лимб

Удар попадает ему в ребра. Резкий выдох вместе с кровью вылетает изо рта. Приходится отойти от центра арены на непослушных дрожащих ногах. Воздух силой пробивается в сжатые лёгкие, из уголка губ сочится кровь. Холодный пот ручьями стекает со лба, приходится зажмуриться. Щётка блондинистых волос вдруг оказывается прямо перед ним. Второй удар приходится в челюсть. Это — чистой воды жалость, мерзко. Выплёвывает собравшуюся во рту слюну вместе с кровью куда-то под ноги, резко приближается и со всей дури на него налетает, зажимая в углу арены и избивая всюду, куда только могут дотянуться раскрошенные в кровь кулаки. Его неожиданно хватают за бока и перебрасывают, ударяя в глаз. Он падает в угол ринга сам, голова с обессиленно открытым ртом, беспомощно хватающим воздух, перевешивает и валится назад. Боли нет, пока шок не прошёл; в толпе мелькает оранжевое пятно. Последний целый глаз закрывается сам, грязные мигающие лампочки пытаются довести до слепоты. Его окутывает тьма и боль от проигрыша. Так глупо. Сердце замирает. Будильник раскалывает голову своим дребезжанием, отключается от упавшей на него тяжёлой руки. Олег приподнимается с матраса, медленно открывает глаза — оба на месте. Значит, приснилось. Встаёт с продавленного грязного матраса и включает старый светильник «Салют», голова заходится неприятной болью в районе виска — на прошлом бою единственный сильный удар слишком крупного во всех отношениях соперника прилетел ему как раз куда-то туда. Успокаивает мысль, что крепыш сейчас тихонько дремлет в реанимации. На календаре красной ручкой обведена сегодняшняя дата — семнадцатое марта. День рождения. В качестве подарка получит вечерние побои. Он доползает до стола на несгибающихся ногах, хватает пыльный стакан с трещиной на дне и наливает в него рыжеватую воду со вкусом ржавчины и плесени из-под крана — по голове бьёт не хуже алкоголя, — затем хватается за край раковины и пялится на собственное отражение в потёртом зеркале. Половину щеки закрывает пятно зубной пасты. Синяк под глазом сойдёт за макияж панка или гота, на середине губы — рваная ранка, багровеющая мелким пятном. Ржавой водой он наверняка уже успел занести в организм кучу болезней, но годы жизни точно не уменьшил — с его-то работой он скорее сдохнет от крепкого удара по лицу, чем от столбняка. Умывает лицо той же водой из скрипящего крана, накидывает поверх дырявой майки кожанку и захлопывает за собой дверь так, что опилки сыпятся с косяка — тут начинается имитация жизни. Короткий проход по узкому обшарпанному подъезду ведёт в бар, спустишься вниз — наткнёшься на квадратный рукодельный ринг с верёвками и деревянными балками вместо ограждений, но к этому месту Олег ещё успеет вернуться. Сейчас он забирается на барный стул, слишком высокий даже для него, и, не оглядываясь по сторонам — в такое раннее утро из людей тут только вчерашние пьяницы и сонные работники, — падает лицом на стойку, негромко мыча от накатившей внезапно усталости и головной боли, отдающейся по всему лицу вплоть до челюсти. Бармен ставит перед ним бокал с мутной водой — всё равно чище, чем у Волкова в комнате. — Аспирин, — бурчит Лера себе под нос, с недовольным лицом протирая какой-то стакан тряпкой, от которой на стекле остаются пятна. — Тебя вчера хорошенько отмудохали. Выглядело улётно, не спорю, но ты уверен, что сегодня готов выйти? — Всегда готов, — выдыхает с последними силами, шумно глотая предложенный аспирин. — Мне хата нужна всё-таки. Лекарство расстилается по голове слоями, смывает собой тупую боль в висках. Что-то блестит на краю сознания, нет, это просто чьи-то волосы. Рыжие. Разгоревшийся огонь посреди полузаброшенного бара. Сожжёт всё к чертям, не оставит и уголька; дыхание перехватывает. Серый дым заполняет лёгкие. Рыжие волосы тянутся до самой столешницы, парень поднимает голову, открывает лицо свету. Последней волной аспирина снимает всю боль, пристальным взглядом голубых глаз снимает усталость. Магнитом тянет, сердце из груди вырывает. Быть ближе — необходимость. Как воздух, чтобы живым остаться; парень за соседним столиком, с волосами цвета золотой питерской осени, и с глазами цвета пасмурного неба, когда лучи изо всех сил пытаются пробиться сквозь тучи, кажется ему живым. Не таким, как весь мир — выделяется, светится жизнью, единственный, кто тут и правда дышит. — Сергей, — Золотая Осень протягивает вперёд тонкую бледную ладонь, Олег её жмёт и чувствует одновременно холод улиц и тепло жизни. Сергей дышит северным ветром и расплывается Невой, хочется погрузиться в него и ожить. Всё, что было раньше, теперь кажется фикцией. — Олег. Высохшее горло не слушается хозяина, имя шелестом ложится на поверхность стола вместе с маркером выведенными надписями, член — в левом углу, подальше от барной стойки. Рисовали втихаря, боясь наказания и штрафа. Хочется грязно флиртовать, хочется рассматривать, пока не выпадут глаза. Сквозь бледную кожу пробиваются тёмные точки веснушек — холодное питерское солнце. Холодное питерское солнце отражается в голубых глазах, Сергей жмурится, когда разглядывает безоблачное небо. Ветер треплет растянутые края фиолетового свитера, дыра на рукаве перекрыта кривым швом. — Ты же здесь работаешь? — он указывает на вход в бар, ёжится. Волкову хочется накинуть на него кожанку, тонкие пальцы с веснушками трясутся от холода. Кивает, не отрывая взгляда от дрожащих ладоней. — Работаю, — он стягивает с плеч куртку и подбирается ближе, осторожно, медленно, лишь бы не спугнуть. Лишь бы спасительный образ жизни не исчез, не оставил его в царстве мёртвых, которым оказался его мир. Сергей не исчезает, повинуется молчаливой просьбе, только смотрит на него так, будто одними только глазами может проникнуть внутрь и вывернуть его всего наружу. Олег натягивает на его хрупкий силуэт куртку, отступает на шаг. — Олег Волков, — голос Сергея звучит пусто и заинтересованно одновременно. Волков в него погружается, кивает вновь. — Местный чемпион, да? Двенадцать побед подряд. Тринадцать — несчастливое число. — И как мне пропустить тринадцатый бой? — Олег следит внимательно за тем, как развеваются на ветру огненные волосы, как воздух горит вокруг них, будто кто-то бензина подлил в ржавую воду. Огонь, спичка — всё сгорит. — Уже никак, — Сергей разворачивается и направляется вперёд по набережной. — Нет тут никакой набережной, — только и успевает пробормотать Волков и, словно привязанный, следует за рыжим огоньком жизни. Ветер с реки сбивает с ног, Олег подбирается ближе к Сергею, хватает его за руку, когда тот спотыкается о камень, но не отпускает. Пальцы переплетаются. Грязный флирт смывается из мозга огнём. Они останавливаются на краю реки, языки волн норовят дотронуться до носков обуви. Сергей замирает, будто на другом берегу что-то заметив, не обращает внимания на Волкова позади. — Зачем я тебе? — Олег спрашивает, Сергей не вздрагивает, только кидает на него хмурый взгляд. — Сергей Разумовский, — он снова оборачивается к реке, вдыхает всей грудью сырой воздух, — студент, двадцать лет, учусь на программиста. Волков хмыкает. Волны омывают каменистый берег. Мелкие камни утопают в чёрной глубине. — Ты должен выиграть в тринадцатый раз, — Сергей смотрит на него серьёзно, исподлобья. Олег успевает только схватить его за плечо и утянуть подальше от машины, несущейся на полной скорости. Невский проспект шумит людьми и пестрит рекламными вывесками. — Не тот, который будет сегодня. Другой. Настоящий. — Что? — Волков пытается перекричать объявление на громкоговорителе, оказавшееся прямо над их головами. Склоняется ближе; дышит в чужие губы. Тонкая розовая полоса, как дорожка белого порошка — хочется прильнуть. Сергей хватает его за руку и заходит в дверь ближайшего ларька с шавермой. Они поднимаются по лестнице в парадной, удивительно резво Разумовский допрыгивает до третьего этажа. Тянет Волкова на себя, целует. Олег обхватывает его лицо ладонями; горячее с холодным. Мурашки по позвоночнику. Из соседней квартиры кто-то кричит благим матом, Серёжа отлипает от него и открывает обшарпанную зелёную дверь, от которой краска кусками отваливается, проскальзывает внутрь и запирается перед носом Волкова. В баре горит последняя целая лампочка. Торчит из потолка, висит на нескольких тонких проводах. Олег спускается в подвал. Ринг встречает его гробовой тишиной. Уже через минуту коробка наполняется десятками тел, запах пота и сигарет обволакивает кожу. Волков пробивается сквозь толпу, ткань майки скользит по телу, он перетягивает бинты на костяшках. В петле — большой палец, а не шея. Пока что. Пока рыжие волосы освещают зал лучше потресканной лампочки; Сергей смотрит, и Олег смотрит в ответ. Сталкиваются ночное и дневное; Волков нагибается и оказывается на ринге. Напротив него — мент, с которым они пару дней назад уже успели разойтись во мнениях. Молнии на кончиках бровей сверкают не ярче золотой осени волос. Мент не сдаётся долго, достойный соперник. Олег успевает залипнуть на плавающие перед глазами огоньки, воздух ощущается тяжёлым, как прилетающие в лицо удары, варится в лёгких удушливо, липнет к стенкам, как сгущёнка в сладкой скорлупе грецких орехов. Волков побеждает в тринадцатом бою. — Это не тринадцатый, — Сергей подходит со спины к курящему Олегу. Сзади — громкая музыка из-за разрисованной двери бара. У Сергея руки в карманах леопардового пальто, рыжие волосы брызгами падают на тонкие плечи, глаза блестят желтизной, вызывают дрожь по всему телу от одного взгляда. Волков наклоняется ближе, не может сопротивляться соблазну. Сергей морщится от запаха сигарет. — Пошли ко мне, — шепчет Олег почти жалобно, вперивается взглядом в глаза напротив. — Смертью пахнешь, — Серёжа хватает его за запястье и тянет в глубь пустой квартиры в подвале бара, откидывает леопардовое пальто в один из пыльных углов. — Вόроны питаются мертвечиной, ты знал? Он окидывает скромную пещеру оценивающим взглядом, нагло падает на продавленный матрас. Олег садится перед ним на корточки, как можно ближе, нуждается в прикосновениях. Он замёрз в этом гробу, согреться бы жизнью. — Ты съешь меня? — переплетаются пальцы. Волков может дышать, но задыхается. Утыкается в бледную шею носом, вдыхает знакомый запах улиц. Рядом с ним — живёт. — Ты ещё жив, — возражает Серёжа, склоняется, чтобы нос к носу. — Я не отпускал тебя. Последнее выдыхает в чужие грубые губы. — Бутерброд будешь? — Олег поднимается на ноги, подходит к маленькому холодильнику. Плесень на хлебе — добавка к маслу и соли. — А сладкое есть? — Ириски. Олег тянется к дверце шкафчика, но израненные ладони хватают только промозглый воздух. Жёлтые стены изрисованных домов заключают их в тюрьму, глядят на них искажённые рожи цвета чёрной краски в баллончике, морозильная камера с мороженым заглушает далёкий шум машин. Серёжа роется в карманах пальто, пытается отыскать последнюю мелочь на «ёжика», но находит только сложенный четырежды листок с надписями на английском. В наборе незнакомых практически букв Волков узнаёт чит-коды. Разумовский проводит размышляюще большим пальцем по тому, который пополняет здоровье, и суёт подсказку обратно в карман, поднимает на него задумчивый взгляд. Ослепляет жёлтым блеском. Перед Олегом предстает картина маслом. Один мужчина держит другого, за пределами рамки — железная табличка и пояснение на ней для необразованных: «Милосердный самарянин, 1874». Волков неестественно для самого себя вгрызается глазами в каждый оттенок, хотя половину из них точно видит впервые. Серёжа рядом вгрызается в своё мороженое так же остервенело. — Не помню её в Эрмитаже, — Олег тянется к свободной ладони Разумовского, переплетает пальцы. В пустых коридорах никто не осуждает. В пустых? — Разве тут можно есть мороженое? — Тут — можно, — Серёжа тянет его глубже в нескончаемые переходы. — Тут мне всё можно. Пейзажи Эрмитажа меняются головокружительно быстро, но каждая картина вырезается на глазных яблоках так, будто Олег знаком с ними лично. Всё смазывается в одно и разделяется на тысячи частей; посреди расписного зала девятнадцатых веков появляется потрепанная зелёная дверь. Золотая Осень исчезает за ней, Волкова выплёвывает обратно. В прошлое или будущее — время смешалось, как масло у Христоса и грешницы. Удар попадает ему в ребра. Резкий выдох вместе с кровью вылетает изо рта. Волков отпрыгивает назад и шарится взглядом по толпе, но золотая осень волос исчезла за зеленью двери ещё в Эрмитаже. Холод пробирается под кожу, заменяет собой воздух в лёгких, и кажется, что скоро Олег станет пригоден в качестве пищи для ворон. Щётка блондинистых волос вдруг оказывается прямо перед ним. Второй удар приходится в челюсть. В этот раз — абсолютно безжалостно, почему-то. Он отлетает назад, казалось бы, в угол ринга, а к рингу близко никто не подходит, кроме судий и бойцов, но кожу щекочут кончики огненных волос. Олег глотает ртом запах улиц, знакомых и бесконечно живых, держит глаза открытыми, только чтобы ловить кусочки чистого неба в чужих. Он так давно его не видел, этого неба. — Снова? — Умираю. — Вместо слов из горла вылетает неразборчивый хрип. Серёжа только усмехается и кладёт ладонь Волкову на лоб, согревая могильную промозглость своим эфемерным теплом. — Не хочу есть тебя мёртвым, — Серёжа расплывается в улыбке, из которой сочится вдруг жизнь. — Ты знал, что волков в дикой природе как правило сопровождают вόроны? Олег кладёт свою ладонь поверх Серёжиной. Удаётся приоткрыть глаза пошире, чтобы разглядеть бледноту кожи и пробивающиеся сквозь неё лучи слабого питерского солнца. — Зачем? Серёжа продолжает улыбаться. Наклоняется ближе, сжигает огнём волос. — Чтобы доесть оставшуюся добычу, — шепчет так тихо, что слова Волков хватает только через воздух. Рот в рот. — Или самих волков. Сил держать глаза открытыми не остаётся. Остаётся только на то, чтобы отключиться. Судья отсчитывает секунды задом наперёд. Десять, девять… Он просыпается от удара в плечо и недовольного возгласа. «С дороги свали» Улица перед глазами вдруг кажется слишком настоящей. Воздух ударяет в лицо жёстче того блондина на ринге. На макушку прилетает капля дождя; Олег сильнее кутается в косуху. Реальность происходящего бьёт под дых. Его обходят люди, недовольные с серыми лицами и слишком весёлые с превышенной чернотой в глазах, бегут куда-то дети — либо их за руки тащат родители, за углом подростки неумело курят ларьковую дешевизну. Жизнь сочится отовсюду. Не та жизнь. Отсутствие Серёжи вдруг выходит за рамки своих полномочий. Будто что-то с Волковым сделали, будто кто-то вмешался хирургически в его сердце, сделал Разумовского необходимым. Больше ничего не нужно. Олег рассмотрел лицо каждого прохожего — Серёжи нет. Его нет во всём мире, и на каждом конкретном шагу тоже нет. Схватить бы за тонкую ладонь сейчас; места встреч стали городской картой. Олег чувствует себя не волком теперь, а псом. Найти бы хоть один рыжий волос. Он слепо идёт вперёд по незнакомо знакомым улицам, воздух давит на лёгкие. Протискивается сквозь толпы людей, уворачивается от бабушек с тазиками жареных семечек. Всё слишком реальное. Земля под ногами, уродливо серые лица прохожих, стены, небо, ветер, солнечный свет, чьи-то крики и радостный смех, жёлтая бочка с квасом, в которую он врезается плечом, обжигающе яркие вывески с рекламой, музыка из колонок, всё такое реальное, что хочется спрятаться, убежать, исчезнуть во сне, где к нему вернутся усыпанные веснушками болезненно худощавые плечи, рассыпавшиеся по подушке огненные волосы, прикосновения тонких пальцев, вернётся Серёжа. Со своими голубыми, цвета неба, глазами; со своими жёлтыми, словно золото, глазами. Кем он вообще был, этот Разумовский? Разрисованная дверь бара открывается с противным металлическим скрипом. Шум музыки и вонь алкоголя заполняют до предела. Олег царапает горло короткими ногтями, пытается вырвать привкус спирта прямиком из нутра. Как в этой враждебной среде не растерять Серёжин запах? На него набрасываются огромные тела. Кожа слепляется одна с другой из-за пота. Олег морщится и пытается увернуться, но его крепко обхватывают мускулистые руки. — Волчина, брат! Кричат прямо в ухо. Разрываются барабанные перепонки. Пахнет дешёвым виски и кровью на костяшках. — Мы уж тебя потеряли! Целый день где-то гуляет, мобила молчит, чё думать-то? Всё смешивается в отвратительно кривой и грязный кусок реальности. Это твоя жизнь, дружок. Его окружают друзья; ему нужен Серёжа. Он прорывается сквозь пятна жизни силой, его затаскивают обратно чьи-то грязные руки; чьи-то кричащие голоса; чьи-то женские и мужские груди. Он впечатывается лицом в знакомый красно-синий взрыв красок. Дракон дышит огнём и смотрит сверху вниз, между зубами зажимает труп зубочистку. Удар попадёт в ребра. Дракон скалится, в глазах горят костры. Второй удар — в челюсть. Щёлкают клыки и высовывается раздвоенный язык. Дракон внюхивается, довольный. Перебросит и ударит в глаз. Олег застывает, как вкопанный, следит за каждым хищническим движением дракона. Ты всё запомнил, Волк? — Волков! Где ж ты пропадал? — голос громыхает молниями, дыхание опаляет пламенем. Ты должен выиграть. Голос Серёжи разрывает уши своей нереальностью. Так много, так мало. Ухватиться бы за призрак присутствия, отыскать его в толпе людей, с ним от всего убежать. Ты должен выиграть, и тогда мы встретимся. Олег отталкивает Вадима в сторону и глазами пытается найти рыжее пятно волос. Серость реальности охватывает его с ног до головы. Нет тут никакого Разумовского. И хочется выть от боли, долбящей по рёбрам с сердцем в такт. — Вечером завтра сойдёмся! Это всё уже было. Осознанием ударяет сильнее, чем кулаками противников на ринге. Волков протискивается к двери, перепрыгивает все ступени и вваливается в заплесневелую комнатку. Серые стены сжимают горло, от запаха пота хочется повеситься, чтобы больше никогда не вдыхать. Не вдыхать ничего, кроме улиц и холода, кроме Серёжи — его нет. Его нет. Его нет. Его нет нет нет нет. В мятых простынях Волков ищет его наощупь, пытается выйти на след, как разыскная псина, совсем не волк. По-волчьи только воет и скулит. Шагами по комнате измеряет длину разлуки. В этой комнате их никогда не было — это был сон. По улицам никогда не гуляли, не пинали камни по набережной — это был бред. Его нет. Есть только расстояние от комнаты до ринга. От ринга — до дома с жёлтыми стенами и чёрными граффити. За вечер отыскал тот дом и подъезд, где были их поцелуи и крики соседей. По запаху нашёл дверь, за которой исчезла рыжевизна волос. Зелёная краска отслаивается кусками и такими же кусками падает на каменный пол; Волков готов отдирать эту краску сам спустя десять минут стука в пустоту, через час — выть. Вечером завтра сойдёмся. Есть только один билет в счастье, и хочется драться уже сейчас с призраками прошлого или будущего. Олег сжимает воздух в руках как чью-то голову, рычит от злости. Если дракон отделяет его от Серёжи, он убьёт дракона. Если смерть отделяет его от Серёжи, он убьёт смерть. Что-то было до Разумовского — и называлось жизнью. Волков разминает шею и хрустит костяшками пальцев, обёрнутыми в бинты — обычные вместо эластики. Он беден, и его деньги уходят на еду с привкусом то ли собачьего корма, то ли ссанины; он богат, и его золото спрятано в глазах цвета неба и рыжих волосах до плеч. Дракон дышит огнём и смотрит сверху вниз, в хищном оскале готовится место для оторванной головы. Коробка подвала заполнена запахом пота и потерянных детских мечт, разбившихся о реальность. Мужики свистят и кричат что-то между затяжками, и рыжему пятну волчьего счастья тут точно не место. Судья взмахом ладони объявляет начало боя. Боя за жизнь или смерть — да какая разница. Волков держит стойку, исподлобья глядит на Дракона. Тот ухмыляется и взмахивает рваными крыльями. Волков перехватывает удар и выворачивает ему руку, бьёт в челюсть. Драконья чешуя обжигает огнём, когда крепкий кулак встречается со скулой Олега; Дракон выворачивается, вертится, как змея, и ногой умудряется попасть по рёбрам — боль возвращает в пустую реальность. Волков ударяет снова, но промахивается, и следующим ударом ему почти выбивают зуб, просто повезло вовремя повернуть голову. Он отплёвывается кровью, кашляет и Дракона хватает за лапы, тянет на себя, чтобы коленом заехать в живот. Тот издаёт хриплый звук, валит Волкова на пол, успевая со всей силы двинуть ему в глаз. Запах дешёвых сигарет, таких горьких и крепких, что разъедает изнутри, заползает в лёгкие и глубже, встаёт комом в горле вместе с кровью. Олег хватает ртом воздух, перед глазами расплывается каменный потолок в царапинах и пятнах, подмигивает жёлтая лампочка, свисая на оголённых проводах. Олег ничего этого не видит — глаза застилают языки пламени. В огне пропадает ринг, исчезают одни смазанные лица и появляются другие; запах безысходности меняется на такой же, но с примесью клубники. — Вот, — булькает Серёжа откуда-то слева, стучит донышком бокала о барную стойку, на которой сам практически лежит, — семи… семибанкирщина, блять, семибоярщина ебучая. Гандоны. Я всегда говорил, что олигархам не место в политике, и наконец-то все это поняли, сука! А эти выперденыши вцепились во власть свою… Да пошли они! Волков вздрагивает вместе со всеми, кто рядом, и хлопает разбушевавшегося Разумовского по плечу мягко. — Пошли они, — кивает Олег, — а мы где? Серёжа икает и обращает на него замыленный взгляд. Волков тянет понимающее «о-о» и аккуратно выуживает бокал из тонких пальцев, помогая Серому встать с высокого стула и пропитываясь от него запахом сырых улиц. За ними хлопает дверь незнакомого бара, звеня колокольчиками. Прямо по курсу — вход в холодную волчью пещеру. — Ты зачем так наклюкался? — шепчет Олег, укладывая Разумовского на свой просевший матрас. Разумовский морщится и бормочет что-то невнятное. — А ты зачем снова проиграл? Волков секунду молчит, разглядывает плесневелый угол комнаты. — Случайно, — жмёт плечами, как провинившийся мальчишка. Серёжа приоткрывает один недовольный глаз. — В следующий раз, — ворчит, и в голосе прорезается что-то по-птичьи крикливое, — не проигрывай, волче… Комната замирает тишиной и отмирает сонным сопением. Волков гладит рыжевизну волос, прослеживая, как они текут по грязной простыни, очерчивает геометрию между веснушками. — Не проиграю, — ответ вылетает изо рта сам собой, без задней мысли. Олег ложится на пол, взглядом впивается в бледное худое лицо; комната исчезает в мягкой дрёме, Серёжа — последнее, что он видит. Глаза открывает от летающих по лицу прикосновений. Разумовский подбирается губами к губам, сжимает Волкова щёки и, выдохнув, целует, прижимаясь стеснительно, будто боится. Олег обхватывает его руками и притягивает ещё ближе в ответ; Олегу хочется влить Серёжу в себя, стать чем-то вроде одного целого, чтобы больше не терять. Неважно, где он был, неважно, почему исчез, главное — сейчас он рядом. Волков лезет руками в карманы чужих джинсов, под протестующие крики достаёт проводные наушники — самое дорогое. — Эй, это моё! — Разумовский выхватывает драгоценность и прижимает к груди, приподнимаясь на одном локте. — Аппарат для прослушивания музыки имеется, а для проигрывания — нет, — улыбается Олег во все тридцать два, глядя снизу вверх. Его от остального серого мира скрывает занавес рыжего пожара. — Ты для понтов их таскаешь. — Теряйся, — Серёжа встаёт, одновременно запихивая наушники обратно, переступает через Волкова и шагает на кухню — Олег и правда теряется от вида неприлично тонких ног, обтянутых джинсой. — Ничего нормального нет похавать? Он бесцеремонно открывает холодильник и полки одну за другой, роется в пыльных складах ненужных вещей и оборачивается на Олега, с улыбкой грустной трясущего головой. — Отстой, — Серёжа сжимает губы и подтягивает к себе засохший кусок хлеба, хрустящий на зубах, будто песок. — Я все деньги на клуб компьютерный спустил. Тоска. Волков подходит ближе и прижимается всем телом, обхватывает руками и вдыхает запах бесконечных пустых улиц, но натыкается на промозглое, сырое и шумное. Волны Невы разбиваются о каменные стены, на краю которых они вдвоём стоят, Серёжа — в своём фиолетовом свитере, Олег — в майке и спортивках на голое тело. — Кто же ты такой? — шепчет тихо, не открывая глаз, оставаясь на грани реальности, где они вместе. Несуществующее будущее — это образы из снов. Серёжа молчит, дышит городом и волчьей смертью; пальцами зарывается в смольные пряди, грязные и липкие, с застывшей кровью между волосками. Олег бы вечность так простоял, только бы рядом; только бы видеть его так близко, что искривляются пространство и время; только бы говорить с ним без страха понять, что его уже нет. Серёжа молчит. Разбиваются волны. Волков растворяется в желании быть рядом. — Студент-программист, — Разумовский говорит, шепчет, скрывая свой голос от чёрных глубин. Нева мечется в края своей ограды, как больной в постели. — Которому просто нужно, чтобы ты выиграл. Олег сжимает губы и закрывает глаза, вспоминает боль от ударов. Она казалась несравнимой сейчас с болью от потери Серёжи хотя бы на пару часов. — Тогда мы всегда будем вместе, — голос Разумовского впивается в Олега со всех сторон, укутывает, как в тёплое и колючее одеяло, обещаниями. Волков вдыхает и кивает. Разумовский шепчет и смеётся. — Я — биполярное, ты — ОКР. Олег приоткрывает глаза, смотрит на него и видит своё благословение и проклятье. В глазах напротив его смерть и жизнь, в губах — его дыхание. Волков в него впивается, теряя остатки здравого смысла. Холодный поцелуй возвращает из мёртвых, он пробивается языком в чужой мокрый и тёплый рот, обводит ряды острых зубов, разгрызает алые губы до капель крови; Серёжа хватается за него, как за последний шанс, ногти цепляются за кожу плеч. Вода врезается в стены и каплями по ним стекает, оставляя после себя тёмные мокрые пятна. Всё исчезает за стенами волчьей пещеры, Разумовский смотрит на него золотыми глазами и толкает на продавленный матрас. Волков повинуется, сглатывает комок в горле, когда смотрит на танцующую под холодным светом лампочки плоть, борется с желанием сожрать с костями. Серёжа перед ним такой невыносимо красивый, что одежда кажется чем-то отвратительно ненужным; она падает на пол глухим стуком, и Волков тянет его на себя. Тишина разрывается тяжёлым дыханием. Быть рядом — необходимость, быть как можно ближе — жизненно важно. Холодная бледная кожа с россыпью веснушек обжигает прикосновениями, и кажется, что ближе уже невозможно. Они превращаются в одно, становятся одной точкой в космических масштабах. Серые тучи глядят на них сквозь заляпанное стекло под потолком, небесное над земным смеётся. В кожу впиваются зубы, оставляют за собой красные следы, как кровь, капающая на снег; от трения пот скатывается вниз по телу, пятнами растворяется в ткани простыней. Грязные движения ладони по члену смешивают в одно сперму и чувства, он трётся бёдрами о чужие, мольбы войти, глубже, глубже, глубже; доводит до вскрика удовольствия, не останавливайся, любовь, желание и злоба собираются в головке, заполняют до предела вместе с семенем; гниль расползается по грудной клетке вместе с рыжими волосами. Трение бледно-белой кожи о чужие мускулы производит грязь. Тяжёлое дыхание разрывает барабанные перепонки вернувшейся тишиной; быстро, грязно, неправильно настолько, что переходит грань — всё правильное и неправильное стирается в одно, исчезает в пустоте и холодном ветре, когда Серёжа сползает с него, стаскивает себя с его члена и поднимается на трясущихся ногах. Олег остаётся лежать на продавленном матрасе, смотрит в потолок, вычерчивает глазами звезды. Вода в стакане одного цвета с сережиными волосами, он выпивает её до дна, прогоняет по сухому от криков удовольствия и боли горлу. Машет бёдрами вызывающе — сучка. Вгрызться бы зубами в белоснежную кожу, Волков не борется теперь с желанием, Волков хватает его за голень и тянет к себе, сокращает расстояние между их мясом. Жрёт его бесстыдно, рвёт тонкую кожу клыками. А Разумовский смеётся и пинается, отшатывается назад, как пьяный, опускается обратно, сходит к нему с небес и что-то бормочет, шурша вороньими крыльями. Олег хотел бы этот звук записать в свой мозг, чтобы прокручивать, нажимая на стрелочку, как на плеере, хотел бы в это мгновение застыть, как на фотографии «Кэнона». Хотел бы Серёжу носить под сердцем, чтобы он слышал все удары. Они лежат вдвоём на матрасе для одного, Волков спиной ощущает криво покрашенную стену, холодный камень теплее мёртвого тела; у Разумовского за спиной крылья. Разумовский целует его губы, как уродливых младенцев. Золото заката блестит в голубизне затянутого тучами неба. Олег хочет смотреть на Серёжу вечно, но сознание тянет в бездну, из лёгких в миг исчезает воздух. Олег закрывает веки. Олег закрывает веки, и смерть смотрит на него Серёжиными глазами; обнимает Серёжиными руками, становится тяжело дышать — он падает на пол, устланный потрепанными татами. Свежие, как роса, губы его целуют, и Волков просыпается. Дракон опаляет его огненным дыханием и бьёт в скулу. Ты должен выиграть в тринадцатый раз. Волков выплёвывает кровь и кидается на Дракона, металлический привкус во рту превращается в почти железные удары по чужой морде. Правая — в глаз, левая — в щёку, коленом — почти в солнышко. Тогда мы всегда будем вместе. Под костяшками хрустят кости. Волков больше ничего не слышит, только этот хруст и голос Серёжи, будто он где-то далеко, будто Олег под толщей воды. Дракон отшатывается и пытается ответить, но Волков ничего не слышит, не чувствует собственных конечностей — и не видит, куда прилетают его кулаки. Красными бутонами расцветают на чужой коже следы его ярости, Олег выстраивает из них мост к Золотой Осени. Дракон шипит и отбивается, высовывается раздвоенный язык; Волков лишь дерёт его когтями, разукрашивая пол ринга алыми красками, во рту мешаются клыки. Ему что-то кричат и за плечи оттаскивают прочь, пока Дракон плюётся кровью. Олег и забыл, что бил друга. Перед глазами встаёт тьма. Крики и собственное шумное дыхание пропадают, он падает в чёрную глубь. Тонет под толстой коркой льда, ногами чувствует дно. Всё замедляется вокруг. Глаза распахиваются, в ушах звенит, стрелки часов достигают конечной точки, трещит стекло — Волков сжал в руке стакан слишком сильно. Лера смотрит на него, хмурится и отодвигает подальше пустые бокалы. — Где… — хрипение Олега похоже больше на собачий лай. Лера беспокойно отшагивает назад. — Какой сегодня день? У Леры взгляд напряжённый и напуганный, хотя она видела толпы ненормальных пьянчуг, выпивающих до постоянной белочки. Волков тяжело вздыхает и трёт окровавленными пальцами круги под глазами. — Восемнадцатое, — Лера отводит взгляд и начинает заново протирать стаканы, делает их только грязнее. Тряпку не меняли давно, на неё уже точно кто-то блевал. — Март. Серёжа. Мы всегда будем вместе. Олег задыхается вновь. В лёгких — кровь и алкоголь, но никак не воздух. Воздух где-то там, там, где Серёжа; только рядом с ним можно дышать. Он — кислород, а Волков почему-то всю жизнь выбирал сигареты. — Сколько раз я выигрывал? — голос трясётся, как травинка на ветру. Пальцы мелко подрагивают, капает кровь на барную стойку. Лера смотрит сначала на них, потом на Олега, хмурит брови и сжимает губы. — Тринадцать. Ответ кажется ударом под дых. Волков не дышит и не видит, в пространстве теряется мгновенно, будто и не был здесь, будто всю жизнь не должен был быть тут. Жизнь сама исчезает, его мажет по временной линии, как на хлеб масло с солью. Тринадцать. Они всегда будут вместе. Олег бежит по улицам, чувствуя всё и ничего одновременно. Земля из-под ног исчезает, подошвы стучат по ней в торопливом такте бегущего по грани, он пропадает в переулках и появляется вновь во дворах, на память расчерчивая карту города дорогами; отвоёвывает свою преданность у инстинкта самосохранения, она указывает ему путь. Серёжа где-то там, он наверняка ждёт, он наверняка существует. Волков пытается в этом не сомневаться, но страх кусает его за предплечья и тянет обратно, в спокойное дно, в холодную пещеру; живому волчьему телу нечего больше делать в обители смерти. Лишь бы Разумовский был где-то, лишь бы помнил обо всём так, будто это не было салонным приколом. Олег долбит по кнопке дверного звонка, ногтями царапает зелёную дверь с отслаивающейся краской. Скулит по-собачьи и жмётся лбом к металлу, тяжело дыша; ему никто не отвечает. Кислорода без Серёжи страшно не хватает. По ту сторону шоркают чьи-то шаги. Дверь скрипит, Волков сгребает Разумовского в объятия. Он тёплый. Тёплый, живой, настоящий настолько, что трудно поверить. Олег растворяется в рыжих волосах и голубых глазах, цепляется за фиолетовый свитер сильными пальцами, сжимает его в своих руках так, что Серёжа шипит и бьёт ладонями по его плечам. Отпускать не хочется. — Я боялся, — шепчет Олег, вдыхая. Разумовский пахнёт костром и вечерней улицей, пахнет жизнью. — Боялся, что тебя нет. Зубы болят от того, как он их сжимает. В горле ком, Волков задыхается — воздуха теперь много. Он словно впервые по-настоящему дышит. — Ты жив, — голос Разумовского звучит со всех сторон сразу. Мягкий и резкий, Олег в нём утопает и не хочет никогда всплывать. — Наконец-то. Олег сжимает его скулы своими ладонями, смотрит в голубые глаза так пристально и долго, что, кажется, кроме этих голубых глаз ничего больше и не остаётся в его мире. Он так им поглощён. Волков его целует, протяжно и глубоко. Заправляет длинные волосы за уши, путается в них пальцами и целует, целует, целует, будто это первый и последний раз одновременно. Искусанные обветренные губы горят теплом и жизнью, и Олег не может насытиться; Серёжу хочется в себя вплавить. — Пойдём, — Волков, улыбаясь, рассматривает любимые веснушки, как звёзды на небе. — Есть время на прогулку? Разумовский смущается и хватает Олега за запястья, удерживая его ладони на своих щеках. — Конечно, — тихо отвечает он, губы дрожат в ответной улыбке. — Теперь у нас на всё есть время. Они идут по улицам, будто делают это впервые. Держат руки в карманах и изредка цепляются мизинцами, Серёжа смущённо отводит взгляд каждый раз. Олег смотрит на него каждую возможную секунду, каждую деталь запоминает, от оттенка волос до линий жизни на ладонях — правой и левой. Набережная встречает их, как давних друзей, бьётся о края ограды почти радостно, вторит их эмоциям. Разумовский падает на каменные ступени, опускает голову, скрывая лицо за рыжим водопадом прядей. Волков садится рядом и смотрит на успокаивающиеся волны Невы, глубоко вдыхая свою новую жизнь. — Серёж? — спрашивает он почти смешливо, убирая с Серёжиного лица волосы. Его голубые глаза мерцают золотистым, сжимаются губы. — Че серый такой? Есть хочешь? Я с последнего раза заработал децл, в этот раз хоть накормлю чем-нибудь, а то ты ж худой, палочка просто. — Я тоже с твоего последнего раза заработал, — довольно ухмыляется Разумовский. — Грузанул ты меня, конечно, но я нормально получил. Отпад, так-то. Пятихатка. Олег удивлённо поднимает брови, не отнимая ладони от Серёжиных волос. — А ты думал, я просто так тебя вытаскивал? — парень смеётся и откидывается назад, ложась на пол. — Последние бабки поставил, а ты откинулся. Разве так можно? Хорошо ещё, что застрял в лимбе, иначе плакал б мой капитал. Олег хмурится, думает недолго и ложится рядом. Смеётся вдруг тоже. — Ты, значит, ради бабла всё это делал? — повернувшись к Разумовскому лицом, чтобы его видеть, спрашивает. Разумовский смотрит на него в ответ. — Да нет, — хмыкает Серёжа. — Я как будто знал тебя уже с детства и был готов ко всему. Понимаешь? Олег смотрит на него долго и молча. Хочется грязно флиртовать, хочется рассматривать, пока не выпадут глаза. Сквозь бледную кожу пробиваются тёмные точки веснушек — холодное питерское солнце. Олег кивает. — Да. Понимаю.