Небо над трассой

Белый цвет был первым, что он увидел. Не ослепительный — скорее вязкий, молочный, как туман, в котором теряется звук. Он не сразу понял, что лежит. Не сразу понял, что дышит. Воздух входил в грудь с усилием, будто тело вспоминало, как это делается. Макс знал две вещи. Первая — он гонщик. Это было не знание, а факт, вписанный в него, как имя или вес собственного тела. Руль. Скорость. Трасса. Давление в шинах. Он знал, что значит тормозить на грани и доверять болиду больше, чем себе. Вторая — он не знал никого. Голоса появлялись раньше лиц. Шорохи шагов, скрип кресла, тихие разговоры за пределами палаты. Иногда кто-то смеялся — легко, как будто не здесь. Макс ловил себя на том, что пытается соотнести звук с образом, но внутри было пусто, как на вычищенной трассе после дождя. — Макс? Голос был мужской, знакомый… нет. Не знакомый. Просто уверенный. Он повернул голову — движение отозвалось тупой болью где-то за глазами. Лицо. Темные волосы. Улыбка, слишком живая для больничной палаты. — Эй, чемпион, — сказал он, подходя ближе. — Ты меня слышишь? Чемпион. Слово задело что-то внутри, но не открыло ничего. — Слышу, — ответил Макс. Его собственный голос показался ему чужим: ниже, чем он ожидал. — А ты кто? Улыбка дрогнула. Совсем чуть-чуть. — Ландо, — сказал тот, будто это должно было всё объяснить. — Твой… друг. Ну и соперник. Иногда. Макс кивнул. Он делал это часто — кивал, потому что так было проще. Ландо говорил ещё что-то: про трассу, про аварию, про то, как все перепугались. Макс слушал, но внимание постоянно ускользало, возвращаясь к другому. К последнему, что он помнил. Не болиду. Не болиду. Белая вспышка — резкая, как щелчок. Потом — небо. Не трасса. Небо, усыпанное звёздами, будто он лежал на спине где-то далеко от мира. И смешок. Тихий, приглушённый, совсем рядом. Такой, что от него становилось спокойно, а не смешно. Потом удар. Темнота. Пустота. И — внезапно — картинговая трасса. Асфальт тёплый, шершавый. Маленький руль под ладонями. Шлем слишком большой. Запах резины и бензина. Детский смех где-то сбоку. — Макс? Он моргнул. Ландо уже ушёл. В палате стоял другой человек. Темные волосы. Спокойная осанка. Взгляд — внимательный, но осторожный, будто он боялся сделать лишний шаг. Почему-то именно этот человек не казался чужим. Не знакомым — нет. Но… близким к чему-то, что он почти помнил. — Привет, — сказал тот тихо. — Это я. Шарль. Имя отозвалось теплом. Непонятно откуда. Без картинки, без истории — просто ощущением, как когда находишь в кармане старую монету и не знаешь, откуда она, но точно знаешь, что она твоя. — Мы знакомы? — спросил Макс, хотя это было не обязательно. Естественно, они были знакомы, иначе бы мужчина не стоял здесь сейчас. Просто Макс этого не помнил. Шарль нервно хихикнул. — Очень давно, — ответил он. — С картинга. Картинг. Слово будто щёлкнуло выключателем. Перед глазами на секунду вспыхнуло: узкая трасса, детские перчатки, кто-то едет рядом, слишком близко, смеётся сквозь шлем. — Твой смех он…такой? — неожиданно проговорил Макс. Шарль замер. — Какой? — Тихий, — пояснил Макс. — Как будто… чтобы слышал только тот, кто рядом. Он сам не знал, зачем это сказал. Просто проверял. Реальность. Себя. Шарль выдохнул и чуть кивнул. — Наверное. Он сел рядом с кроватью, не касаясь. Просто рядом. И это почему-то было правильно. — Я помогу тебе вспомнить, — сказал Шарль. — Не сразу. Не всё. Но мы начнём с простого. Макс смотрел на него и думал, что если в его жизни и был кто-то, чьё присутствие не требовало объяснений, то это, наверное, он. А где-то очень глубоко, под слоями тишины и боли, всё ещё светилось звёздное небо — и детская трасса, с которой всё началось. *** Врачи быстро поняли одну вещь: говорить о гонках можно. Это не вызывало у Макса головной боли, не сбивало дыхание и не тянуло за собой ту странную пустоту, которая возникала, стоило кому-то начать рассказывать про «дружбу», «совместные ужины» или «ты же всегда так делал». Формулы, трассы, болиду — всё это ложилось в голову легко, будто никогда оттуда и не уходило. — Если честно, ты бы всё равно не удержал позицию, — говорил Джордж, устроившись на стуле и жестикулируя так, будто перед ним была не капельница, а гоночный инженер. — Там ветер поменялся, и— — Я бы удержал, — перебил его Макс автоматически. — Если бы вышел из поворота шире. Джордж моргнул. — …да. Именно это я и хотел сказать. Кто-то рассмеялся. Макс не сразу понял, кто именно, но смех был молодой, высокий, немного неуместный. — Он вообще в курсе, что мы переживали? — спросил Ландо, появляясь из-за спинки кресла. — Мы уже спорим, а он ещё в бинтах. — Он всегда так, — отозвался кто-то слева. — Даже в коме бы доказывал. Всегда. Слово проскользнуло мимо, не зацепившись. Позже в палате стало тесно. Слишком много движений, голосов, запахов. Макс различал их по тембру и манере говорить, но не по лицам. Джордж — ровный, логичный. Ландо — скачущий, живой. Молодой Кими — молчаливый, с внимательным взглядом, который, казалось, переживал больше всех. — Это вообще безумие, — сказал Ландо, развалившись у окна. — Ты помнишь всё про гонки, но не помнишь, как мы напились после Сингапура. — Я и так знаю, что это было плохой идеей, — ответил Макс. Смех снова прошёлся по комнате. Он отметил это — смех был другим, чем тот, последний. Не тем. В какой-то момент дверь снова открылась, и шум будто стал тише сам по себе. Макс не повернул голову сразу — просто почувствовал изменение в пространстве, как чувствуют давление воздуха перед дождём. Он знал, что это Шарль, ещё до того как увидел. Не потому что вспомнил. Потому что тело отреагировало раньше мысли. Шарль встал чуть в стороне, слушая разговор про следующий Гран-при, про возможные изменения в регламенте, про то, как команда отреагировала на аварию. Он говорил мало, но когда говорил — по делу. Макс ловил себя на том, что время от времени смотрит в его сторону, сам не понимая зачем. Лицо не всплывало в памяти. Ни одно лицо не всплывало. Но именно это оставалось в поле зрения дольше остальных. — А ты что думаешь? — внезапно спросил Джордж, обращаясь к Максу. — Вернёшься к следующей гонке? Макс пожал плечами. — Если врачи разрешат — да. Я знаю трассу. Знаю, где риск. — Он замолчал. — Просто не помню лица людей, но для того, чтобы побеждать, это не так важно. Кто-то неловко хмыкнул. Кто-то сменил тему. Шарль ничего не сказал. Позже, когда они ушли, палата снова стала слишком большой. Макс закрыл глаза, и тишина тут же наполнилась другим звуком — высоким визгом маленького двигателя. Картинг. Он сидит низко, почти на асфальте. Руки в перчатках скользят по рулю. Рядом — ещё один карт. Очень близко. Слишком. — Эй! — кричит кто-то. — Не подрезай! Голос знакомый. Смеющийся. Он поворачивает голову, но лицо — размыто, будто стерто движением. Есть только ощущение: тёмные глаза за визором, упрямство, азарт. И снова этот смех — тихий, сдержанный, как секрет. Они выходят из поворота почти одновременно. Колёса задевают друг друга. — Ты сумасшедший, — говорит голос. — Ты тоже, — отвечает Макс. И улыбается, хотя не знает, почему. Флешбек обрывается резко, будто кто-то выключил звук. Макс открыл глаза и уставился в потолок. Сердце билось быстрее обычного. Он знал, что это важно. Знал, что это не просто воспоминание о скорости. Он снова подумал о смехе. О звёздном небе. О том, кто стоял рядом в тот момент, когда всё оборвалось. И почему-то был уверен: он уже сегодня видел этого человека. *** Записи принесли днём. Не сразу — сначала был врач, потом кто-то из команды, потом снова тишина. Макс уже научился различать шаги: быстрые и уверенные — механики, осторожные — медсёстры, чуть тяжёлые, как будто человек заранее готовится к разговору, — те, кто приходят «посмотреть, как он». На этот раз пришли двое. В форме Red Bull. Вроде как его менеджер и кто-то ещё, он не спешил запоминать. — Мы подумали, — начал тот, что повыше, — что визуальные якоря могут помочь. Ты не обязан смотреть всё. Скажешь — остановим. Макс кивнул. Он вообще стал часто кивать. Это не означало согласие — скорее готовность попробовать. Экран загорелся. Сначала — зернистое видео. Старое. Качество такое, что мир будто состоит из пыли и движения. Узкая трасса. Низкие карты. Дети в слишком больших шлемах. — Это… — Макс нахмурился. — Это я. Он не спрашивал. Он знал. Тело узнало себя раньше разума: манеру входить в поворот, резкость движений, нетерпение. Даже в детстве он ехал так, будто каждый круг — последний шанс. Видео продолжалось. Камера сместилась. Рядом появился ещё один карт — очень близко, почти на грани столкновения. Макс подался вперёд. — А это кто? Мальчик был ниже его. Худощавый. Движения — плавнее, аккуратнее, но при этом дерзкие. Он не защищался — он играл с трассой. И иногда — с Максом. Макс прищурился. Черты лица под визором угадывались с трудом, но что-то в линии подбородка, в посадке глаз, в том, как он наклонял голову в поворотах… — Это… — Макс замолчал, подбирая слово. — Это он? — Кто? — осторожно спросили сбоку. Макс не сразу ответил. Он посмотрел на следующее видео, потом на ещё одно. Возраст менялся, но присутствие — нет. Тот же стиль. Та же манера улыбаться даже в шлеме. — Шарль, — сказал он наконец, неуверенно, как будто проверяя звук имени на вкус. В комнате повисла пауза. Не тяжёлая. Скорее внимательная. — Да, — подтвердили тихо. — Это Шарль. Макс откинулся на подушку. Это не было вспышкой памяти. Не было радости или облегчения. Скорее — ощущение, что один из элементов мозаики встал на своё место, но картина всё ещё далека от завершения. — Я… — он поискал слова. — Я его не помню. Просто он заходит почти каждый день.. Он просто повзрослел, но всё такой же. Экран погас. Планшет убрали. Но изображение никуда не делось — оно осталось внутри, наложившись на другое. Трава. Холодная, чуть влажная, приминающаяся под спиной. Макс лежит, раскинув руки, и смотрит вверх. Небо — огромное, чёрное, усыпанное звёздами так плотно, будто кто-то высыпал их нарочно. Рядом кто-то есть. Он не видит его. Только чувствует плечо, тепло, присутствие. — Ты правда так думаешь? — спрашивает голос. Макс знает, что говорит вслух, не думая. — Да. Ты слишком талантлив для этого. Тишина. Потом — тихий смешок. Тот самый. Приглушённый, почти стеснительный. — Для чего «этого»? — Для этой команды, — отвечает Макс. Он щурится, глядя на звёзды. — Они не смогут дать тебе болид. Ты и так делаешь невозможное. Но этого недостаточно, если машина — дерьмо. Гребаное корыто блин. Он слышит, как рядом кто-то глубоко вдыхает. — Ты говоришь так, будто всё знаешь наперёд. — Я знаю, — говорит Макс упрямо. — И мне не нравится, что ты тратишь время. — Забота от тебя звучит странно, — голос улыбается. — Но… мне приятно. Макс поворачивает голову, но видит только небо. Лицо рядом — вне кадра, будто камера намеренно отказывается его показывать. — Я хочу чемпионство, — продолжает голос. — Но только с этой командой. Макс чувствует раздражение. И что-то ещё — не страх, не злость. Скорее беспокойство, глубокое и упрямое. — Ты упрямый идиот, — говорит он. — И именно поэтому у тебя получится. Снова смешок. Потом — тишина. Потом — помехи, как в радио, когда связь пропадает на высокой скорости. Имя, которое он произносит, тонет в шуме. Макс резко вдохнул и открыл глаза. Палата. Потолок. Реальность. Он долго лежал неподвижно, прокручивая в голове разговор. Слова были чёткими. Интонации — живыми. Это не могло быть выдумкой. Слишком… конкретно. Команда с говорящим именем. Дерьмовый болид. Корыто. Делает невозможные вещи. Он знал такую команду. Мысль пришла не сразу, а медленно, как выезд из пит-лейна. Ferrari. Имя всплыло само. Вместе с ним — красный цвет, ожидания, давление, история, которая ломает сильных. И имя, которое он знал точно, без усилий. Шарль. Макс закрыл глаза. Если это правда — если он действительно лежал тогда на траве и говорил всё это Шарлю… значит, их связь была глубже, чем просто соперничество. Не романтической — нет, он не чувствовал этого. Но чем-то другим. Старым. Настоящим. Выкованным ещё тогда, когда они были детьми и мир состоял из короткой трассы и неба над головой. Он снова увидел картинговое видео. Маленького Шарля рядом с собой. И подумал, что, возможно, он потерял память не полностью. Некоторые вещи просто ждали, пока он будет готов их вспомнить. *** Ребята пришли ближе к вечеру. Макс понял это ещё до того, как дверь открылась окончательно: шум стал другим, живым, как в моторхоуме после хорошей сессии. Кто-то говорил слишком громко, кто-то перебивал, кто-то смеялся так, будто больничные стены — временное неудобство, а не граница. — Он не спит, — сказал знакомый голос. — Я же говорил. — Даже если бы спал, мы бы его разбудили, — отозвался Ландо. Макс усмехнулся, не открывая глаз. — Ты уже это делал, — сказал он. — И не раз. — Видите? — Ландо торжествующе развёл руками. — Память выборочная, но приоритеты на месте. Макс открыл глаза. Ландо выглядел… счастливым. Усталый, немного осипший, но с этой особенной улыбкой, которую невозможно спутать ни с чем — не показной, а настоящей, выстраданной. — Ты выиграл, — сказал Макс. Это не было вопросом. Он знал. Не из новостей — из того, как Ландо стоял, как держал плечи, как не мог усидеть на месте. Ландо замер на секунду, а потом улыбнулся ещё шире. — Да. Макс кивнул. — Поздравляю. Ты это заслужил. Он заметил, как Ландо на мгновение отвёл взгляд. Как будто слова задели глубже, чем должны были. — Чёрт, — выдохнул он. — Ты даже с сотрясением остаёшься самым раздражающе нормальным человеком в комнате. — Не преувеличивай, — вмешался Джордж. — Он вообще не нормальный. Кто-то фыркнул. Кими стоял чуть поодаль, наблюдая, как всегда — тихо, внимательно, словно запоминая. Разговор плавно перетёк в гонку. В моменты, где всё могло пойти иначе. Макс слушал и иногда вставлял реплики — короткие, точные. Он чувствовал себя странно уверенно. Здесь, в этих деталях, он был дома. — Ferrari опять просчитались с пит-стопом, — сказал Джордж. — Хотя темп у них был. Макс почувствовал, как внутри что-то дёрнулось. Совсем слегка. Он даже не сразу понял, что именно. — Темп у них всегда есть, — сказал он. — Просто машина… — он замолчал на полуслове, но было поздно. — Машина не даёт. Ландо приподнял брови. — Смело от тебя, учитывая, что ты сейчас лежишь в больнице. Макс хмыкнул. — Я серьёзно. Иногда смотришь и думаешь: как вообще можно что-то выжать из такого корыта. Слово повисло в воздухе. Корыта. Он не планировал его использовать. Оно просто… пришло. Слишком знакомое. Слишком точное. Макс перевёл взгляд — сам не до конца понимая зачем. Шарль стоял чуть в стороне, как и в прошлый раз. Он не участвовал в разговоре, но слушал. И в тот момент, когда слово прозвучало, его губы дрогнули. Совсем незаметно. Не улыбка — реакция. Как будто кто-то дотронулся до старого шрама. Макс почувствовал, как сердце сбилось с ритма. Попал. Он не знал, куда именно. Не знал, правда ли это тот самый разговор, та самая ночь, то самое небо. Но что-то в реакции Шарля подтвердило: слова были не случайны. — Ну, — Ландо развёл руками, не заметив напряжения. — При всём уважении, если кто-то и может выиграть на «корыте», то они. — Да, — согласился Макс, не отрывая взгляда от Шарля. — Некоторые… делают невозможное. Шарль поднял глаза. Их взгляды встретились. Всего на секунду. Но Максу этого хватило, чтобы снова услышать тот тихий смешок. Почувствовать траву под спиной. Увидеть звёзды — не глазами, а где-то глубже. Шарль ничего не сказал. Только кивнул — медленно, почти незаметно. Но в этом кивке было слишком много смысла для простого согласия. Разговор пошёл дальше. Кто-то сменил тему. Кто-то пошутил. Макс участвовал, отвечал, но внутри уже было неспокойно. Он прокручивал момент снова и снова, как повтор в бортовом компьютере. Ты слишком талантлив для этого. Корыто. Невозможное. Он не был уверен. Но хотел быть. Когда они ушли, палата снова погрузилась в тишину. Макс думал, что на сегодня всё. Что день закончен. Он ошибся. Дверь открылась тихо. Не так, как раньше. Без голосов, без смеха, без предупреждения. Макс сразу понял, кто это. Шарль вошёл один. Он выглядел иначе. Не внешне — нет. Осанка та же, движения те же. Но в нём появилась уверенность, которой раньше не было. Или, может, она была всегда, просто теперь он позволил ей выйти наружу. — Можно? — спросил он. Макс кивнул. Шарль подошёл ближе. Сел. На этот раз — рядом, не в стороне. И это изменение Макс почувствовал физически. — Ты сегодня сказал одну фразу, — начал Шарль спокойно. — И я не уверен, случайно ли. Сердце Макса ударило быстрее. Слишком быстро. — Я много говорю случайно, — отшутился он. — Сейчас это моя суперспособность. Шарль усмехнулся. И от этой улыбки у Макса перехватило дыхание. Не метафорически. Реально. Грудь сжалась, будто кто-то резко убрал воздух из комнаты. — Ты говорил так же, — продолжил Шарль. — Очень давно. Макс сглотнул. — Я не помню, — честно сказал он. — Но… иногда мне кажется, что тело помнит за меня. Шарль посмотрел на него внимательно. Долго. Не отводя взгляда. — Тогда, — сказал он мягко, — давай не торопиться. Ты вспомнишь. Я в этом уверен. Макс смотрел на него и думал, что если раньше он знал Шарля как соперника, друга, часть прошлого — то сейчас он чувствовал его как якорь. Как что-то, что удерживает его здесь, в реальности, не даёт утонуть в пустоте. Сердце всё ещё билось слишком быстро. И Макс впервые за всё это время позволил себе подумать: это важно. *** Он вспомнил всё не в один момент. Это не было торжественным возвращением памяти, не было щелчка, после которого мир вдруг стал цельным. Скорее — жизнь медленно, упрямо протекала обратно в него, заполняя пустоты тем, что всегда там было. И первое, что вернулось полностью, — это смех. Громкий, пьяный, иногда глупый. Смех в отелях после гонок, в арендованных домах, в клубах, куда они заходили «на час» и оставались до утра. Макс помнил, как Ландо танцевал, совершенно не попадая в ритм, но с такой уверенностью, будто музыка подстраивалась под него. Как Джордж пытался быть разумным, а потом сдавался первым. Как они спорили о ерунде — о музыке, о том, чей болид звучит лучше, о том, кто быстрее на симуляторе после трёх бокалов. Он вспомнил, как это — быть частью этого. Не лидером, не чемпионом, не именем в заголовках. Просто человеком, который сидит на полу в гостиничном номере, прислонившись к стене, с бутылкой в руке, и слушает, как кто-то рассказывает очередную дурацкую историю, перебивая сам себя. Он вспомнил, как легко было дышать в такие моменты. Шарль вернулся в его память иначе. Не резко. Не как вспышка. Постепенно. Он вспомнил картинг — полностью. Узкие трассы, поцарапанные шлемы, злость после заездов и примирение через пять минут. Вспомнил, как они взрослели рядом, но не вместе — каждый своей дорогой, которая всё равно снова и снова пересекалась. Вспомнил тот разговор под звёздами. Теперь — без помех. С именем. Шарль. Ничего нового в этом воспоминании не появилось. Оно не стало драматичнее, не открыло тайных смыслов. Просто встало на место. Как факт. Как часть их общей истории. Они много времени проводили вместе в перерывах между Гран-при. В этих странных паузах сезона, когда мир будто замирал, но внутри всё равно гудело от напряжения. Кофе на балконах с видом на города, короткие поездки, тренировки, разговоры ни о чём и обо всём сразу. Иногда — молчание. Комфортное. Не требующее заполнения. Макс ловил себя на том, что с Шарлем ему не нужно доказывать ничего. Ни скорость, ни правоту, ни силу. Это было редкое чувство — особенно в мире, где каждый постоянно что-то от тебя хочет. И вот — Монако. Город, который никогда не спит по-настоящему. Даже ночью он дышит деньгами, светом и морем. Здесь почти все жили рядом, и это делало встречи неизбежными. Вечеринка была шумной. Слишком. Музыка отражалась от стен, люди смеялись громче, чем обычно, будто старались перекричать самих себя. Макс выпил больше, чем планировал, но не чувствовал опьянения — только лёгкость, странную, почти хрупкую. В какой-то момент ему стало тесно. Он вышел на балкон, вдохнув ночной воздух, прохладный и солёный. Оперся на перила, закрыл глаза на секунду. — Сбегаешь? Голос был знакомый. Слишком. Макс открыл глаза. Шарль стоял в нескольких шагах, с бокалом в руке, освещённый мягким светом изнутри. В этот момент что-то внутри Макса резко дёрнулось, будто сердце сделало кульбит, не спросив разрешения. Он видел это раньше. И всё равно не был готов. В глазах Шарля была нежность. И тоска. Та самая, тихая, глубокая, которую невозможно спутать с усталостью. — Просто воздух, — ответил Макс. — Там слишком много всего. — Да, — кивнул Шарль. — Всегда так здесь. Они помолчали. Слишком долго для людей, которые «только недавно виделись». Макс это отметил. Шарль тоже, кажется, чувствовал неловкость — он сделал глоток, потом ещё один, словно искал точку опоры. — Как ты? — спросил он. — В смысле… правда как. — Нормально, — ответил Макс. И добавил, честно: — Лучше. Шарль улыбнулся. Немного нервно. — Рад это слышать. А отдых? Удается? — Если это можно назвать отдыхом, — хмыкнул Макс. — Да. Снова пауза. Шарль посмотрел на город, потом обратно на Макса. Вздохнул. — Ты… — он замялся. — Ты вспомнил, что было перед той гонкой? Сердце Макса сжалось. Не от вопроса — от тона. — Да, — уверенно сказал он. — Я всё помню. Брифинг. Разговоры с командой. С Юки. Как сел в болид. Всё было… обычно. Он ждал реакции. Она пришла не словами. Шарль медленно покачал головой. Взгляд стал мягче. Печаль — глубже. — Значит, ещё не время, — сказал он тихо. Эти слова ударили сильнее, чем Макс ожидал. — Я что-то упускаю? — спросил он. — Что-то важное? Шарль посмотрел на него долго. Потом отвернулся. — Нет, — ответил он. — Не сейчас. Макс почувствовал, как внутри разливается тяжесть. Странная, липкая, не связанная с болью или страхом. Скорее — с разочарованием. Не своим. Чужим. Ему стало грустно от мысли, что он расстроил Шарля. Что, возможно, есть что-то ещё — разговор, момент, слово — которое он должен помнить, но не помнит. — Мне жаль, — сказал он тихо. Сам не зная, за что именно. Шарль повернулся. Посмотрел на него. Улыбнулся — уже по-настоящему. — Не нужно, — сказал он. — Ты уже вернулся. Это главное. Макс смотрел на него и думал, что память может быть коварной штукой. Она возвращает факты, имена, события. Но иногда оставляет чувства на потом. А сердце, похоже, не собиралось ждать. *** Ландо Ландо терпеть не мог предгоночные часы. Интервью за интервью, одинаковые вопросы, одинаковые улыбки, напряжение, которое не уходит, сколько бы раз ты ни говорил, что «чувствуешь себя уверенно». Он вышел из медиа-зоны с ощущением, будто его голову аккуратно, но настойчиво сжимают ладонями. Надо отвлечься. Мысль пришла сама собой — завернуть к гаражу Макса. Просто пожелать удачи. Пару слов, пару шуток. Они ведь друзья. Ну, или что-то очень близкое к этому. Ландо уже почти дошёл, когда услышал смех. Он замедлил шаг. Смех был знакомый. Низкий, мягкий, с лёгкой хрипотцой. Шарль. И он смеялся не так, как на камеру. Не широко, не демонстративно. По-настоящему. Ландо инстинктивно остановился и осторожно заглянул за угол. Макс и Шарль стояли рядом. Очень близко. Так близко, что между ними не было того привычного зазора, который обычно держат люди, даже если они давно знакомы. Они смотрели в экран планшета. Видео с картинга. Ландо узнал его мгновенно — тот самый. Где Макс психанул, где Шарль выбил его с трассы, где потом выиграл гонку. Мем, который не умирал уже который год. — …it’s just an incident, — произнёс Шарль с лёгким акцентом, явно копируя самого себя. Макс фыркнул. — Я тогда реально был зол, — сказал он. — Не на тебя даже. На себя. Потому что проиграл. Шарль склонил голову, улыбаясь. — Ты всегда так злишься, когда не выигрываешь. — Да, — спокойно согласился Макс. И вдруг добавил, совсем другим тоном: — Но тогда я впервые заметил, насколько мне… нравится твоя внешность. Ландо застыл. — Серьёзно, — продолжил Макс, не отрывая взгляда от экрана. — Даже твоя тогдашняя причёска. Она вызывала во мне дикий восторг. Шарль резко замолчал. Ландо видел, как его уши и щёки покраснели. Видел, как он неловко выдохнул. — Макс… — начал он. — Мне, наверное, пора в свой гараж. Он сделал шаг назад. Макс не дал ему уйти. Одним движением он прижал Шарля к стене — не резко, не агрессивно. Скорее… решительно. Слишком близко. Их взгляды встретились. Ландо задержал дыхание. — Постарайся бороться, как боролся тогда, Леклер, — тихо сказал Макс. — Я надеюсь на тебя. Шарль отвёл взгляд, явно растерянный. — Я… не понимаю, что происходит. Макс наклонился чуть ближе. — Я хочу после гонки отвести тебя в одно место. Шарль поднял на него глаза. — После того как ты выиграешь? Макс покачал головой. — Нет. Это не важно сегодня. Сегодня не имеет значения. Шарль смотрел на него несколько секунд. Потом кивнул — медленно, осторожно — и ушёл. Ландо остался стоять за углом, с бешено колотящимся сердцем и одной-единственной мыслью: Охренеть. *** Макс Макс должен был спросить Ландо о том моменте перед гонкой. Он почему-то был уверен, что рассказал об этом другу. И сейчас был самый лучший момент, чтобы спросить. Уже не было времени надеяться на восстановление своей чертовой памяти — Шарль начал избегать его. Норрис сидел на ящике у своего гаража, странно тихий, будто вынашивал что-то слишком большое для обычной болтовни. — Ты какой-то напряжённый, — сказал Макс, присаживаясь рядом. — Что-то случилось? Ландо посмотрел на него. Потом усмехнулся. — Слушай… Я более чем уверен, что ты хочешь у меня спросить кое-что о Шарле? Макс нахмурился. — В смысле? Ландо рассказал. Не приукрашивая. Не торопясь. Просто — как было. С каждым словом у Макса темнело перед глазами. Звёзды. Трава. Шарль. Его смех. Обещание. Место. Вспышка накрыла его полностью. Он вспомнил. Вспомнил, куда хотел отвезти Шарля. Вспомнил, что хотел показать. Вспомнил, почему победа в той гонке не имела значения. Потому что он собирался сказать ему правду. Макс выдохнул. Конечно было немного стыдно перед Ландо. Видимо тогда Макс ещё не был готов ему рассказать, либо хотел сказать после, когда поймёт что всё хорошо закончилось, либо пригласил бы его вместе нажраться из-за невзаимных чувств. Последнее конечно было бы маловероятно, поведение Шарля ясно давало понять, что одной дружбы ему тоже мало. — Спасибо, — сказал он тихо. Ландо усмехнулся. — Я, конечно, рад, что помог, но, чувак… — он покачал головой. — Вы вообще понимаете, что делаете? Макс покраснел. — Мы… ничего такого не делали. — Пока, — хмыкнул Ландо. Макс улыбнулся. Впервые за долгое время — спокойно. Он понял. Почему сердце всегда ускорялось рядом с Шарлем. Почему дружбы было недостаточно. Он набрал номер сразу. — Привет, — сказал он, когда Шарль ответил. — Можем встретиться сегодня? — У меня интервью, — устало ответил тот. — Но после… ты можешь приехать. — Я заеду за тобой, — сказал Макс. — Хорошо? Пауза. Улыбка в голосе. — Хорошо. *** Макс приехал раньше. Он припарковался неподалёку от здания, где заканчивалось интервью, и выключил двигатель, хотя прекрасно знал, что ждать ещё минут десять. Тишина в салоне показалась слишком громкой. Он положил руки на руль — жест знакомый, успокаивающий, как будто перед стартом. Только сейчас не было инженера в наушниках, не было отсчёта, не было стратегии. Было лишь это странное, тёплое напряжение под рёбрами. Он поймал себя на том, что дышит поверхностно, и заставил себя выдохнуть глубже. Сердце билось так, будто он снова стоял на стартовой решётке в своём первом Гран-при — тогда, когда ещё не знал, выдержит ли он давление, не сломается ли под взглядами и ожиданиями. Глупо, — подумал он. Он выигрывал чемпионаты. Он переживал аварии. Он смотрел в глаза смерти. Но мысль о том, что через пару минут рядом с ним сядет Шарль — не как друг, не как соперник, а как человек, которому он сегодня собирался сказать самое важное, — выбивала почву из-под ног. Дверь здания открылась. Макс увидел его сразу. Шарль шёл чуть сутулившись, пиджак был расстёгнут, галстук ослаблен и висел неровно, будто он давно перестал следить за тем, как выглядит. Он говорил что-то на ходу, прощаясь с кем-то из команды, кивал, улыбался — автоматически, на остатках сил. Макс вышел из машины. — Эй, — сказал он. Шарль поднял голову, и его лицо мгновенно изменилось. Усталость осталась, но поверх неё появилась мягкая, настоящая улыбка — не для камер. — Ты правда решил заехать сам, — сказал он, подходя ближе. — Я же сказал, — пожал плечами Макс. — Поехали? Шарль сел в машину, тяжело выдохнув, будто позволил себе расслабиться впервые за день. — Если честно, — начал он сразу, глядя в окно, — я думал, что сорвусь прямо там. Эта журналистка… Макс, она задала один и тот же вопрос пять раз подряд, просто переформулируя его. — Про давление в Ferrari? — спросил Макс, заводя двигатель. — Конечно, — фыркнул Шарль. — Про ожидания, про историю, про «вы чувствуете груз легенды?» Я уже не чувствую легенду, я чувствую головную боль. Макс улыбнулся. Не широко, не заметно — уголком губ. Он смотрел на дорогу, но краем глаза видел, как Шарль жестикулирует, как морщит лоб, когда раздражён, как говорит быстрее обычного. Ему нравилось всё это. Слишком сильно. — Куда мы едем? — спросил Шарль через пару минут, заметив, что они свернули не туда. — Сюрприз, — ответил Макс. — Я должен насторожиться? — Да, — честно сказал он. — Но не сильно. Шарль усмехнулся и откинулся на спинку сиденья. — Ладно. Веди. Когда они подъехали к побережью, Макс остановил машину. — Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал, — сказал он, повернувшись. — Уже звучит подозрительно. — Закрой глаза. Шарль моргнул. — Макс… — Пожалуйста. Он секунду колебался, потом всё же подчинился. И почти сразу почувствовал, как его щеки начинают гореть. — Ты ведь не собираешься… — Я собираюсь, — перебил Макс. — Доверься мне. Они пересели на яхту. Ночь была тёплой, море — спокойным, почти зеркальным. Шарль держался за поручень чуть крепче, чем нужно, и Макс заметил это — заметил и сам сжал его руку, не комментируя. Это прикосновение было простым. И оттого — почти оглушающим. Когда яхта остановилась у небольшого островка, Макс снова взял Шарля за руку и повёл вперёд. Камни были прохладными, воздух — влажным. В пещере было тихо, только шаги и их дыхание. — Можешь открыть глаза, — сказал Макс. Шарль поднял голову. И замер. В потолке пещеры была естественная расщелина, круглая, будто вырезанная специально. Через неё открывалось ночное небо — глубокое, усыпанное звёздами. Свет падал внутрь мягко, серебристо, отражаясь от воды и камня. — Макс… — выдохнул Шарль. Тот смотрел не на небо. Он смотрел на него. — Я хотел привести тебя сюда тогда, — сказал он тихо. — Перед той гонкой. Я собирался сказать тебе кое-что. И мне было всё равно, выиграю я или нет. Шарль медленно повернулся к нему. — Что? Макс почувствовал, как снова учащается пульс. Но на этот раз он не отступил. — Я люблю тебя, — сказал он. — Уже давно. Просто… мне потребовалось время, чтобы это понять. Шарль рассмеялся. Тихо. Почти невесомо. А потом его глаза наполнились слезами. — Ты… — он покачал головой. — Ты понимаешь, что только что разрушил мне всю жизнь? — В плохом смысле? — спросил Макс, почти шёпотом. Шарль шагнул ближе. — В самом лучшем. Он коснулся лица Макса, осторожно, будто проверяя, не исчезнет ли тот. А потом поцеловал. Медленно. Неуверенно. Так, как целуются люди, которые слишком долго шли к этому моменту. Звёзды над ними молчали. И впервые за долгое время Макс понял: он никуда больше не торопится.