую суть. Стыд горел на его лице, но тело предательски отвечало — влагалище сжималось вокруг члена Хёнджина с каждым его уходом, как бы пытаясь удержать, а с каждым входом — раскрывалось, принимая его ещё глубже. Вскоре Хёнджин потерял остатки контроля. Его движения стали быстрее, грубее. Он выходил почти полностью, чтобы с силой, с глухим, мокрым звуком войти обратно. Феликс кричал, его голос становился высоким, сорванным. Его собственное возбуждение нарастало снова, но теперь это было другое — не точечное, а разлитое по всему телу, исходящее из самой глубины, куда проникал Хёнджин. Его клитор яростно терся о лобок партнёра, с каждым толчком посылая дополнительные разряды. — Вот так… — рычал Хёнджин, его руки держали бёдра Феликса в железной хватке, прижимая их к кровати, делая его беспомощным в этом разрушительном ритме. — Ты чувствуешь? Чувствуешь, как я заполняю тебя? Нового тебя… Его грязные слова были последней каплей. Феликс чувствовал, как нечто сжимается в глубине таза в невыносимо тугой узел. Его сознание поплыло. Он закатил глаза, его рот открылся в беззвучном крике. Оргазм на этот раз был всесокрушающим, глобальным. Влагалище судорожно сжалось вокруг члена Хёнджина, выжимая из него ответ. Феликс почувствовал, как горячие струи заливают его изнутри, заполняя до предела, метя его, и это последнее ощущение полноты вырвало у него ещё один, тихий, исступлённый стон. Хёнджин, рыча, сделал ещё несколько резких толчков, полностью опустошаясь, затем рухнул на него всем весом. Они лежали, сплетённые, оба покрытые потом, рвано горячо дыша. Долгое время в комнате слышалось только их тяжёлое дыхание. Наконец Хёнджин, не вынимая себя, приподнялся на локтях, чтобы взглянуть в лицо Феликса. — Результат? — прошептал он, и в его глазах снова мелькнула усталая, но довольная усмешка. Феликс, не в силах говорить, лишь слабо кивнул, закрывая глаза. Эксперимент был успешным. Слишком успешным.

***

Ночь прошла… интенсивно. Изучение феномена выдалось исчерпывающим, а контрольные тесты — многократными и доказательными. Настолько, что позднее утро наступило ближе к полудню, просочившись сквозь щели ставней неяркими, ленивыми лучами. Проснувшийся Феликс, чувствуя приятную ломоту в мышцах и глубинную, томную тяжесть внизу живота, окрестил наступивший понедельник лучшим началом недели за последние месяцы, а может, и годы. — Даже у кроликов бывают перерывы, — счастливо хихикнул Ликс, сидя за кухонным столом с подогнутыми под себя ногами. На нём болталась лишь длинная, просторная рубашка Хёнджина, пахнущая им, дымом и солнцем. Он с наслаждением откусил кусок тёплого блинчика с мёдом. — Мы выносливее, — с гордостью и глубокой, сытой удовлетворённостью отозвался Хёнджин, делая глоток холодного яблочного напитка. Его тёплый взгляд скользнул по обнажённым коленям Феликса, по едва прикрытому тканью плечу. Их утреннюю, ленивую идиллию прерхал чёткий, неторопливый стук в дверь. Недовольно фыркнув, Феликс поправил сваливающееся с плеча полотнище рубашки — единственный элемент одежды на нём — и босиком, пошлёпывая пятками по прохладному полу, прошёл к выходу. На пороге, залитый полуденным светом, стоял Альбедо. Он выглядел безупречно, как всегда, будто и не ложился спать. Его проницательный взгляд мгновенно оценил состояние Феликса: растрёпанные волосы, следы укусов на шее, едва прикрываемые тканью, общий вид человека, глубоко и физически удовлетворённого. — В финальном образце эликсира были обнаружены следы высококонцентрированной слизи дендро-слайма, предположительно заражённой спорами из Сумеру, — заявил алхимик без предисловий, переступив порог, но дальше коридора не пошёл, будто уважая частное пространство, в котором пахло сексом, сном и мёдом. — Реакция получилась уникальной и непредсказуемой. Образец я уже отправил Тигнари для консультации. А пока… — он вынул из внутреннего кармана плаща небольшую, герметично запечатанную склянку с прозрачной жидкостью и протянул её Феликсу. — Вот первоначальный нейтрализатор. Должен нивелировать остаточные эффекты. Феликс внимательно выслушал, машинально принимая склянку. В его голове на миг всплыла картинка: падающая пробирка, зелёные капли, исчезнувшие в тени за колбой. Мысленно он пообещал себе никогда не посвящать наставника в тот мелкий, роковой беспорядок, который и привёл к этому грандиозному… «исследованию». Стыд был уже не жгучим, а тёплым, почти ностальгическим. — В теории, — продолжил Альбедо, его голос был ровным, но взгляд был тяжёлым и знающим, — Морфологический эффект должен был быть временным. Тело, как сложная система, стремится к исходному гомеостазу. Когда чужеродные катализаторы полностью метаболизируются и выйдут, всё может вернуться к базовой конфигурации само. Но если ты… не готов к продолжению долгосрочных наблюдений в текущем формате, — он слегка подчеркнул последние слова, — то антидот ускорит процесс. Феликс молча кивнул, перекатывая прохладную склянку в ладони. Она была маленькой, но весомой. Физическим воплощением выбора. Альбедо уже повернулся, чтобы уйти, его тень легла на солнечный порог. — Наставник, — неуверенно, почти шёпотом окликнул его Феликс, заставляя алхимика задержаться. Тот обернулся, вопросительно подняв идеальную бровь. — Не выливайте, пожалуйста, оставшийся эликсир. Я… — Феликс сглотнул, его пальцы сжали склянку с антидотом. — Я хочу изучить его подробнее. Когда-нибудь. Возможно, эта реакция… не случайна, а закономерна. И её стоит понять. В глазах Альбедо промелькнула быстрая, сложная цепь эмоций: изумление, мгновенный анализ, глубинное понимание. Он взглянул на Феликса, потом скользнул взглядом в глубь квартиры, где у кухонного стола сидел Хёнджин, беззвучно наблюдавший за разговором. Что-то для себя решив, главный алхимик Ордо Фавониус лишь коротко, почти незаметно кивнул. — Как пожелаешь. Образец будет ждать тебя в лаборатории. Когда сочтёшь нужным. — Его губы тронуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Приятного отпуска. Обоим. Он вышел, мягко закрыв за собой дверь. Тишина снова наполнила дом, но теперь она была иной — не звенящей, а густой, насыщенной невысказанными решениями. Феликс вернулся на кухню, поставив склянку с антидотом на стол с тихим стуком. Она стояла между ними, как центр гравитации. Хёнджин смотрел на него, не задавая вопросов. Его глаза просто ждали. Феликс взглянул на склянку, потом на своё кольцо, блестевшее в солнечном луче. Он вспомнил ночь — смесь шока, стыда, невероятного открытия и той глубинной, животной близости, которой раньше между ними, казалось, не хватало. Он вспомнил слова Альбедо: «может вернуться само». Медленно, не отрывая взгляда от Хёнджина, он отодвинул склянку в сторону, к вазе с увядающими одуванчиками. Не вылил. Просто отодвинул. На потом. На «когда-нибудь». — Кажется, — тихо сказал Феликс, и в его голосе зазвучала новая, спокойная уверенность, — наш эксперимент ещё не завершён. Для чистоты данных требуется более длительное наблюдение. Как минимум… до момента, пока мой организм не очистится. Хёнджин улыбнулся. Широко, беззаботно, по-победному. Он протянул руку через стол, и Феликс вложил свою ладонь в его сильные, тёплые пальцы. — Я всегда рад выступить в роли прилежного ассистента, — сказал Хёнджин, и в его глазах зажглись те самые искорки, что предвещали новые, плодотворные исследования. — Особенно если объект изучения так… отзывчив. Феликс рассмеялся, и этот смех был лёгким, свободным от тяжести тайны. Он смотрел на склянку, пылящуюся на краю стола, и чувствовал, что правильный выбор — это не всегда тот, что ведёт назад. Иногда это тот, что позволяет остаться в новом, неожиданном, но странно-прекрасном «сейчас». А будущее, со всеми его формулами, эликсирами и возможностями, подождёт.