T'es à croquer

      Не понять, чего хочется больше — вздёрнуться или просто лежать на кровати — или полу; это, на самом деле, опционально — да в потолок таращиться.       Но Жан не делает ничего. Просто сидит на диване — и даже никуда не таращится — с закрытыми глазами.       Пытается расслабиться. Выходит весьма скверно.       Кевин на тренировке вёл себя так, будто его кто даже не в жопу ужалил, а куда поглубже-посекретнее.       Придурок.       Дэй лютовал, команда бесилась. Нат закатывал глаза, едко отвечал и огрызался. Тренер вздыхал и фейспалмил. Наверняка красные следы на лице надолго останутся.       Жан молчал.       В итоге с корта команда ушла вся напряжённая и недовольная, злая. Единственный, кто, кажется, получал некое подобие удовольствия — или ловил дзен, — это мелкий вратарь. Но насколько ему известно, на тренировках тот вёл себя так и раньше — ни капли не интересуясь игрой.       Жана это удивляет — вот этот вот лютый похуизм на игру. Но, может, это как раз и нормально? А не вот эта их — Кевина, Ната и его собственная — помешанность на экси?.. И если с ним самим и Дэем всё более-менее понятно: они буквально выросли в Гнезде, их учили играть с детства, заставляя подчиняться безумным правилам, то вот Нат… С ним наверняка злую шутку сыграла невозможность играть в принципе.       Останься Натаниэль в Гнезде, то… как бы всё пошло? Неужели существовала хоть какая-то крошечная вероятность, что он бы прижился, свыкся с тиранией Морияма? А Рико? Его весь этот энтузиазм устроил бы?       О, Рико был бы в экстазе.       C'est horrible. Ce type est ignoble.       Шумно выдохнув, Жан ложится на диван. Тот слишком короткий для него, и ноги не помещаются полностью. Его это не слишком заботит.       Что его действительно волнует, так это то, что Натаниэля где-то носит.       Неужто согласился на приглашение — очередное. блядское. приглашение. сраного вратаря. — мудака-номер-один?       Жан почему-то раздражён, и ему это не нравится.       Они не в ссоре. Не устали — не больше обычного. И даже к нудению Дэя можно привыкнуть. Жан знает: у него для этого было несколько лет.       Кошмаров нет ни у кого из них — давно. Круто, круто.       Так где носит единственного человека, которого Жан терпит по доброй воле?       Не терпит, конечно.       Тишина не давит. Наоборот, ему, вроде как, комфортно — редко когда удаётся побыть в тишине в общежитии. Этим стоит наслаждаться, верно? В Гнезде он боялся тишины, потому что никогда не знаешь, где тебя схватят, а тут… Он и сам не знает, как получилось свыкнуться с постоянным фоновым шумом — никто в этом университете не умеет вести себя тихо. И Жан привык.       Или думает, что привык.       Даже Мэтта нет — куда-то уехал вместе с Уайлдс. Тоже, наверно, выпустить пар после взбучки Кевина.       Жан запрокидывает голову и открывает глаза. За окном сумерки.       Он меняет позу: теперь он лежит, сложив руки на груди.       Прямо как труп.       Он находит это забавным и хмыкает.       Может, включить телевизор?.. Одну из тех передач про животных. Жан почти настраивается на то, чтобы встать и поискать пульт, но тут раздаётся щелчок замка.       Жан распахивает глаза.       Открывается и дверь.       Он слышит тихие, мягкие шаги, шорох бумажного пакета.       Тихий-тихий вздох.       Нат вернулся. Его шаги он узнает из тысяч, кажется.       Жану стыдно за испытываемое облегчение от этого факта, стыдно за тупую ревность — да-да, он признаёт это хотя бы мысленно, — которую презирает в себе. Он верит Натаниэлю — Нилу, Абраму… как бы он себя ни называл, — но чёртов сосредоточенный взгляд Миниярда-главного-мудилы нервирует его настолько, что хочется рычать.       Жану можно ревновать. Он, блядь, имеет на это право.       Он может — пусть и не всегда хочет — чувствовать разное. В том числе ядовитую ревность и бешенство из-за взглядов тех карих глаз.       — Жан?.. — слышится сомневающийся голос Ната. Что, неужто думает, будто ему есть, где ещё торчать? Смеш-но.       Снова щелчок — на этот раз выключателя. Жан видит, как мягко вспыхивает свет над кухонным островком, и чуть щурится с непривычки.       Он вяло поднимает руку и машет ею.       — Здесь.       Шорох, всё те же тихие шаги — ближе и ближе. И вот он видит лицо Ната, возникшее над спинкой дивана. Они сразу же сцепляются взглядами.       Нат улыбается.       У него красивая улыбка, сейчас без ямочек: мягкая, маленькая.       Мило.       — Вставай, у меня для тебя кое-что есть.       Что-то… для него?       Принимать подарки, принимать их от Натаниэля — это всё ещё непривычно, ново.       Жан хмурится и медленно садится под его взглядом — спокойным-спокойным. Они оказываются почти на одном уровне, и Нат, скривив губы в ухмылке, подаётся вперёд и легко целует его в уголок губ. Слишком быстро, на вкус Жана.       — И что это?       Его интригует лукавый вид Ната. Что такого он мог придумать, чтобы выглядеть так?       — Тебе понравится. Обещаю!       Жан скептически вскидывает бровь, но послушно встаёт и идёт за ним. Он замечает пакет, чьё шуршание он слышал ранее.       — Вот, — указывает Натаниэль на тот самый пакет. — Это тебе.       И он начинает что-то искать в кухонных шкафчиках, находит чай, а после наливает и включает чайник. И при этом болтает:       — Ты недавно упоминал, и я решил купить. Открой, обещаю, тебе правда понравится. — Он достаёт тарелку и нож, вилку, две кружки. По логотипу Жан понимает, что это что-то из пекарни. Лёгкий сладкий запах лишь подтверждает догадки. А сердце вдруг пропускает удар. Хорошо, что Нат его не слышит. — Кое-как нашёл место, где это выглядит так, как я помню, — заканчивает Нат задумчиво, опираясь задницей на стойку.       Он выглядит спокойным, расслабленным, и внутри Жана что-то тоже расслабляется. Он заражается этим незыблемым спокойствием. И открывает пакет.       В нос бьёт насыщенный запах сахара, масла и яблок. Жан закрывает глаза и глубоко дышит. Аромат уносит его в детство, в моменты, когда они с Элоди заходили в разные маленькие уютные места, полные этого и других ароматов.       — Тарт-татен.       Жан открывает глаза и смотрит на этого самодовольного парня. Манит его пальцем.       Нат подходит — послушно, сохраняя улыбку и свет в глазах.       — Как тебе?       — Ближе, — просит Жан тихо. Он немного сломан внутри в этот момент. Сломан и починен, собран заново.       Нат, что всегда находит способ сделать с ним это, со смехом ставит локти на стойку между ними...       — Да куда уж ближе-то? Я и так уже едва ли не на...       ...и не договаривает, потому что Жан сгребает его за ворот футболки, тянется к нему и крепко целует в губы. Он пробует его губы кончиком языка, и на них чудятся карамель и яблоко, и тёплое песочное тесто, и аромат-вкус марсельской кондитерской — той самой, из детства.       Он целует всерьёз, пытаясь заглушить и недавнюю ревность, и какие-то бессмысленные, в общем-то, сомнения, пытаясь передать Нату всё. Всё, что не может — пока? — озвучить.       Всё, что тот с ним делает. И, он уверен, будет продолжать.       Когда они разрывают поцелуй с привкусом ещё не опробованного тарта, губы у Ната красные и блестящие, а глаза кажутся чёрными из-за огромного зрачка.       Лучший, по скромненькому такому мнению Жана, вид, который только может существовать в этом прогнившем мире.       — Merci, mon petit renard.       — Обожаю давать тебе то, что ты любишь, — хихикает Нат довольно. — Ты каждый раз меня целу-уешь, — поёт он, ухмыляется, подмигивает. Довольный — едва ли не больше Жана.       Кто бы знал, что Натаниэль — такой?       Жан прекрасно знает, что за его чуть дурашливым поведением кроется: Нат доволен, что смог его порадовать, вернуть в детство, вернуть что-то, чего Жан лишён — с тех самых пор, наверно. И пусть от воспоминаний горчит немного — Элоди, Элоди, Э-элоди-и, — но эти боль и горечь уже не так сильны.       Жан хмыкает. Он запускает руку в пакет, наслаждаясь ароматом и шорохом, и аккуратно достаёт тарт-татен, выкладывает его на тарелку. Вилка одна; он знает, Нат не любит такое, и наверняка попробует лишь немного.       Есть одной вилкой? Это… что-то на романтичном?       Что-то, о чём Жан никогда не мечтал. Никогда.       Он разрезает пирог и отламывает кусочек. Вкус… Нат оказывается прав: вкус такой же, как он помнит. Он открывает глаза, которые не помнит, как вообще закрыл, и не может отвести взгляда от лица Натаниэля.       «T'es à croquer», — думается не к месту. Или, всё же?..       — Если такова цена... С тобой выгодно иметь дело, Нат.       Нат смеётся, и Жан снова тянет его к себе, на себя — и целует.       И вкус яблок на губах уже совсем не эфемерный.