Как убивают шелкопрядов

— А это, — улыбается Её Величество Изабелла, — наш тутовый шелкопряд. Джон Тэлбот никогда не видел шелкопрядов: единицы могут позволить себе содержать их до драгоценной стадии куколки. Пусть у них человеческие и внешний вид, и, говорят, разум, но жить как люди они не могут: нужно особое питание и условия в комнате — температура, влажность, а на период, близкий к окукливанию, — свободная мягкая одежда, не липнущая к телу, постепенно теряющему форму. А уж сколько стоят услуги специалиста по убийствам окуклившихся шелкопрядов… Точную сумму Джон не знает, но догадывается: берут за это тонкое дело недёшево. Неудивительно, что Франция проигрывает войну: все деньги на шелкопряда ушли! Шелкопряд, застывший при виде них посреди комнаты, смотрит на Джона чёрными глазами. Острые скулы, тонкие запястья, подчёркнутые узкими рукавами бежевого платья, — он похож на юношу, выросшего в голоде и нищеты. «Что же, Ваше Величество, вы недокармливаете своего шелкопряда? А ведь ему, судя по длине волос, скоро окукливаться». Может быть, даже повезёт застать этот процесс. — Как вы, полагаю, знаете, — рассказывает Её Величество, — у шелкопрядов нет пола, по крайней мере на стадии гусеницы. И пусть вас не смущает, что этот просит звать себя Пьером: ему просто понравилось сочетание звуков. — У него есть имя? — удивляется Джон. Её Величество снисходительно улыбается: — Мы же не варвары, чтобы с тем, кто похож на человека, обращаться как со зверем. Да и разве у ваших гончих нет кличек? — Дождавшись осторожного кивка, она продолжает: — А Пьеру мы к тому же дали образование, он бегло читает и неплохо считает в уме, а видели бы вы, как он пишет!.. Уловив намёк, шелкопряд Пьер отмирает, отходит в сторону, и только теперь Джон замечает стол с книгами, стопкой тетрадей и чернильницей. Что ж, французский двор и правда обращается со своим шелкопрядом как с человеком, не все родители так о детях заботятся. Но… «Вы хотите покорить меня этой заботой, Ваше Величество? Но я же знаю, что он вам нужен для шёлка, не более; и забота ваша отдаёт лицемерием». — Прошу, Ваша Милость, — тихо говорит Пьер, протягивая тетрадь. Почерк у него изящный, с мелкими завитушками, сложный невероятно; Джон, всмотревшись, разбирает отдельные слова — кажется, латынь, кажется, молитва — и кивает: — Это и правда достойно восхищения. Пьер улыбается уголками губ — правда рад или просто вежлив? — а Её Величество машет рукой: — Пойдёмте дальше, это ещё не всё, что я хотела вам показать! …Джон с детства отлично ориентируется в пространстве и потому дорогу от выделенных ему покоев к комнате шелкопряда Пьера запоминает мгновенно. Не то чтобы он собирался посещать Пьера: что ему там делать, обсуждать книги, которых он никогда не читал, или косноязычно рассказывать Пьеру о городах, в которых тот никогда не был? Но, может быть, Пьер достаточно симпатичен и женоподобен, чтобы заиграла кровь? Джон зачем-то запоминает дорогу — и приходит в первую же ночь.

***

Джон может лишь догадываться, почему его приблизили к французскому двору: за симпатичную ли молодую мордашку, с целью ли использовать для интриг против Франции (проанглийский настрой королевы — не секрет) или для чего-нибудь вовсе не очевидного. Пока что Её Величество ни о чём не говорит — вернее, наоборот, говорит много о чём, но всё это не имеет отношения к делам: о снах, о погоде, о конных прогулках («Не желаете составить компанию?») и — о шёлке, который можно получить из кокона шелкопряда. — И когда вы планируете его убить, Ваше Величество? — с вежливой улыбкой спрашивает Джон. — В коконе шелкопряды пребывают месяц-два, — пожимает плечами королева Изабелла (она просила звать просто по имени, но Джон хочет сохранить дистанцию хотя бы в мыслях), — так что где-то в середине срока самое время. Звучит это настолько равнодушно, что Джон внутренне содрогается — не из-за факта убийства, вовсе нет: к лицу ли солдату убийств страшиться? Из-за подлости — ведь происходит всё в уязвимый момент трансформации. Никакой шёлк не стоит того, чтобы вместо честного боя лицом к лицу выбрать удар в спину — или, вернее, между рёбер, вроде бы именно так убивают заключённых в кокон шелкопрядов. Джон не видел — и не желает. Джон следит намётанным глазом за ростом волос Пьера и поджимает губы: пара недель, всего пара недель вместе, затем месяц — пока он будет куколкой, и придётся убегать под любым сколько-нибудь благовидным предлогом, ведь королева Изабелла наверняка захочет продемонстрировать дорогому гостю столь виртуозный процесс отнятия жизни. …Но пока Джон всё время, свободное от необходимости развлекать королеву, проводит с Пьером. Простое человеческое любопытство, ничего больше: правда ли шелкопряды так же разумны? Мыслят они как люди или иначе? Как вообще для них выглядит мир и… что из себя представляет трансформация? На последний вопрос Пьер отвечает с мягкой улыбкой: — Она для каждого своя, Ваша Милость. Я знаю, что в процессе мы обретаем пол и становимся способными размножаться, но… Никто уже много лет не видел взрослого шелкопряда: я полагаю, их держат взаперти. И никто не может рассказать, правда ли всё похоже на долгий сон или это скорее агония. Джон так и не уговорил его обращаться просто по имени: не к лицу, мол, с такой разницей в статусах и в возрасте. Возраст смешной: Джону девятнадцать, Пьеру четырнадцать; но Пьер качает головой: «Вы взрослый человек, а я личинка шелкопряда, разница гораздо больше, чем вам кажется». Но когда они остаются наедине, взрослый человек Джон садится на пол, устраивает голову на коленях у Пьера, личинки шелкопряда, и меркнут все возможные разницы между ними. Пьер рассказывает — что и правда учился чтению и письму, вместе с дофином Карлом, которому не быть королём, если Франция продолжит сдавать город за городом. Что на самом деле ему не нужны особые температура и влажность, он прекрасно чувствует себя на редких прогулках в саду, куда его обычно сопровождает стража; и для куколки условия важны лишь потому, что от них зависит качество шёлка. Что раньше, в детстве, думал: поживу ещё немного во дворце, а дальше меня, безродного, отпустят на все четыре стороны, и тогда-то я повидаю мир; но потом понял: не отпустят. О чём бы ни пытались говорить, всё время приходят к смерти; и потому чаще они не говорят, а… Пьер читает вслух — негромко и медленно, но не потому, что не хватает умений читать быстрее, а потому, что Джон попросил: «Неважно что, просто почитайте мне, пожалуйста, убаюкайте меня своим голосом». Просьба на грани дозволенного, но Пьеру, может быть, не слишком знакомы человеческие нормы морали и нравственности, и он, случается, даже гладит Джона по голове, перебирая волосы, тоже отрастающие, но, конечно, не как у Пьера, а иногда проводит кончиками пальцев по ушам, по скулам, по заросшему подбородку… Джон не смеет думать, что привязывается к нему, но — почему же тогда, едва улучив свободную минуту, ты на цыпочках прокрадываешься в его комнату?.. Однажды его застигает королева Изабелла — прямо на месте преступления, вышедшим из комнаты Пьера. — Заинтересовались моим шелкопрядом? — Несмотря на улыбку, в её голосе чудится угроза. — Как же не заинтересоваться такой диковинкой! — мурлычет Джон и целует протянутую руку. — Я ведь никогда не видел шелкопрядов. — О, правда? Неужели в Англии их не выращивают? Джон изящно кланяется: — Это развлечение отнюдь не всем по карману. Польщённая королева кивает со снисходительной улыбкой: — В таком случае можете любоваться им сколько хотите. И Джон любуется, безжалостно отсчитывая оставшиеся дни.

***

— Сегодня, — выдыхает Пьер, с ногами забравшийся на стул, когда Джон переступает порог. С затаённой надеждой прибавляет: — Или, может быть, завтра… И, поймав его взгляд — едва ли вопросительный, ведь Джон всё понимает сразу, — протягивает руку. Влажные, липкие пальцы, с трудом держащие форму, будто тесто. Блестящие и, кажется, такие же липкие волосы, спускающиеся до пола. Плывущий взгляд и — боль и страх, которые Пьер наконец не скрывает, и то ли слёзы текут по щекам, то ли щёки такие же влажные и липкие, как и всё остальное. Джон не решается коснуться его руки — не из брезгливости, а чтобы не причинить боли; просто садится у ног, смотрит снизу вверх и шепчет одними губами: — Я с тобой. Они не переходили на «ты», но сейчас какая разница? Пьер слабо улыбается и вдруг, встрепенувшись, просит: — Не уходи… Джон. Я хочу… хочу сделать это при тебе. «Что?» — хочет спросить Джон, но спустя мгновение вновь всё понимает. Пьер, покачиваясь, спускается со стула, непослушными руками снимает свободную одежду, оглядывается на Джона — обнажённый, действительно бесполый, весь в облепивших его волосах. Шепчет одними губами: — Спасибо, что был со мной. Джон не смеет ни пошевелиться, ни вздохнуть — когда Пьер, опустившись на корточки, склоняет голову и облепляет себя волосами гуще и гуще, окутывает, окукливает… Это невозможно. Он же выглядел совсем как человек. Как он превращает себя в этот кокон? Он действительно просидит так месяц-два, пока внутри… происходят некие загадочные процессы, превращающие его… Но как бесформенных шелкопрядов убивают лезвием между рёбер, если в коконе у них никаких рёбер не остаётся? Джон близок к тому, чтобы спросить у королевы Изабеллы. Джон ни за что не хочет знать. Джон нерешительно касается кончиками пальцев тёмного кокона — больше не липкого, твердеющего на глазах, хранящего в себе новую удивительную жизнь — и, отступив, выходит из комнаты: стоит рассказать королеве, что её шелкопряд окуклился. А потом… Нет, не бежать и не собирать вещи. Он останется на месяц, на два — на сколько будет нужно; не будет есть, не будет спать, умрёт сам — но убьёт любого, кто попытается причинить Пьеру вред. Сколько солдат у королевы? Выдержишь ли ты сразить их всех? Зачем ты ходил к нему, Джон, зачем ты безрассудно привязался?

***

— Завтра, — говорит королева Изабелла, по несколько раз на дню проверявшая драгоценного шелкопряда. — Я пригласила убийцу, он прибудет завтра. Желаете присутствовать при вскрытии кокона? Джон кланяется, не в силах подобрать слова. Он почти не спит последние дни, он часами сидит рядом с коконом — Пьером, — он с трудом, но читает ему книги и просто говорит о том, что видел на конных прогулках, о том, как мог бы подсадить Пьера в седло и прокатить тоже, «ведь ты, кажется, не покидал пределов замка много месяцев», о том, как тягучи эти дни, прошло уже три недели — будто вечность… …и о том, как страшно, непозволительно он привязался. Он сходит с ума. И королева Изабелла, кажется, видит его насквозь и — воплощённое коварство! — нарочно рассказывает во всех подробностях, как именно обрабатывают кокон, чтобы получить шёлк. Джон благодарит своё отупелое состояние за неспособность сосредоточиться: из рассказа он улавливает лишь отдельные слова. Пьер мирно спит в коконе — больше всего Джону хочется верить, что это и правда похоже на сон.

***

— Сегодня, — говорит Джон, потирая лоб. — Я впущу вас сегодня ночью, я знаю, что это безумие, но если мы не попробуем — я никогда себе не прощу. — Мы всё обсудили, — напоминает Чарльз, — и давно на всё согласились, прекрасно зная, что это безумие. — Мы с тобой, Джон, — кивает Ричард. Три недели Джон не только страдал возле кокона, но и изучал тайные входы, проходы и выходы во дворце. Сразу ли созрел план, он теперь едва ли вспомнит; но сейчас кажется — знал, как всё будет, с первого дня, с момента, как заглянул в комнату и увидел испуганно застывшего Пьера. Приказывать друзьям он не имел морального права: пусть и немного выше по званию, в возрасте-то разница как раз обратная, — но они сами предложили помощь. Украсть. Увезти. Не позволить убить ради какого-то там шёлка — не потому, что Джон против убийств, а потому, что этого конкретного шелкопряда он никому не намерен отдавать. …В ночи, когда дворец спит, Джон предательски впускает англичан — вот так и им, случалось, сдавали города. Они пробираются в комнату Пьера — как опрометчиво с вашей стороны, королева, было не запирать дверь! («Настоящий шелкопряд?» — неверяще спрашивает Томас. «Самый настоящий», — кивает Джон.) Они выносят кокон (удивительно лёгкий, а с виду крепкий, как деревянный) из дворца, увозят его в лагерь; едва рассветает — снимаются с места и едут прочь. Джону чудится погоня в стуке копыт, в голосах друзей, даже в шорохе ветра в листьях. О чём он думал, похищая Пьера, а если их настигнет целая армия? Тебе двадцать, Джон, а мозгов как у пятилетки! …Ну, не одному от армии отбиваться будет проще.

***

Месяц. Бегать от французских солдат месяц с драгоценным коконом под мышкой, то сходиться в стычках, то отступать, то маскироваться под семью безобидных французов, то ехать открыто как англичане. Знал бы король, чем занимается один из его отрядов! Зачем ты устроил всё это, Джон? Ты уверен, что взрослым шелкопрядам не нужен более тонкий уход, чем личинкам? Ты уверен, что они вообще существуют, что трансформация — не миф и не обыкновенная смерть, что кокон, бережно перевозимый вами с места на место, — не могила? Впрочем, берутся же откуда-то малыши, а значит, должны быть половозрелые особи: не зарождаются же они сами по себе. Или зарождаются? Джон, Джон, ты так мало знаешь о шелкопрядах, кто просил себя вмешиваться в отлаженный ход чужой жизни? Смерть, между прочим, естественная его часть, будь то от старости или от ножа! Иногда Джону кажется, что они повредили что-то в процессе и Пьер не вылупится уже никогда. Иногда Джон в этом уверен. Иногда он прижимается щекой к кокону и слышит смутное шевеление внутри. Иногда он думает, что обманывается и не слышит ничего. Он сходит с ума — но друзья молча стерегут его покой и даже если ненавидят за полученные во время столкновений раны (у Гарри распорота щека, Уильям хромает), то никак этого не показывают. …Но пусть даже кокон в порядке — кто сказал, что вылупившийся шелкопряд будет знакомым тебе Пьером, а не кем-то совсем чужим?.. Когда месяц спустя кокон, всегда хранимый в шатре Джона, трескается, Джон неверяще замирает: послышалось? Но нет, вот редеют, расплетаются, истончаются нити, обращаются жалкими обрывками — из таких, конечно, шёлк не сплетёшь, неудивительно, что шелкопрядов… Пьер выползает из кокона — абсолютно человеческий, только грязный и лысый. Джон касается его плеча правой рукой (левая, в одном из боёв прорезанная до кости, наполовину утратила чувствительность), жадно заглядывает в глаза и — чудится ли? — видит в них узнавание. И осторожно, опасаясь причинить боль, обнимает. — С возвращением. Теперь ты расскажешь, на что это похоже? Пьер, обмякнув у него на руках, хрипло, как со сна, смеётся.