Два длинных - три коротких

В этот раз лес был темным и спутанным, как сознание при высокой температуре: голые черные ветви затягивали освещенное полной луной небо, как паутина. Ноги до колена уходили в по-весеннему тяжелый, мокрый снег и выдергивать их оттуда с каждым разом становилось все сложнее. Ботинки набрались противной сырости и отяжелели, с тонких нижних ветвей за шиворот постоянно скатывались ледяные капли и вскоре и футболка, и легкая куртка стали мокрыми.  Пахло талым снегом, оледенелой корой — чем угодно, кроме дыма, ассоциирующегося с близостью человеческого жилья. Воздух будто застыл — ни дуновения. И тишина, которой не могло быть в лесу. Из звуков — только влажное проседание снега под ботинками. При полной неясности, куда идти дальше. Кричать было бесполезно — это он понял по прошлому опыту. Хоть оборись — никто тебя не услышит. Но Дом где-то здесь, неподалеку. Нужно просто его найти.  Видимо, настроение у хозяина этих мест сегодня было так себе — пришлось блуждать во влажной холодной тишине не меньше часа, успев промокнуть до нитки и промерзнуть до костного мозга, когда лес стал редеть, потом показалась просека и наконец на небольшой кочке посреди поляны стало возможным различить темные стены домика, сложенного из бревен. Свет не горел. Синие густые сумерки, в которых он попал сюда, давно превратились в темную стылую ночь, расцветшую стеклянными звездами. Луна ушла левее и ниже, темная проталина едва заметной тропки показалась вдруг удивительно привлекательной для отдыха, но он знал, что стоит остановиться, и он уже не сдвинется с места до самого утра. Малоприятная перспектива, а поэтому, поскальзываясь на тонком слое воды, покрывающей утрамбованный, как стекло, снег на тропке, он пошел к домику.  Дверь оказалась низкой и широкой, словно хозяином тут был невысокий плечистый гном, что, конечно же, было полной чушью.  Замерзшие пальцы сжались в кулак далеко не с первого раза, но он подошел к двери и постучал: Тук. Тук. Тук-тук-тук. Условный сигнал, код, единственное, что тут действовало. То немногое, что осталось прежним.  В доме было тихо. Слышно было, как с низкой крыши капает вода. Наконец дверь скрипнула, открываясь, изнутри пахнуло теплом, запахом густой похлебки с мясом, травами и ни с чем не сравнимым запахом дома, родства, сопричастности, которую ни с чем и никогда он бы не смог перепутать, даже если бы сильно хотел. Но он не хотел. И именно поэтому час бродил по темному весеннему лесу — чтобы продолжить быть частью этого мира. Не мог смириться с тем, что это все, что ему теперь доступно.  — Что надо? — спросили из-за двери.  — Это я. Пусти меня, замерз, как... Слова такого нет, во всяком случае, приличного.  Чиркнули спички, дверь открылась чуть шире и наконец старая керосиновая лампа осветила заросшее темной спутанной бородой лицо. В темных глазах, обрамленных длинными ресницами, не было ни капли узнавания.  Брок окинул взглядом его прилипшую к телу одежду, хлюпающие, полные воды ботинки и со вздохом отстранился.  — Проходи. В душе не ебу, как ты тут оказался, да еще в таком виде, но снаружи до утра ты точно не доживешь. Не тащи грязь внутрь. Разувайся и проходи, я подкину дров. Жрать еще хочешь наверняка?  — Хочу.  — Кто б сомневался, — проворчал Брок уже из небольшой комнаты. — Как охотиться — так никого нет, а как жрать...  Привычное ворчание мгновенно добавило сто очков к болтавшемуся у нуля настроениею. Ботинки никак не хотели сниматься, и пришлось сесть на низкую грубо сколоченную лавку, чтобы получше расшнуровать и наконец избавиться от их мокрой тяжести. Куртку он стянул тоже, а вот носки, подумав, оставил, хотя их можно было выжимать.  — Нда, — произнес Брок, оглядев его с головы до ног. — Далековато ты забрел.  — Меня зовут Стив, — представился он, хотя знал, что может назвать любое имя — для Брока здесь оно не имело ни малейшего значения. Тот вот уже отвернулся, сосредоточив все свое внимание на котелке с похлебкой. — Мне без раз... — Брок обернулся от жарко заполыхавшего очага как раз в тот, момент, когда Стив стянул футболку. Это был запрещенный прием, и он знал об этом. Но во-первых, холодно, а во-вторых он тоже умел играть грязно — не зря же вырос в довоенном Бруклине, мир его праху.  Брок смотрел на него странно, будто ожидал, что незваный ночной гость постесняется снять мокрую одежду и останется мерзнуть — то ли из скромности, то ли из стеснения.  Ни того, ни  другого у Стива не водилось, а потому он стянул носки и джинсы, милосердно (не к себе) оставив белье и вытянул руки к ярко разгоревшемуся огню, прикрыв глаза от удовольствия. Он смог. Снова.  — Как ты тут оказался? — спросил наконец Брок, не перестав, впрочем, его разглядывать. — На вот, — он стянул с кровати меховое одеяло и протянул его Стиву. — Но лучше виски внутрь.  — Не откажусь, — хмыкнул Стив. Пока все шло очень неплохо.  — Я бы и сам не отказался, если бы он был, — откликнулся Брок и, открыв небольшую дверь, которую Стив заметил только сейчас, исчез за ней. Одеяло оказалось очень теплым, от него пахло Броком. В котелке над огнем грелась похлебка, начинало клонить в сон, но спать было категорически нельзя — стоит заснуть, и проснется он один. В обставленной по последнему слову техники квартире на самой верхотуре стеклянной башни на Манхэттене.  А он ничего не хотел сейчас больше, чем быть здесь, в крошечном домике посреди спутанного леса.  — Сам делал, — заявил вернувшийся Брок. — Хороших оборотов семьдесят, на ягодах. — Он откупорил бутылку из темного стекла и налил ее пряно пахнущее содержимое в небольшую металлическую рюмку. — Согреешься влет.  Стив выпил махом, на мгновение задохнулся, не в состоянии выдохнуть, а потом, кашлянув, рассмеялся. — Забористая, — просипел он, чувствуя, как жар из обожженных этим огнем пищевода и желудка растекается по телу, как медленный яд. — Спасибо.  Брок рассматривал его как какую-то диковинную зверушку, будто не верил, что подопытный выживет, а он не только выжил, а еще смеется и благодарит.  — На здоровье, — отмерев, Брок помешал похлебку в котелке. — Так как ты тут оказался? Умение не забывать ничего и никогда — в этом был весь Брок.  — Я не знаю, — честно ответил Стив. — Очнулся по колено в снегу.  Брок взглянул на него через плечо из-под спутанной челки.  — Не хочешь — не говори. Но это дофига странно, согласись?  — Я безоружен. На мне даже одежды нет, — справедливо заметил Стив, и на крошечное мгновение сердце у него забилось быстрее — бровь Брока дернулась вверх, как будто факт, что на Стиве нет одежды, все еще имел для него решающее значение.  — Важное уточнение, — Брок переложил похлебку в глубокую деревянную миску, сгреб какие-то мешочки, травы, пачки патронов на самый край стола. — Садись тут, к огню ближе. Поищу тебе одежду. вымоешься завтра, вода остыла уже, — он порылся в каком-то ящике в углу и достал оттуда стопку явно чистой, но странной одежды —  длинная рубашка из тонкой мягкой ткани и такие же штаны на завязках. Венчали стопку вязаные носки огромного размера из небеленой шерсти.  Сам он был одет точно так же, но отчего-то Стив заметил это только сейчас.  — Спасибо, — ответил он, пробуя похлебку, и застонал от удовольствия — вкус был просто потрясающим. — Боже, ты гений. Нереально вкусно.  Брок отложил одежду на край постели и сел рядом на второй табурет. Комната была небольшой и они оказались вдруг очень близко.  — Кто ты? — спросил Брок, прищурившись. — У меня странное чувство. Такое, знаешь, беспокойство, которое я пока не могу объяснить.  — Я Стив. Так что за чувство, Брок?  Стив понял, что совершил ошибку, но было поздно — двустволка уже упиралась ему в лоб.  — Повторю еще раз, так как я парень не гордый. Кто. Ты. К черту, Такой? Стив аккуратно отложил ложку и примирительно поднял руки, демонстрируя пустые ладони, отчего одеяло соскользнуло с плеч на талию. Брок на мгновение застыл, разглядывая его торс, но ружье не убрал.  — Я Стив.  — Это я слышал. Но что-то не припоминаю, чтобы называл свое имя.  Стив поднырнул под стволы и прижал Брока к себе, уже зная, что миссия провалена, но желая урвать хоть что-то, последние крохи его тепла и их потерянной близости. Провел ладонями по его бокам, задирая рубашку, касаясь горячей кожи, дыша им.  — Я Стив, запомни меня, хорошо? Помни меня, Брок. Помни, что я есть.  Он еще успел поцеловать его в раскрытый от удивления рот и в самый последний момент уловить на самом дне знакомых темных глаз золотую искру узнавания.  *** За окном был дождь. Вода бежала сплошным потоком по панорамному стеклу, грохотало едва слышно — звукоизоляция была отличной. Стив повернулся на бок и снова закрыл глаза. Ладони еще помнили тепло Брока и от этого было отчего-то больнее, чем обычно.  *** Стив осмотрелся. Вокруг была совсем другая ночь — бархатная, южная, наполненная ароматами цветов и пением сверчков. Теплый ласковый ветер принес шум далекого прибоя, и Стив на мгновение прикрыл глаза — именно таким он знал Брока. Вернее, именно с этой его стороной он был знаком лучше всего.  Стив сделал несколько шагов и вышел из-под низко склонивших ветви незнакомых деревьев. Прямо перед ним был обрыв. Белая скала, на которой он оказался, была розовой от закатных лучей, а внизу, вдалеке, сразу за зеленой лавиной растительности, было видно море.  Дом в этот раз был двухэтажным, крепким, сложенным из белого средиземноморского камня. Низкая ограда из аккуратно подстриженных кустов, цветущих крупными розовыми цветами, тянулась от скалы, к которой дом примыкал вплотную, до самой пропасти. Подъездная дорожка, очень узкая, упиралась в зазор между кустами и на ней был припаркован небольшой автомобиль, вполне современный, со сдвижной крышей. Стив пошел к крыльцу, выполненному в виде террасы, небольшой, но очень уютно увитой виноградом. Дверь оказалась вполне обычной — деревянной, выкрашенной голубой краской, слегка выцветшей на солнце.  Два длинных, три коротких. Сколько раз он уже стучал таким образом? Сколько болезненных шишек набил, пока вспомнил этот код, отчего-то работавший в каждой из реальностей? Сколько раз обещал себе, что этот раз — последний? Пока не вспомнил. Стив сидит над бумагами, время давно перевалило заполночь. Ему позарез надо закончить, но глаза будто сами закрываются, и он по три раза перечитывает одну и ту же строчку. Диван, очень узкий и жесткий, становится все привлекательнее. Два длинных, три коротких стука, и Стив вдруг улыбается. нажимает на кнопку разблокировки двери.  — Опять сидишь? — Брок, нагруженный коробками с пиццей входит в кабинет. — Там все одно и то же, — он кивает на стопку отчетов. — Ну, у моих точно.  — Но у меня не только твои, — возражает Стив, но как-то неохотно. — Спасибо.  — Двенадцать групп, — оценивает высоту завалов Брок. — И сколько осталось?  — Две. Тета и Дельта.  — Лузеры, — фыркает Брок. — Давай, дозаправка в воздухе. Хотя лучше бы в стационарном слоте основного пункта базирования.  — Мечты-мечты, — Стив сладко потягивается и сдвигает бумаги на край стола.  Он любит Брока, и это первый раз, когда он решается признаться в этом хотя бы себе.  Два длинных, три коротких. Дерево нагрелось за длинный день, приятно греет прижатую к нему ладонь, и Стив решил расценить это, как добрый знак. Суеверный, как все ирландцы. Да, есть такое, хотя наверное он никому в этом не признается. А Брок, вот, знал и так.  — Кого принесло? — раздался из-за двери знакомый голос. — Диего, если это ты, то иди нахер, я тебе все уже... — дверь открылась, и полуголый Брок, вытирающий волосы полотенцем, замолчал на полуслове. — Добрый вечер?  — Однозначно добрый, — улыбнулся Стив. Рядом с Броком ему всегда хотелось улыбаться. — Я Стив и я, кажется, заблудился.  Брок окинул его оценивающим взглядом. Стив примерно представлял, как выглядит — в сланцах, шортах и расстегнутой цветастой рубашке.  — Как ты сюда в этом дошел? — резонно спросил Брок, но подвинулся, приглашая войти. — Тут до ближайшего поселения десять миль по горам.  — Как-то так вышло.  — Даже и не знаю, как такого красавца могли выкинуть из машины на полпути. Характер говно?  — Есть такое, — не стал отрицать очевидное Стив.  — Гордый, небось?  — И упрямый.  — Ах, мама миа, просто комбо, да?  — Ага.  — С такими сиськами я бы тоже выебывался. Вина?  — С удовольствием.  С Броком каждое такое знакомство было особенным. Ни разу не повторилось. Стиву иногда казалось, что это не один и тот же Брок, а будто его двойники из параллельных миров, но он обрывал эту мысль — не время сомневаться в том, что делаешь. Особенно если у тебя нет ничего, кроме этих коротких встреч и пароля-пропуска на них.  Брок пошел куда-то вглубь дома, бесшумно ступая босыми ногами, в раскрытые настежь окна задувал теплый ветер, пахло едой и цитрусовыми, цветами, кипарисами, летом.  Тем самым, сицилийским, которого у них так и не случилось.  Стиву вдруг страстно захотелось остаться здесь, в этом крошечном домике на краю нигде, на этом островке посреди тумана множества галактик. Он бы спокойно обменял весь большой и отвратительно реальный мир на уголок этого выдуманного рая. Только бы Брок вот так разливал по бокалам розовый мускат и заглядывал в духовку через стекло, чтобы понаблюдать за тем, как пузырится сыр на почти готовой лазанье.  — Тебе придется переночевать, — сказал тем временем Брок. — Отсюда ничем не выбраться, кроме машины, а на сегодня это уже третий бокал вина, и я не самоубийца ехать во тьме над пропастью, приняв на грудь больше разрешенного. Даже ради такого красавчика, как ты.  — Ты за три минуты сделал уже три намека, — заметил Стив.  — Я не намекаю, я констатирую факт. За подарки небес, — произнес Брок и протянул Стиву бокал.  — За подарки небес, — повторил Стив и пригубил вино. Кажется, он в жизни не пил ничего вкуснее, но с Броком у него довольно часто возникало ощущение, что еще никогда с ним ничего лучше не случалось.  Это было феноменом его любовника — выжимать из жизни максимум. Брок смеялся. Очень легко и естественно, не просто кривил губы, как в их последние месяцы вместе, а по-настоящему, так, что теплело в груди. И Стив улыбался тоже. С таким Броком он чувствовал себя если не интересным и остроумным, то хотя бы забавным, приятным в общении и в какой-то мере привлекательным.  Ладно, окей. Он знал, как выглядит, но проблема была наверное в том, что он так и не привык до конца к тому, что вот этот великан в зеркале — это он и есть.  Иногда ему снились сны, и вот в них он всегда был маленьким, щуплым и жалким. Как будто это тело, подаренное ему в результате эксперимента — аватар, управляемый андроид или еще что-то такое же красивое и ненастоящее, а сам он сидит внутри и нажимает нужные кнопки.  Он даже иногда боялся разоблачения, как в детстве, когда сошел в незнакомой компании за умного, хотя на самом деле пишешь “Миссисипи” с тремя ошибками и с маленькой буквы.  Этого он поначалу боялся и с Броком, но тот вдруг оказался совсем не таким, каким Стив его увидел впервые, а чутким к чужим эмоциям, очень нежным и бережным.  Хотя Брок и бережность — никто бы не поверил все равно, если бы Стив потрудился хоть с кем-нибудь этим поделиться.  И вот сейчас перед ним была будто квинтэссенция всего того, что он так любил в Броке: мягкий юмор, смешливость, доброта, распространявшаяся, впрочем, только на “членов клуба”, внимательность к деталям, щедрость, в том числе и душевная. Стив очень любил такого Брока, эту его сторону, долго и упорно предпочитая не замечать то, что пряталось в ее тени, то, что видели другие и о чем постоянно твердила Наташа. О жесткости, переходящей в жестокость, о нетерпимости к слабостям, в том числе и своим, о способности на страшные вещи с теми, кого он не признавал своими.  И это тоже было правдой о Броке, неудобной, как чемодан без ручки, но ценой.  — О чем ты думаешь? — спросил вдруг Брок, будто они встретились после долгой разлуки, а не полчаса назад. Он так спрашивал всегда, в той, прошлой, навсегда для них закончившейся жизни. — О том, что жизнь — странная, но порой интересная штука. В определенной мере — набор случайностей, на который невозможно повлиять, потому что понятия не имеешь, какой именно взмах крыльев бабочки вызовет ураган.  Брок смотрел на него, прищурившись, серьезный, несмотря на легкую улыбку.  — Жизнь — симуляция, — вдруг ответил он. — И по сути, не дает в результате ничего, кроме опыта. И вот чем он травматичнее, тем… большим смыслом она наполнена. Если, конечно, уроки извлечены и закреплены на практике неповторением ошибок.   Стив уставился на него, будто видел впервые. Никогда, ни в одной из реальностей Брок не говорил ничего подобного, ничего настолько созвучного с мыслями самого Стива.  А что если, — пришла вдруг в голову паническая мысль, — что если это все не только не настоящее — потому что в этом-то Стив не сомневался — но и происходит внутри его собственной головы. И это не Брок, а… — Смысл симуляции не в том, чтобы играть с самим собой, — внимательно наблюдая за Стивом, ответил Брок. — А в том, чтобы другие вносили в нее фактор неожиданности. Ну ее, эту муть, — встряхнувшись, совсем другим тоном продолжил Брок. — Выпьем. Ты красивый, знаешь?  — Мне говорили, — улыбнулся Стив, но странное чувство, что он наконец вышел из замкнутого круга одного и того же сценария, не проходило. — Про себя, я думаю, ты тоже в курсе.  — Оу, оу, — Брок отпил вина, но не перестал при этом смотреть Стиву в глаза. — Ты считаешь меня роковым сексуальным красавчиком на миллион?  Стив рассмеялся, невольно чувствуя, что краснеет, хотя давно разучился это делать. Брок и его самооценка, пробивающая потолок.   — Да, считаю, — ответил он, в который раз жалея, что ничего из сказанного в этом тумане не будет запомнено. Во всяком случае, ничего из этого не запомнит Брок. — Хотя я подобрал бы более обтекаемые выражения.  — Так чего мы ждем?  — Лазанью?  Брок приоткрыл рот, будто хотел что-то сказать, и снова рассмеялся.  — Само собой. Но все-таки я начинаю верить, что Судьба не окончательно махнула на меня рукой, если в этой глуши все-таки появился ты, Стив. Это лучшее, что случилось за последние лет десять, клянусь.  У Стива бешено забилось сердце, но давать волю эмоциям было нельзя — один неверный шаг, и он проснется. А ему слишком хорошо сейчас, чтобы так рисковать.  Слишком, почти преступно хорошо с Броком.  Брок накрыл на террасе, освещенной сотнями светящихся точек. Какая-то новомодная то ли гирлянда, то ли еще что, оплетала перила и поднималась по столбам вверх, к навесу, намертво переплетаясь там с плющом и виноградом. Стиву казалось он все еще в весеннем лесу, и вот-вот станет холодно, но с моря тянуло влагой, воздух был чистым, редкие бабочки, бестолково облетев стол, снова исчезали в темной зелени раскинувшегося вокруг дикого рая, и хотелось остановить время, чтобы никогда не пришлось уходить.  — Это странно, — сказал вдруг Брок после долгого молчания. Так уже было, но Стиву было слишком хорошо сейчас, чтобы беспокоиться. С самого начала он решил, что будет пытаться снова и снова. Столько раз, сколько понадобится. Одним больше — одним меньше, какая уже, к черту, разница?  — Что именно? — Это все, — Брок обвел бокалом, который держал в руке, окружающую их прекрасную действительность. — Будто так уже было. Не конкретно это и не здесь, а… Ощущение. Будто дежавю. Будто я… Слушай, ты не спеши перемахивать через перила и бежать в ночи волосы назад, окей?  — И не собирался.  Стив подвинул плетеное кресло вплотную к Броку и посмотрел в глаза. Те были полны отражений светящихся точек, будто звезд в глубокой воде. Как же он любил его сейчас. Как же устал от того, что нужно делать вид, что они знакомы не больше часа. И нельзя даже обнять, чтобы ничего не испортить.  — Я будто любил когда-то. Очень давно. Глупо и страстно, так, что голова отключалась. Но не помню кого и когда. Не помнил, пока не увидел, как ты пьешь вино моих виноградников. Обхватываешь губами тонкое стекло. И вино розовое, как твои губы. И будто вот это все, — он указал куда-то в темноту, — для тебя. Хотя до сегодняшнего дня я понятия не имел о твоем существовании. И ни разу в жизни не ощущал ничего подобного, в этом я уверен.  Стив смотрел на него и не мог ничего сказать. Он знал, что не может говорить о прошлом, только о настоящем.  — Что если это для меня? — спросил Стив, и когда Брок повернул голову, уже скривив губы, чтобы отшутиться, поцеловал его.  Господи, как давно он не целовал Брока. А вот такого, без Дамоклова меча над шеей — и вовсе никогда. И Брок ответил — страстно, жадно, знакомо.  Заскрежетали ножки отодвигаемого стола, кажется, упал и разбился бокал, а Стив вцепился в Брока, наверняка не рассчитывая силу, ничего не соображая, ни о чем не помня, кроме того, как это сладко — ощущать его живой отклик.  — Я же правильно понял? — со стоном спросил Брок, подставляя шею под поцелуи.  — Правильно. Чтобы ты ни понял, все правильно, — ответил Стив. Перед глазами расплывалось то ли от слез, то ли от возбуждения, он перестал отдавать себе отчет в том, что делает, остатками ускользающего сознания пытаясь лишь не сказать ничего личного.  Он тонул в знакомой теплой терпкости запаха Брока, ощущал ладонями его жар, гладкость его кожи. Помнил, как в той, далекой теперь жизни, отчего-то всегда стеснялся своей жадности, слишком яркой реакции на любовника, боялся задушить, показаться смешным, глупым, навязчивым, ненужным. Он настолько хорошо контролировал себя, что наверное еще и поэтому Брок не… — Детка, — простонал Брок. — Боже, детка.  И Стив почувствовал, что по щекам текут слезы. Только Брок называл его так. И только в самые интимные, самые сладкие их моменты. Как давно это было.  — Пойдем. Пойдем со мной.  Брок повел его за руку куда-то вглубь темного дома, по поскрипывающей деревянной лестнице на второй этаж, и наконец они оказались в большой спальне. Огромная луна, вечная спутница подобных странствий, светила в окна, как прожектор. Брок лихорадочно, будто боясь, что его случайная добыча ускользнет, гладил Стива по плечам и животу, жарко выдыхая в шею. А Стиву хотелось стиснуть его до хруста и забрать с собой. Куда угодно, хоть в посмертие, лишь бы больше никогда его не отпускать.  Когда Брок опустился на колени, потерся лицом о живот, Стиву на мгновение показалось, что он закричит. Вслух. Разожмет окаменевшие челюсти и завоет, как животное. И начав, уже не сможет остановиться.  Брок всегда был страстным, с самого начала, и наверное еще поэтому Стив, привыкший держать все в себе и контролировать эмоции, чувствовал себя на его фоне каким-то жалко-неповоротливым немым неумехой. Но Брок упорно, терпеливо раскрывал его, очищал, как фрукт от кожуры, и вот тогда, когда Стив наконец отпустил себя, случилось то, что случилось.  Брока не стало, но джина в бутылку загнать не получилось. Да Стив и не хотел обратно туда, в привычную тесноту бронированного стекла, он так не мог, особенно теперь, зная, что бывает иначе.  Брок ласкал его так знакомо и жадно, что внутри все наливалось нестерпимым жаром, жаждой, желаниями, давно забытыми в его собственном мире, в котором не было Брока.   — Позволь мне, — просил Брок, и Стив позволял, как делал это всегда, стоило им остаться вдвоем. — Боже, я как будто знаю, как тебе нравится. Откуда? Откуда я это знаю, Стив? Что ты вот так прикроешь глаза, закусив губу, а потом взглянешь жарко из-под ресниц? Откуда я знаю, что у тебя краснеют скулы и расцветают яркие пятна на шее? Что губы становятся будто больше и сочнее, и то, как сладко терзать их, прикусывая нижнюю? Откуда я знаю, что у тебя шрам вот здесь, — он, оттянув вниз шорты, провел языком по шву в самом низу живота — когда-то очень давно Стиву вырезали грыжу. Еще до сыворотки, до идеального здоровья и абсолютной невозможности надорваться. — Так бывает, — ответил Стив, удивляясь тому, как хрипло звучит его голос. — Очень редко, правда. Но бывает.  Брок стянул с него шорты полностью и посмотрел снизу вверх. Стиву на крошечное мгновение показалось, что у них все по-прежнему, что Брок сейчас улыбнется половиной рта и глядя в глаза проведет губами по члену, и будет смотреть, пока Стив не сдастся первым, не отведет взгляд, теряясь в удовольствии.  И он действительно смотрел, пока насаживался ртом до самого основания, но потом прикрыл глаза, будто не в силах смотреть на Стива. А потом толкнул к постели, вывернулся из футболки и со стоном вобрал член снова, облизал сверху донизу.  — Я мог бы спросить, как ты хочешь, — сказал он, вытянувшись рядом и обводя мышцы на животе Стива. Было немного щекотно, Броку всегда нравилось так делать, а некоторые вещи, видимо, не менялись. И в списке был не только условный стук, узнаваемый в любом из миров.  Слава Богу, не только он.  — Спроси, — улыбнулся Стив и накрутил на пальцы его челку. Тут он, видимо не выпрямлял волосы, и они, высохнув естественным путем, неожиданно превратились в мягкие пушистые кудри.   — Но мне кажется, что я знаю, — ответил Брок и погладил его губы. — Ты хочешь, чтобы я вылизал тебя с головы до ног, пока ты не начнешь стонать, громко и требовательно. Пока не выберешься из своего экзоскелета, не расслабишься. Пока не станешь податливо-нежным и будто в два раза меньше и беззащитнее. И тогда можно будет взять тебя. Протиснуться медленно, обливаясь потом и уложив твои длинные ноги себе на предплечья. И ты будешь выгибаться подо мной, такой нежно-розовый, сладкий, будто специально для меня созданный. Идеально мне подходящий. Я прав? Они никогда не говорили о том, как Стив выглядит, когда они вместе, каким видит его Брок.  — Звучит как план, — ответил Стив, понимая что в этот раз все отчего-то совсем иначе. Но так как никто все равно до конца не знал, как это работает, то и выбора у него особого не было.  — Звучит как то, что я точно тебя знаю. Что мы любовники и я… Не просто помешан на тебе. Нет такого слова, которое бы в точности описало мою степень повернутости на тебе. И потому я все-таки спрошу: как ты здесь оказался, Стив?  — Я шел и увидел твой дом.  — Если не ел три дня — то просто поешь, надо себя заставлять, — хмыкнул Брок. — Это все?  — Но больше ничего и не было.  — И ты видишь меня впервые? — Здесь — да.  — То есть…  Они ступили на зыбкую почву, рискуя в любой момент уйти с головой в зыбучий песок.  — То есть я чувствую то же самое. Что ты хочешь… заняться любовью. Что ты можешь вылизывать меня часами, пока я не утрачу способность даже кричать, а потом войдешь в меня со стоном, от которого у меня внутри все расплавится, и я почти умру под тобой. И каждый твой стон будет отдаваться под кожей колючим жаром. И я буду вдыхать твой запах и желать одного — умереть с тобой в один день.  — Не сбылось? — неожиданно серьезно спросил Брок.  — Видимо, нет.  — Почему я не помню тебя? Знаю, угадываю, как услышанную в детстве мелодию, но не помню по-настоящему?  — У меня нет ответа на этот вопрос.  — Как меня зовут? Стив больше не собирался попадаться на эту удочку.  — Ты не представился, — с улыбкой ответил он и потянул Брока на себя, жадно дыша им и их близостью.  — Но ты знаешь, да?  — Да.  — Кто ты?  — Я не скажу ничего сверх того, что уже сказал.  Они проходили это много раз. Карта этого минного поля стоила Стиву полусотни бессонных ночей и километра нервов. Трех безуспешных попыток напиться и двух нарушенных обещаний, данных самому себе. Он не собирался повторять ошибок. Он собирался продвинуться дальше. Он должен.  — Больше всего на свете я хочу сейчас ни о чем не спрашивать, а просто продолжить то, что начал с охуенным красавчиком, которого чудом занесло в мой медвежий угол, — подумав, сказал Брок. — Но я отчего-то не могу. Словно… мы не на равных. Словно я пешка в какой-то непонятной игре. А я терпеть не…  Вот оно. Очень, очень близко. Стиву показалось, что весь он — оголенный нерв, будто босиком балансирует на лезвии ножа, не в силах ухватиться ни за что, кроме воздуха. И тот не держит. И он загребает его пустыми ладонями, а сердце бешено колотится в груди, словно он уже сорвался и падает, падает в ту же бездну, в горящий Потомак. Снова и снова.  — Ч-ш-ш, — Стив прижал палец к его губам. — Я всегда, слышишь, всегда буду на твоей стороне. Чтобы не случилось. Даже если ты…  — И я. Я тоже всегда буду на твоей сторо…  *** За панорамным окном вставало солнце. Стив лежал, укрытый тонкой простыней, казалось, в той же позе, в которой заснул. Тело затекло и стало тяжелым, а потому он с трудом пошевелился и сел. Впервые за долгое время он был в приподнятом настроении и первой мыслью было, что в этот раз он был близок, как никогда. *** Жара была липкой, тяжелой, и воздух на мгновение показался настолько густым, что не вдохнуть. Стив пытался уловить хоть малейшую прохладную струю, но у него ничего не выходило. Солнце уже село, но небо на западе полыхало так, как бывает только в Африке. Стив мгновение постоял, зарывая босые ступни глубже в красноватую пыль, толстым слоем лежавшую на дороге, и осмотрелся. В отдалении в тени единственного на всю округу раскидистого дерева стояла хижина. Обычная африканская глинобитная крытая многими слоями соломы хижина, кое-где на стенах сохранились следы побелки и узоров. Дорога была пуста, не было видно даже тощих собак — вечных спутников обжитых, но самых диких мест. Там, где жили люди, рано или поздно образовывались помойки, а они в свою очередь привлекали живность.  Но тут было тихо, как в раю до появления Адама.  Стив подошел к хижине и отстучал привычный код. Два длинных три коротких, а тишина все длилась и длилась. Стив начал беспокоиться — неужели правила поменялись? Неужели в прошлый раз все настолько… За дверью послышались шаги: тяжелые, медленные и неровные. Будто тот, кто шаркал сейчас к двери, был либо очень стар, либо… — Чего надо?  Это был не английский, а наверняка какое-нибудь распространенное африканское наречие, но Стив его понял будто на автомате, а потом и вовсе забыл обо всём на свете — из узкой щели приоткрытой двери на него смотрел Брок. Вернее, умом Стив понимал, что это он, но всем собой отказывался верить.  — Я… Стив.  Брок смотрел на него мутным взглядом безмерно уставшего, больного и не очень-то счастливого человека. Правая сторона его красивого когда-то лица была изуродована, ухо вообще отсутствовало, а рассеченные шрамами губы будто навсегда стянуло на одну сторону в злой ухмылке.  — Давно у меня гостей не было, — хрипло каркнул Брок. — Ну, проходи, раз пришел. И если ты от Рамиреза — то пусть он идет нахуй. Передашь ему, окей? Мое последнее напутствие.  — Я не знаю Рамиреза.  — Да ладно? И кому же я еще сдался?  Он пошел вглубь хижины, подволакивая одну ногу, но дверь оставил открытой. И Стив вошел. Хижина оказалась круглой и довольно большой. На глинобитном полу стояли какие-то кувшины, в центре из обожженных кирпичей был сложен очаг, сейчас пустой и холодный. Слева от него находился низкий топчан, покрытый каким-то тряпьем. Прямо сверху на этом тряпье с едва слышным стоном растянулся Брок. Он взял с какой-то подставки длинную глиняную трубку и, затянувшись голубоватым дымом, спросил:  — Ну так чего ты пришел? Как там тебя? Стив?  Что можно было ему ответить? Правду нельзя, а неправда обычно работала против цели. Брок нутром чуял, когда ему врут. Хотел бы Стив два года назад иметь хоть часть его чуйки, может, тогда…  — А может ты мой глюк? Забористую дрянь я в этот раз купил. Болеть не перестало, а вот красивые мужики сами в дверь стучат — это ли не рай? А, Роджерс?  Роджерс? Он же не называл… — Я знал, что ты меня найдешь, — продолжил тем временем Брок. — Не признал только сразу. Но думаю ты мне простишь — я голым тебя ни разу в жизни не видел, но, черт, как хотел — никакими словами не передать. Ожидал ты по форме со щитом и осуждением меня встретишь. Мы сцепимся насмерть, я так устал бегать. Столько лет за тобой, потом от тебя. Думал уйти красиво, с помпой, чтобы ты раскрыл блядский розовый рот от удивления. Хотел сделать тебе больно, вырвать сердце, как ты мне когда-то. Но все, чего я, видимо, заслуживаю — видеть тебя полуголым в наркотическом бреду. Хорошая дурь, надо будет взять еще. Не уходи, Роджерс. Жизнь такое дерьмо.  — Не уйду, — ответил Стив и опустился на пол у его постели. Взял за руку, рассматривая шрамы. Пожалуй, так мог выглядеть Брок, если бы выжил тогда, в Трискелионе. Выжил и подался в бега. Но при крушении он был на двадцатом этаже и…  — Нравлюсь? — оскалился Брок, наблюдая за ним, но руку не отнял. — Не ждал гостей, забыл накраситься.  — Нравишься, — Стив улыбнулся ему как смертельно больному ребенку. — Шрамы украшают мужчину.  — Так то шрамы, как, например у Роллинза был — на пол морды, через бровь. Бабы с ума сходили. А я — Франкенштейн, собранный из лоскутков мертвой плоти и кое-как оживленный гением за огромные деньги. Но спасибо, Роджерс. Оно того стоило. Надо было раньше на опиум переходить, а я как дурак слезть мечтал на фарму, уехать на Мадагаскар, ферму завести с лемурами. И никакого терроризма, тебя, ебаной Африки и наркоты. Но видишь, — он снова затянулся дымом и на мгновение его лицо показалось Стиву прежним. Будто Брок лежит в гамаке, курит, а Стив зовет его ужинать. Так было в их единственный короткий отпуск на Гавайях, продлившийся всего пять дней.  — У тебя еще все получится, — ответил Стив и прижал тыльную сторону его ладони к губам. — Ты же сам говорил, что пока жив, есть варианты.  — Не помню, чтобы мы с тобой о философии трепались, — хмыкнул Брок и вдруг быстро изменил положение тела так, что лицо его оказалось вдруг близко-близко. И глаза, затуманенные, больные, со знакомыми шоколадными крапинками у зрачка, были почти прежними. — Но раз уж меня так удачно вставило, Роджерс, то скажи. Скажи, что у меня был шанс. Что надо было проявить настойчивость, как следует выебнуться, завалить тебя цветами, подарками, тащить в ресторан. И ты бы… — Что — я бы? Чего бы ты хотел от меня?  — Всего, Роджерс. Я бы… господи, Роджерс, ради тебя я бы предал всех. Я бы тебе чертового Зимнего в зубах принес, если был бы уверен, что ты мой. Если бы ты спал со мной рядом, а не смотрел на меня, как на дерьмо. “Это невозможно, Рамлоу, давайте забудем этот разговор. И не нарушайте субординацию, а то вылетите из отряда”. Помнишь, а? Я на брюхе готов был за тобой ползти. Если бы не ГИДРа, я бы рискнул, боже мой. Укатал бы тебя, наизнанку вывернулся. Но ты бы мне не простил, верно? Может и подпустил бы к себе, но предательство не простил бы. А? Решил бы еще, что я по приказу, да?  — Не решай за меня. Никогда не решай за других — людям дана свобода воли именно поэтому.  Брок смотрел на него с болью, с горькой насмешкой над собой.  — Поцелуй меня, Роджерс. И я…  Он явно хотел сказать что-то вроде “сдохну счастливым”, но Стив ему не позволил — прижался губами к горьким от дыма губам, ответил на жадный, болезненный поцелуй. Брок со стоном зализал его прокушенную губу и обнял, прижавшись щекой к щеке.  — Ты правда простил бы мне? Роджерс? Ты, вот такой?  — Какой?  — До зубовного скрежета правильный. — Ты просто плохо меня знаешь. Я еще тот засранец.  — Какой хороший бред, — едва слышно снова повторил Брок. — Того и гляди в Бога снова поверю. Спасибо той силе, которая привела тебя сюда. Пусть и в виде плода моего воображения.  — У тебя получится, — ответил Стив.  — Что именно? Сдохнуть, не обделавшись, при тебе? — С лемурьей фермой. На Мадагаскаре.  — Поздно, детка. Я все проебал в этой жизни. Прошел точку невозврата. Я ведь влюбился в тебя, как щенок. Седина в бороду, а ты в ребро. Я бы сердце для тебя дал себе по живому вырезать, а про ГИДРу сказать зассал. Нет, Роджерс. Я заслужил ровно то, что со мной случилось. Поцелуй меня еще раз, не жмоться.  Стив поцеловал его длинно и нежно, так, как целовал сотни раз до этого.  — Я уже все тебе простил, — сказал он Броку в губы.  — Если бы у меня был еще один шанс, — ответил Брок, и дыхание его прерывалось, будто силы и в самом деле оставляли его, — хоть один на миллион. Я бы попытался. Я бы ни за что не проебался еще раз. Может, ты просто свернул бы мне шею, и все бы закончилось. Все лучше, чем гнить заживо. Ты был бы моим, детка. Черт, я был бы самым счастливым мудаком на свете. Таким, как сейчас. Хороший бред. Качественный.  Стив успел уложить Брока обратно на его тряпье, прежде чем открыть глаза.  Осмотревшись, он понял, что находится в своем старом кабинете в Трискелионе, на самой верхотуре. За панорамным окном ночь, луна давно ушла, а он сам задремал, уткнувшись лицом в толстую пачку отчетов.  Закрыв верхнюю папку, он обнаружил на ней надпись: Операция “Лемурианская звезда”. 5 мая 2014 года.  Отодвинув рукав старой формы (эта ее разновидность цвета “нави” делала с Броком что-то страшное), Стив взглянул на часы и обнаружил там два часа ночи.  Он помнил этот день — Брок поехал домой, звал его с собой, но Стив остался разбирать бумаги. Разговор с Пирсом ему не понравился, и… Вот она, его личная точка невозврата.  Его шанс все изменить.  *** Он бросил мотоцикл на подъездной дорожке. Дверь в дом открылась легко, и на мгновение Стив замер, вдыхая позабытый запах их общего с Броком дома. Они не жили здесь постоянно, встречаясь на входных и лишь иногда среди недели. Но пахло здесь точно так же, как и всегда: парфюмом Брока, кофе, едой и еще чем-то таким, что было только для них двоих.  Стив взлетел на второй этаж и с колотящимся сердцем остановился у двери в спальню. Что если он надышался опиумом, и это все — галлюцинация? Что если он так и бредет в тумане среди миров, сворачивая на первые попавшиеся тропки, просто потому, что не может жить, не может дышать, потому что не отпустил, не принял, не пережил?  Он не смог. Ни один психоаналитик не сумел убедить его, что нужно жить дальше. Что это стадия отрицания, за ней придут гнев, а потом торг и принятие. Но Стив застрял между отрицанием и гневом, переплавившимися в безысходную, глухую, безрадостную тоску.  Наверное сыворотка что-то сделала и с его психикой тоже — так сказала миссис Морган, штатный мозгоправ, и отстранила его от полевой работы. Навсегда. Убитые горем — плохие командиры, Стив это знал и без нее. И вот он снова на развилке.  Два длинных, три коротких. В последний раз. Если это не его прошлое, в котором Брок еще не сделал убивший их обоих выбор, то он больше не будет пытаться. Свихнувшиеся суперсолдаты опасны для общества. Лучше просто умереть каким-нибудь надежным способом.  — Чего ты стучишь? — заспанный Брок открыл дверь, втащил его в комнату и прижал своей горячей тяжестью к двери. — Открыто же. Закончил?  — Бросил. — Смело, но верно. Есть хочешь?  Стив обнял его и впервые за сотни раз, когда это имело бы необратимые последствия — почему-то имя Брока срабатывало, как катапульта, выбрасывающая его в родную реальность — сказал:  — Я соскучился, Брок. Я чертовски, безмерно, смертельно по тебе соскучился.  Брок чуть отодвинувшись, посмотрел ему в глаза… и ничего не произошло. Они все еще стояли, обнявшись, посреди темной спальни дома, так и не ставшего по-настоящему общим, и Брок смотрел на него с каким-то затаенным отчаянием.  — Ты для меня всегда будешь прав, — произнес Стив. — Даже если весь мир будет считать по-другому.  — Никто не может быть всегда прав, — усмехнулся Брок. — Ужин? Душ? Меня?  — Тебя, — Стив обхватил его лицо ладонями и поцеловал, не веря, что у него — у них обоих — кажется вышло. — Я всегда буду выбирать тебя. Что бы ни случилось.  Брок толкнул его к кровати, раздевая так яростно, будто от скорости, с которой он избавит его от одежды, зависела судьба мира.  А в какой-то мере так и было. Для Стива — да.  *** Утром Брок был хмурым и дерганным, постоянно смотрел на экран телефона, нервничал, закуривал и бросал, открывал и закрывал окно. Стив ему не помогал — сейчас мяч был не на его стороне поля, Брок должен был сделать верный выбор. Не упустить шанс, как обещал тогда, в чертовой хижине под единственным на всю округу развесистым деревом в одном из вариантов своего безрадостного будущего. Стив сделал все, что мог — дал им обоим шанс.  — Передай йогурт, пожалуйста, — попросил Стив. Его коммуникатор, наверное, тоже разрывался от входящих, но самое важное для него лично происходило здесь и сейчас.  — Насколько ты меня… — начал Брок, но договорить не смог — они не обсуждали тему того, что между ними. Стив и сам осознал, что между ними было, когда стало уже слишком поздно.  — На максимум своих возможностей, — ответил Стив. — Все, что я могу испытывать к другому существу одного со мной вида, я испытываю к тебе. Если это не любовь, то я не знаю, что вообще называют этим словом.  Брок замер, глядя в окно и постукивая телефоном по подбородку.  — Ты и то, что между нами есть — против всех писанных и неписанных правил, Стив. Но наверное именно поэтому… Да и черт с ним, — видимо, решившись, продолжил Брок. — Поцелуй меня, и у нас будет очень серьезный разговор.  — А поцелуй — это потому, что он может мне настолько не понравиться?  — Он совершенно точно тебе не понравится, но вдруг — господи — то что между нами есть, окажется для тебя хоть немного важнее принципов, убеждений и прочего, и ты оторвешь мне голову не сразу, а чуть погодя?  — Я не смогу оторвать тебе голову, даже если захочу, Брок, — усмехнувшись, ответил Стив и, поднявшись, развернул его к себе и поцеловал. — Поэтому мне придется быть с тобой на одной стороне. Осталось решить, на твоей или на моей?  — На твоей, пожалуй, правильнее. Вряд ли безопаснее, конечно, но… В общем, Роджерс, я агент ГИДРы.  Стив мысленно посмаковал этот момент и то чувство облегчения, которое затопило его от осознания — Брок смог. Они оба смогли, и теперь все точно будет совсем иначе.  Из недостатков — теперь это их единственная реальность, и нельзя будет начать все сначала, а, значит, и ошибиться тоже нельзя. И он ответил Броку фразой из старого любимого фильма:  — У каждого свои недостатки.  *** Тессеракт, втянув голубые лучи обратно, оставил в покое спящего Стива Роджерса, и та ветка реальности, где у этих двоих не вышло, исчезла навсегда.  Редко когда людям удается исправить настолько серьезные ошибки, но дело в том, что Стив Роджерс — слишком важная для Мидгарда фигура, да и могут же и у артефактов быть свои Слабости? Ну, и любимчики — особенно у тех, которые слишком долго пробыли среди людей. Настолько долго, что обрели что-то вроде собственной воли.