Летнее меню

Проверками кофеен в роли вовсе не тайного гостя Джон мучает исключительно Жиля: сложившаяся традиция и личная договорённость. И пускай Жиль из раза в раз закатывает глаза, тяжело вздыхает и вообще всячески выражает недовольство, он наверняка смертельно обидится, если Джон вздумает вместо него проверить кого-нибудь другого. Поэтому к остальным «французским» бариста Джон заглядывает просто так — выпить кофе, взять десерт, перекинуться парой фраз о жизни, погоде и грядущих праздниках; и только если попросят — даёт обратную связь: не сбился ли помол, положенной ли температуры молоко, насколько чувствуется, что сиропа больше на два грамма?.. Из всех бариста, правда, спрашивает только Жанна: видимо, больше ни у кого нет желания слушать критику от человека, который с иерархической точки зрения никто, а с эмоциональной — конкурент. Ну, Джону же проще. …А Жанна прилежно работает над всеми недочётами, и всё чаще случаются дни, когда Джон, попробовав её кофе, улыбается: «Идеально». Быть же идеальным всегда невозможно, и даже у Джона, несмотря на весь опыт, кофе нет-нет да и выходит неудачным.

***

В середине лета, заглянув в одну из «французских» кофеен, Джон на мгновение замирает на пороге: о, это что, новый бариста? Или просто не случалось попадать на его смены? Ну-ка, ну-ка, как тебя зовут, какой кофе ты варишь?.. Новый бариста тоже замирает, вытаращив глаза, краснеет до кончиков ушей (почти как Пьер, только Пьер уши под волосами прячет, а этому не спрятать — слишком короткие) и тут же бледнеет, стоит Джону подойти к стойке. — Здравствуйте! — голос у него дрожит, готовый сорваться в истерику. — Что для вас? — Средний капучино с собой, — просит Джон, даже не взглянув на давно выученное меню, — ни сахара, ни корицы не надо. И я оставлял номер в программе лояльности. Послушно введя телефон, бариста — на бейдже написано «Жан» — бледнеет ещё сильнее, краше в гроб кладут. Неужели сукин сын Жиль записал его как-нибудь в духе «Джон УБИЙЦА НЕРАДИВЫХ БАРИСТА Тэлбот»? Надо будет спросить у Жанны. Или не спрашивать, пусть остаётся великой тайной… Жан, едва заметно пошатываясь, отступает от кассы, и Джон хмыкает: а может быть, он просто трудоголик, как почти все местные работники кофеен, и не высыпался страшно подумать сколько дней? Вот и бросает то в жар, то в холод, и нервы сдают: движения у него ломаные, дёрганые, кофе просыпается мимо холдера, молоко выплёскивается на столешницу. «Не нервничайте так, я же не кусаюсь, — хочется сказать Джону, — и вообще, возьмите выходной и отоспитесь как следует». Но, во-первых, «не нервничайте» — самый глупый совет, который можно дать. А во-вторых, что ни скажи, Жан наверняка вздрогнет, хорошо если не уронив питчер, усилием воли растянет губы в нервной кривой улыбке, заверит срывающимся голосом, что всё в порядке… В общем, лучше промолчать. Когда Жан дрожащей рукой ставит перед ним стакан с неровным сердечком, Джон тепло улыбается: — Спасибо. Щёки и уши Жана снова вспыхивают. Ему на вид лет тридцать, почему он даже не на похвалу — на банальную вежливость реагирует как влюблённый школьник? Правда, что ли, недосып с ума сводит? Хорошо, что у Джона нет привычки сидеть в кофейнях: это избавляет их с несчастным Жаном от ещё десяти-пятнадцати невыносимых минут наедине. …А капучино у него получился вполне сносным: пусть эспрессо многовато, зато молоко не перегрел.

***

На следующий день, в короткий обеденный перерыв, Джон забегает расспросить Жанну: — У вас новый бариста? На точке, которая в центре, блондин, слегка лопоухий… — Ага, — кивает Жанна, пробивая заказ, — я его даже стажировала немного. — И улыбка её, всегда расслабленная, кажется Джону напряжённой. Неужели характерами не сошлись? Разве с мягкой и дружелюбной Жанной можно не сойтись? Хотя Пьер, помнится, говорил, что именно это дружелюбие его и оттолкнуло. — И при тебе он тоже то краснел, то бледнел? Жанна, протянув печенье (вишнёвое с перцем, новинка, как не попробовать?), хмурится: — Нет, при мне он раздражённо хмыкал и на любое объяснение ядовито отвечал: «Поня-ятно». И с Дюнуа так же себя вёл; разве что с Жилем, кажется, был спокойнее, но он всё равно нас предупредил: вот этот, мол, пассивно-агрессивный, если вы его сольёте, я не расстроюсь. — Она пожимает плечами: — Но его не за что было сливать, с гостями он… был достаточно вежливым, на грани допустимого, но всё же. А нам не помешают новые бариста. — Интересно, с чего же я удостоился великой чести лицезреть его красные уши, — фыркает Джон. — Ладно, спасибо, загляну к нему как-нибудь ещё: посмотрим, перепадёт ли мне пассивной агрессии. «Тебе правда этого хочется?» — читается в глазах Жанны. Но вслух она ничего не спрашивает: понимает, наверное, что, раз уж Джон столько лет посвятил работе в кофейне, у него иммунитет к любой агрессии, хоть пассивной, хоть активной. «О, поверь, мне хочется», — подмигивает Джон.

***

Он действительно заходит к Жану ещё дважды — и дважды же с любопытством наблюдает, как тот, испуганно тараща глаза, принимает заказ, судорожно готовит, рассыпая кофе и разливая молоко, и краснеет в ответ на «Спасибо, очень вкусно». Последнее, впрочем, неудивительно: Джон не отказывает себе в удовольствии промурлыкать эту фразу, так что и самый стойкий бариста был бы как минимум смущён. Но остальное… «Можно непрошеный совет? — пишет он Жилю, выйдя из кофейни со стаканом сезонного холодного кофе. — Вашему новому бариста, Жану с центральной точки, хорошо бы то ли отоспаться, то ли успокоительное попить, а то он дёрганый какой-то». «Что, тоже его яду хлебнул?» «Да в том и дело, что нет. Жанна сказала, он на всех агрессирует, но при виде меня он то трясётся, то краснеет, как влюблённый мальчишка». Жиль ставит хохочущую реакцию и пишет вдогонку: «А вдруг он правда влюбился и флиртует как может?» «Ещё скажи, с первого взгляда!» «А ты в такое не веришь? Фу, какой ты неромантичный!» Подумав, Джон решает счесть вопрос риторическим. В симпатию с первого взгляда он верит — но разве не проходит она так же быстро, как возникает, особенно если видеться с её объектом в лучшем случае раз в неделю? Влюблённость же рождается позже, вырастает из симпатии, если создать нужные условия: чаще видеться и общаться или хотя бы обмениваться короткими фразами ли, улыбками ли… Ну, это в теории. На практике попытки разобраться в тонкостях беспомощны: симпатию к Пьеру Джон испытал с первого взгляда, с первого заката глаз, с первой улыбки и первого merci — но когда она переросла во влюблённость? Однозначно до переезда, но до того ли, как Джон, воспользовавшись снегопадом, впервые проводил Пьера домой? Или, может быть, именно в тот вечер, когда они шли под зонтом, и Пьер держал его под руку и пил наверняка остывший кофе, и сердце замирало — да что уж, до сих пор замирает?.. Мог ли Жан с первой секунды проникнуться симпатией настолько сильной, чтобы отчаянно флиртовать и пугаться своего же флирта? Это было бы забавным объяснением его поведения; и, возможно, они даже могли бы… Представив, как они целуются за углом кофейни, Джон задумчиво поджимает губы: раньше его не только устроили, но и порадовали бы такие поцелуи без обязательств, но сейчас тело, жадное до любых удовольствий, молчит. Может быть, ему не настолько нравится Жан. Может быть, возраст берёт своё: зачем гнаться за подобными мелочами, если под боком есть удобный и, что важнее, симпатичный Пьер? Пьер, который согласился переехать и спать с ним в одной кровати, который носит вместо пижамы его футболку и трогательно прижимается во сне, который нерешителен до зубовного скрежета: когда они впервые поцеловались, месяца три назад?.. Впрочем, сейчас такую медлительность Джон находит даже очаровательной — как свидетельство ли, что Пьер действует из влюблённости, а не из мимолётной симпатии, или как неожиданно чарующий процесс ухаживания, всевозможное обтанцовывание будущего партнёра, прежде чем затащить в постель. Может быть, за последние месяцы Джон пересмотрел взгляд на отношения, и теперь редкие связи без обязательств нравятся ему немного меньше. Может быть, вовсе не немного.

***

— У «Франции» новый бариста, — делится Джон с Пьером, когда они, наконец совпав выходными, лениво завтракают около полудня. — Очень смешной: на всех, говорят, злится, а передо мной замирает как кролик перед удавом. Пьер делает глоток кофе, несколько секунд сидит с закрытыми глазами, будто сосредоточенно анализируя вкус, и кивает: — Изабо мне рассказывала. Они с Жилем считают, уж не знаю всерьёз ли, что этот бариста с тобой флиртует. — Забавно было бы, правда? — фыркает Джон. Пьер неопределённо дёргает плечами и — кажется или чересчур поспешно отпивает ещё кофе? …Они ведь не обсуждали, что Пьер думает и чувствует из-за отношений Джона с Изабо и из-за стиля его общения, предполагающего флирт со всеми подряд. Джон ничего не скрывал: врать не столько мерзко, сколько сложно, попробуй все детали своей лжи упомнить! — и полагал, что Пьера устраивает такая жизнь, раз уж он, всё зная, остался. Но принятие и христианское смирение (Пьер — живое их воплощение) не избавляют от чувств; и может быть… — Ты… ревнуешь, любовь моя? — осторожно предполагает Джон. — Вовсе нет, — преувеличенно равнодушно отвечает Пьер, аккуратно отрезая кусочек яичницы. — Я же знал, с кем начинаю встречаться, — я имею в виду тебя и Изабо; глупо было бы ревновать. — Это и правда глупо, — мурлычет Джон, — особенно сейчас. Меня забавляет новый бариста, но это не значит, что он мне нравится. По крайней мере как возможный партнёр. Пьер бросает взгляд исподлобья, полный то ли боли, то ли недоверия. Джон, хмыкнув, двигается ближе, проводит кончиками пальцев по его шее, коротко касается уха влажными губами и выдыхает: — Я ведь завтракаю с тобой, а не с ним, не так ли? И целую я тебя — потому что его мне вовсе не хочется целовать. Судорожно, дрожаще вдохнув, Пьер неразличимо мычит, соглашаясь ли, пытаясь ли поспорить — Джон не понимает; поэтому целует его ещё раз, в уголок губ, и легонько постукивает пальцем по кружке с кофе: — Пей, любовь моя, а то совсем остынет. В глазах Пьера — нежность вперемешку с болью, но о причинах второй, кажется, он не намерен говорить.

***

Не только Джону по чужим кофейням гулять: следующим вечером, к концу смены, заходит Жиль. Секунд десять сосредоточенно изучает меню, заказывает маленький латте «без ничего» и, сделав таким образом вклад в кассу, наконец говорит: — Я ему, в смысле Жану, предложил к вам уйти. — Вот уж спасибо! — насмешливо перебивает Джон, взбивая молоко. — Мне только этой прелести у себя в сети не хватало! — Да ты дослушай! Я предложил, а он сказал, что давно выбрал, в какой кофейне хочет работать, и если бы хотел у вас, сразу бы к вам и устроился. Ну представляешь: я-то думал, он от безысходности к нам пришёл, потому что работа срочно нужна, а он «давно выбрал», ещё и небось поджидал, когда вакансия откроется! Джон, поставив перед ним стаканчик, иронично поднимает брови: — Я что-то не пойму, это ты хвастаешься или ужасаешься? Жиль закатывает глаза, кладёт на стойку конфету: пробей, мол, ещё и это — и признаётся: — Сам не знаю. С одной стороны, льстит невероятно, с другой — боже, но почему именно он? С третьей — гости вроде не жалуются, так какая разница, агрессирует ли он в мою сторону… — Может, это вообще знак доверия? Как у детей, которые с посторонними приличные, а при родителях отрываются. Джон, конечно, пошутил, но Жиль, нахмурившись, неожиданно серьёзно кивает: — А может, и так. — И фыркает: — Ну в таком случае тебя он боится больше всех! Набрав сумму на терминале, Джон оскаливается: — Мне такое по душе. По этикету, знаешь ли, положено держать нож в правой руке, а конкурентов — в страхе. И только сейчас замечает у Жиля кольцо на безымянном пальце — ну да, конечно, они же с Изабо поженились, как можно было забыть? …В следующий выходной, пожалуй, стоит пригласить Пьера на свидание.