В спину не ударит

Кухня. Привычный тусклый свет сквозь дырявые занавески. Лампочка выкручена. Скрипящие половицы. Прожженная столешница, укрытая клеёнкой. На примусе кипятится кружка воды, водяной пар уже вовсю поднимается из металлической посуды. Хочется, чтобы в кружке была не вода, а чай с коньяком. Или с мышьяком. В общем-то, без разницы.  Бегающие за стекляшкой глаза. Трясущиеся иссушенные пальцы. Ещё не больно. Или, скорее, уже почти-почти не больно. Но не для вас команда «вольно!». Чувство вины. Бесконечное, всепоглощающее, беспощадное, холодное наощупь. Потому что он держит нож. Куда больше он привык пользоваться мечом, а нож находил оружием неблагородным, но меч не подходил для его целей. Казалось, он дрожит от жуткого холода. Но он дрожал от сдерживаемых рыданий. Это при других он всегда весёлый. Только наедине с собой он мог позволить себе слёзы. Чтобы не уронить честь. Забавно пытаться сохранить честь, будучи в лапах самого Сатаны….  Перо заточено с обеих сторон. Лезвие действительно острое, разрежет и бумагу, и дерево, и даже камень. И нежную плоть. Пиджак уже висит на спинке стула. Рядом валяется и жилетка. Остаётся задрать рубашку…   Он боязливо пытается расстегнуть пуговицы на рукавах. Пальцы плохо слушаются, нож мешает. Но положить нож он и не думает. Одна рука. Рукав закатан до локтя. Теперь вторая. Есть соблазн просто срезать пуговицу, но он знает, что пришивать ему пуговицы уже никто не будет. Его больше не любят. Ему больше не помогут. Но он старается думать о положительный аспектах. Всегда так будет: те, кто нас любят рубят нам крылья и гасят нам свет. Света нет, а рубить себя он будет сам.   Теперь рукава закатаны оба. Длинные руки дают немалый простор. Нет. Нельзя. Он заметит. Нет, нет, нельзя, чтобы кто-то догадался! Пусть не знает никто, что творится в душе!  Он снимает рубашку. Даже майка на нём болтается. Слишком худой. Потому что есть неприятно. Потому что всегда за едой были одни ссоры. От любой еды ужасно тошнит. А жить, хотя, какая это, к черту, жизнь… а существовать и без того тошно!  Майку он не снял. Закатал, оголяя живот и грудь. Кожа дряблая, бледная, местами даже желтушная. Был бы он живым, его бы полгода по больницам таскали. Но он уже и без того помер, так какая разница… рёбра торчат. Хочется отломать себе хотя бы одно ребро, кости всё равно хрупкие. Но кожа мешает. Лучше бы кожа уже лопнула по швам, оставив тонкий скелет…  Нож крепко зажат в пальцах. Рука дрожит, но так даже лучше. На груди все равно никто не заметит, зачем стараться? Он заносит нож над собой и неловко проводит лезвием по самой середине груди. Лезвие холодит нежную кожу. Он ещё боится. Потом проводит второй раз, уже с небольшим нажимом. Кожа мгновенно краснеет. Появляются маленькие ранки, настолько маленькие, что кровь из них не льётся. Этого мало. Он проводит третий раз. Страха не осталось. Нажимал он сильно, и кровь тонкой струйкой полилась по рёбрам. Он молча смотрел на то, как кровь стекает по груди и каплет с ножа. Больно. Когда делаешь вдох, кожа растягивается, и становится больнее. Но это сладостная боль. Вспоминаются бои, в который он участвовал при жизни…   Но одной раны мало. Он вновь заносит нож и решительно, с первого раза наносит второе ранение. Но это под углом. Потом зеркально и третий. Получался шрам буквой Y, как у трупа после вскрытия. Жаль только, что он не мог также достать из себя все органы и наполнить тело ватой вместо них….  Попытки остановить кровь он не прикладывал. Он молча смотрел, как стекают красные капельки, как попадают на светлые штаны. Плевать. Никто не заметит. Некому. Да и штаны всегда то в мелу, то в снегу, кому какое дело?   Нож не его. Нож надо будет вернуть. А значит, нож придётся отмывать самому. Резким движением он берет с примуса кружку кипятка и плещет себе на грудь, где до сих пор держал нож. Боль. Ужасная боль. Сильный ожог. Он тонким голосом запищал. Жалобно поёт канарейка… Айн, цвай, драй, канарейка…. Намокла майка, ошпарилась левая рука. Но лезвие чисто. Нож секрета не выдаст. Там, где пролилась кровь, давно блестит чистое лезвие. Молчаливое лезвие. Нож не осуждает, когда наносит боль. Он—неразговорчивое дитя промышленности. А те, кто причиняли ему боль раньше, были как раз живые и разговорчивые. Ну как живые…  Но ему всё ещё казалось мало. Поскольку примус он не погасил, ему пришла ещё одна идея. Он поднёс лезвие к пламени. Лезвие закоптилось, начало нагреваться. Ждать было мучительно. Вдруг кто-то зайдет? Не дожидаясь белого каления, он прикладывает к ране раскаленный металл. Будто мало было кипятка! Обожженная кожа уже не настолько чувствительна, но ему всё ещё ужасно больно. Голос невольно вырывается из груди. Голос похож на завывание флейты. Треснутой флейты. Сломанной флейты. Нож остыл у него на груди. Ожог стал ещё больше, кожа пузырилась. Ни льда, ни холодной воды. Ничего не сделал он, чтобы облегчить заживление.   Спирт. Вата. Бинт. Он дезинфекции даже больнее. Это приятно. Некому бинтовать ему грудь, и приходится заниматься этим самому. Кровавую вату решено было не выбрасывать, а так и забинтовать, чтобы не оставить ни следа от своего наказания. Это же самосуд. Зачем же лишние свидетели?   Слёзы кончились. Нам больно. Мы устали ждать финала. Так можно было описать его состояние. Он бессильно сидел за тем же столом и смотрел на пламя примуса. Уже одетый, уже умытый. Никто больше не угадал бы, что он десять минут назад рыдал и порол свою кожу ножом. Но горький осадок у него все же остался. Если бы кто-то достаточно долго и пристально глядел ему в глаза, то непременно бы понял, какую муку он испытывал. Но некому было даже поглядеть на него. Она была холодна, как оранжевый сок, ей не было никакого дела до того, ради кого она ещё день назад жгла своё сердце дотла. А последняя надежда несчастного снова гуляет где-нибудь по миру да ищет своего ножа. И когда информация вскроется, бедный рыцарь по-новому вскроется….