Сны

Сны были нечастым гостем в разуме Одиссея. Он вообще спал значительно меньше, чем требовалось обыкновенному человеку, а если и засыпал, то слишком глубоко, чтобы встречать сновидения. Афине нужен был юный гений — гениям не полезен сон, им полезны труд, учеба, состязания, изнурительные тренировки и рассуждения, им полезен наставник. В редкие моменты, когда во сне он все же видел образы, это была именно она. Он плохо знал, как выглядит ее лицо, только чувствовал ее божественное дыхание. Афина не переставала наставлять его даже во сне: там ей лучше удавалось объяснять стратегии боя, ибо из тумана грез легко создать армии, чтобы показать результат наглядно. Одиссей спрашивал ее, почему он больше не видит снов, как в детстве, но та лишь отмахивалась, мол, они и ни к чему. — Тебе не стоит любить спать, — говорила Афина. — Пока другие спят, ты должен постигать то, чего им никогда не дано узнать. Ты не простой юноша, — клала она руку на его голову, и ветер ее божественного духа трепал его волосы. — Ты не тот отважный герой, кто бросается в пыл битвы с острым мечом и рубит врагов, ты не деспот-властитель, что знает жизнь лишь в хитрости ради наживы, ты не отрешенный мудрец-аскет, которому есть дело только до своей души, ты человек совершенно иного толка… Ты такой же, как я. — Знаю, — склонял голову Одиссей. — Ты твердишь мне это столько лет, мы воины разума, я уже давно это уяснил. Но разве ты не видишь снов? — Мне незачем их смотреть, — Афина отводила взгляд и отнимала руку. — Лишь пара моих слов, и козням Морфея не потревожить мой разум, моя воля на Олимпе ценится значительно выше, чем его. Разум гения должен быть чист от этих ошметков мечт и шуток, они вредят тебе, лишний раз колеблют зазря струну твоей мысли. Одиссей верил ей. Афина была его единственной близкой душой тогда: рано лишенный воспитания отца, он нашел в ней то, чего не встречал в матери, в своих смертных учителях, в богах, которым молился в храмах, не дожидаясь ответа — она сочетала в себе их всех. Афина, даже будучи строгой богиней мудрости, имела в своей натуре некоторую долю доброй заботы и понимающей снисходительности: она позволила ему любовь. Это был фарс: холодный разум гения повстречал утонченную красоту, тоже увлеченную несвойственными юной девушке военной стратегией, астрономией, философией, отчасти политикой и ботаникой… У Пенелопы была уйма достоинств, Афина признавала ее достойной колыхать штиль в море разума ее ученика, ведь только Пенелопа порой была способна унять в нем шторм. — Я видел тебя во сне, — осторожно открылся однажды в ночи Одиссей Пенелопе, пока она устраивалась спать в их едва построенное свадебное ложе. — Знаешь, я помню тебя возле этой оливы, как ты первый раз улыбнулась мне, как ветви отбрасывали тень на твое лицо, и, когда мы повстречались вновь, уже в Спарте… В тот вечер я заснул и видел тебя под оливой, она так причудливо изменилась, я никогда такого не видал, мне казалось, мы лежим с тобой в траве в саду, но трава вдруг стала шелковым одеялом, наверно, я смотрел на кровать, на которой спал, и я… Тогда я подумал, что должен достроить дворец и сделать из этого дерева нам ложе. Это было видение, я не знаю, как я понял, какая это именно олива… Он говорил так сбивчиво, что Пенелопа обеспокоилась. — Разве это не обычное дело во снах? — Снах… Пожалуй, может быть и так. — Ты не знаешь, что такое сны? — Знаю, разумеется, — он лег рядом с ней на подушку, — не помню только. Давно я их не видел, Афина считает это позорной вольностью. — Если хочешь — бери мои, — рассмеялась Пенелопа, касаясь своим лбом его лба. Но сны всегда ускользали мимо него, суровая рука светлоокой Афины без усилий отгоняла их прочь, лишь изредка пропуская сквозь пальцы капельку, и тем дороже были эти капли. Годы шли. Одиссей с Пенелопой ждали первенца. На процветающей Итаке мир и покой, порты полнятся торговыми судами, жизнь кипит ручьем, царские стада радуют пополнением, виноградники плодоносят, молодая царица в глазах мужа все прекрасней и дороже ему с каждым днем. Мудрая наставница уже не донимает его учением, только по ночам часто является поговорить — просто так, из чувства дружбы. Дает советы в делах политики, спрашивает о Пенелопе, смеется, вспоминает что-то из своих древних бессмертных лет. По-прежнему только ее и изредка Пенелопу видит во снах Одиссей. Но в роковой день он не уснул. В ночи на свет появился долгожданный Телемах, и Одиссей не смыкал глаз до рассвета, так и не встретившись с Афиной. К утру к берегу Итаки причалили корабли Менелая, знаменующие кровавую, затяжную войну вдалеке от родной земли. Она не смогла предупредить. В море спится дурно, Одиссей понял это еще в юности. Ветер и волны шумят, доски скрипят под стопами моряков, в безветренный день гребцы шумно плещут веслами по воде. Тревога в глубине души тоже не дает спать, боязно любому человеку плыть далеко в бескрайние просторы Понта, к тому же черная тоска тянет обратно к родной суше. Совесть точит камень долга, что вмиг придавил любовь и иные обязательства, которым душа сама желает быть верной. Одиссей, словно призрак на перекрестке, поджидающий нерадивого путника, покачиваясь под светом бледной Селены, глядел в темные глубины моря. Черная пасть воды таит в себе страхи и тайны, манит, но наводит ужас, ведь пока ты смотришь в воду, кто-то из ее толщи тоже может взглянуть на тебя. — Что ты делаешь? — золотистый свет вдруг опалил на мгновенье его взгляд и прогремел сверху голос воинственной наставницы. — Не спится? — Не могу я, — вздохнул он. — Уже давно из виду скрылась Итака, уже и гонцов из ближайших портов на нее не послать, все землями нынче плывем чужими… Да только мне бы увидеть еще раз Пенелопу, с полчаса мне с ней побыть, и все бы легче стало… — Размяк ты совсем! — с усмешкой хлопнула его по плечу Афина, заставляя от ее силы осесть на палубу. — Быстрее доплывешь — скорее вернешься, а ты гребцов не гонишь, да сам за весла не сядешь и парус чинить не прикажешь, все хочешь оборотиться. Дураком вырос! — Не суметь мне, — вновь заладил то же самое Одиссей. — Не вини меня, в том все козни Любви и Эротовых стрел, но только стыдно мне, взрослому мужчине и воину, на жену работу свою бросать. Знаешь же народ моего царства: иной раз ввяжутся в спор — так хоть самому иди разнимай, или придумают какую хитрость торгаши, так приходят и просят, мол, пойди, царь наш, люди жадны — так в том твоя беда, не наша, или вот… — Знаю, — оборвала она. — Пенелопа в мудрости тебе уж не уступит, будь уверен, но ей нынче наследника растить… И правда, не в то время все случилось. Все козни не Любви, а Раздора, и нет ему времени верного, чтобы прийти. — Мне бы взять ее с собой, но ни Итаке тогда, ни нам в бою не жить… Только и остается мне надеяться, что вскоре повернем назад… Лицо Одиссея, словно маска, скорбное и бледное, упало в его руки, а меж пальцев заблестели слезы. Афина гордо выпрямилась, рукоятью копья потыкала в его бок: — И верно я сказала — совсем размяк. Розоперстая Эос уже подбирается к востоку в челне, но почти все боги еще спят. Сияющий Олимп в легких сумерках дремлет, прощаясь с остатками грез Морфея, еще совсем пуст его тронный зал, лишь едва потрескивают старые угли в очаге. Глухими стуками в золотом полу остаются шаги Афины, сменяясь на шорох, когда она встает на облака. В воздушных и светлых покоях вечнободрствующего Гермеса уже слышен его заливистый смех. — Добро пожаловать, о, моя дорогая гостья! — прощебетал он, издали услышав Афину. — Ты из дружбы ко мне пришла или по делу? — По делу. — Ох, кто бы мог предположить иное! — Гермес крутился у большого зеркала, но разглядеть его отражение было нельзя. — Хоть бы раз кто пришел ко мне просто так! Ладно, пожалуй, бывает Дионис, хотя и может быть… Но не стоит, не стоит, я, верно, должен спросить, чего тебе нужно, сестрица? — Не мог бы ты выполнить одну мою просьбу? — Проси, что же, — она не видела его лица, но точно могла сказать, что его губы изогнулись в ухмылке. — Обещать не могу, пока не узнаю, слишком уж часто богам это выходит боком. — Что еще ожидать от бога хитрости! Послушай, помнишь ли, у тебя среди детей был один выдающийся вор, жил на острове… — На Итаке! Автолик! Как его не помнить, любимый смертный сын! — Гермес так махнул руками, будто его действительно возмущала мысль о том, что он позабыл этого человека. — Но он давно покойник, а его дети… М-м… Ох, полнейшая заурядность в моем деле! Зачем он тебе? — Вовсе не он, в его роду вырос человек, который, я могу сказать, не такой, как ты, а скорее такой, как я… — Вспомнил! Вспомнил! — воскликнул он. — Одиссей, верно? Низковатый слегка, но вроде недурен, ты морочила голову всей шайке Гипноса с ним, о, я помню, ха-ха! — Я к этому и веду… Не мог бы ты позвать из подземного мира ко мне Гипноса и его свиту? Мне нужно с ними поговорить о нем… — Ох, дорогая! — звонкий смех Гермеса пронзил облака. — Как же тает твое сердитое сердце, когда дело доходит до этого мальчишки! Что нужно тебе на этот раз? — Это уже не твои заботы, — отрезала строго Афина. — Будь добр, не болтай лишний раз никому. — Что ты, сестрица, разве я способен болтать? Между делом, слышала ли ты, в прошлом месяце была превеселая пьянка у божеств в Фессалии, я там сам, конечно, не был — всё дела, всё поручения! Но вот Дионис мне передал интереснейшие образы, знаешь ли ты… — Довольно, — Афина вновь ступила на облака. — Отплачу за услугу услугой, прощай. — Да что мне стоит помочь любимой сестре! — крикнул ей в догонку Гермес. — Нет, правда, дорогуша, отчего ты так строго со мной? Ведь я тебе первый союзник на Олимпе, всегда выручу, ха-ха! Покои Афины выше остальных богов: покои Зевса и Геры всегда в восхитительном блеске солнечного света, заливают своим сиянием остальные, и лишь ее — в тени тех мест, выше которых не проезжает колесница лучезарного Гелиоса. Здесь прохлада и покой, ни ветра, ни шума, полумрак, лишь поблескивает божественная амуниция и многочисленное оружие богини стратегии. Трофеями завешаны стены, будто они вот-вот рухнут от их тяжести, возле стола, которого и не видно под размотанными свитками и картами, твердое, словно самая прочная сталь, спальное ложе, всегда пустующее в ночь и почти всегда в день. Афина почти не спит, за ночь ей нужно явиться во снах всем своим любимцам-героям, днем — облететь битвы, суды и кабинеты, где требуется ее благословение. Гипнос со свитой его богов редко ступает на порог этой обители, и еще реже, если ему не нужно никого здесь усыплять. Но Морфей входит в ее покои по ее собственному зову уже второй раз за это столетие. Она так же, как и в прошлый раз, восседает за столом, как любая смертная женщина за ткацким станком, ее широкие светлые брови сведены в сосредоточии, но ей нет дела до бумаг, ибо глаза закрыты рукой. — Афина, — зовет ее осторожно Морфей, и его голос прорезает темную тишину. — Афина, ты вновь звала меня? Она приглашает его, не заботясь о приличии, присесть на край ее ложа, и даже просто сидеть на нем богу сновидений неуютно от твердости камня. Он неуверенно мешкает, не решаясь уточнить у нее цель его визита. — Морфей, мой дорогой друг, — с нажимом наконец начинает она. — Я в долгу перед тобой за множество героев, что ты так или иначе помог мне воспитать, и мне стыдно просить… О, как же сказать?.. — О, мудрейшая из нас, — слегка посмеиваясь воскликнул он. — Посмею решить, что у тебя новый ученик? Что же, я готов сделать для них то же, что делал для десятков других, что мне стоит снова лишить кого-то радости видеть сны? — Нет, властитель грез, ты не понял меня, — ее тон вдруг сменился несвойственно ее гордости вежливым. — Будь у меня подобная просьба, я послала бы к тебе гонца. — Так о чем ты просишь? — вопросил творец, и серебристые звезды на его черных одеждах замерцали, словно тысячи маленьких глаз в недоумении захлопали ресницами. Афина придвинулась ближе к нему и, собравшись с мыслями, напомнила. — Мой друг, ты, верно, помнишь о моих последних просьбах? Мой младший ученик, его зовут Одиссеем, с ним было сложно… — Да ведь это было совсем недавно, как мне забыть? — Минуло уже за дюжину лет… — Ох, как неумолимо время!.. С ним вновь беда? Что на этот раз? Гордой Афине неведомо чувство стыда, но его уставший тон колыхнул в ней тень совести. С Одиссеем все шло не так: слишком чувствующий, слишком мыслящий юноша! Его живой разум не поддавался ее полной воле, и от лишения сновидений у него то случалась затяжная бессонница, такая, что от усталости меч валится из рук и ни один отвар Гипноса не в силах ее сломить, то чужой сон утечет к нему и рассеется по пути, то невозможно его ото сна разбудить. Хотя, по правде сказать, от этих лишений скорее боги страдали, чем юный герой. — С ним все как обычно, — заверила светлоокая воительница, чуть помешкав. — Не спит подолгу, но это, в сущности, не беда, для меня уж тем более. Только он отправился на войну нынче… — она замерла, размышляя о нужности своей просьбы. В конце концов, какой герой не тоскует о своей любви? — Может, вам дядю моего тогда просить? — О нет, дело совсем не в том. Морфей, никто лучше тебя в этом мире не подделывает лиц и не повторяет голосов, но нельзя ли… Нельзя ли двум людям общий сон создать? — О, разве это стоит просьбы? Все в порядке вещей, такое сплошь и рядом! — и прежде, чем она вздохнула с облегчением, добавил. — Ведь ты и сама должна помнить, как мы наводили на целые армии один и тот же сон перед величайшими битвами? — Ты вновь не понял меня, — спешно сказала она. — Да, те кровожадные сны перед битвами неплохо поднимают боевой дух, но Одиссей нуждается совсем не в этом. Он всегда был… Слишком чувствительным для хитроумного героя, который мне нужен. В этом его сила, он с особым рвением и романтическим обманом подходит к своей стратегии, но в этом и его слабость… — И что же с ним? — Он… Влюблен. Мне думалось, будто Эрот просто по ошибке запустил в него целый колчан стрел, но нет, о, нет, как же я была не права! Хватило всего одной стрелы, и он сцепился с этой его Пенелопой душой и разумом так сильно, что не может и мысли трезвой создать, если тоскует по ней! — она в порыве схватила его за плечи. — Так чего ты хочешь? — от ее воодушевления Морфей вжал голову и перепуганно раскрыл глаза. — Раз уж они так неразделимы, — сбавила тон Афина. — То не мог бы ты… Позволить их душам по-настоящему проникнуть в сны друг друга? Встретиться на расстоянии, так скажем?

***

Пещера Гипноса и его свиты на самом краю мира, и ее едва ли достигают лучи Гелиоса и Селены, лишь Эос в шафранных шелках рассвета иногда машет ее обитателям розоперстой рукой из проплывающего мимо челна. В ней не темно, не пугающе, еще не веет мертвыми душами, хотя почти сразу за ней убегает под землю тропа в Аид, лишь изредка доносятся с полей наказаний крики истязаний, а из соседних пещер — приглушенный гомон свиты трехликой Гекаты. Чуть шурша пернатыми крыльями, Морфей опускается на землю пещеры и осторожно ступает вглубь. В туманном свете свечей и сияющих камушков Гипнос разливает по мехам маковый отвар. — Отец, — позвал его Морфей. — Отец, братья сказали тебе о моем отлучении? Многочисленные потомки Гипноса то и дело сновали по миру, пока не было отца, хотя им полагалось пребывать в доме. — Братья? — посмеялся Гипнос. — Да кто их видел! Но не переживай, мне встретился Проводник, мы с ним славно побеседовали, и он поведал мне о твоем поручении. Так что наша совоокая воительница задумала на сей случай? — Отец… — постыдился Морфей. — Я был глуп, и пообещал того, что не знаю, смогу ли воплотить. Могут ли два человека во сне встретиться друг с другом? — Неужели тебе не по силам подделать чье-либо лицо? Или она велела поднять во сне их на ноги и привести друг к другу? — Ни то, ни другое. Она просила соединить их души, чтобы они увиделись на расстоянии… Отец, она так упрашивала, я не смог возразить! — Она всегда убедительна, — согласился Гипнос. — О, Несокрушимая, ее воля, наверно, сломила бы и сам Хаос! — Но я также был горд и корыстен… — замялся творец. — Я обещал исполнить ее просьбу, в обмен на услугу. — И о какой услуге ты просил ее? — Гипнос с подозрением повернулся к нему. — Ни о чем я не просил ее, — честно признался он. — Я и сам не знаю, зачем мне ее услуга. — Что же, обещание — значит, обещание. Спустись к Трехликой и Ужасной за ее колдовскими травами, скажи, что я послал тебя. — Что мне просить у нее? — Морфей, чуть шелестя перьями, оторвался от земли, готовясь легкой, неслышной подступью брести к Гекате. — Не проси больше ничего, что даст — бери все, только одолжи у нее на время кубок побольше — зачерпни из источников Мнемозины и Леты по полкубка и неси его мне. Морфей исчез в тенях Подземного царства, а Гипнос подкинул углей в уже затлевающий очаг и поставил на него маленький котел с оставшимся маковым отваром. Работа предстояла непростая.

***

Крылья Гипноса шумно раздували огонь очага, Морфей, едва касаясь, ловил пар, поднимающийся от отвара из мака, волшебных трав и густых, словно остывающая кровь, вод родников Памяти и Забвения. Пар, будто невесомый пух, сворачивался в волокно невидимой нити, свить которую подвластно только повелителю сновидений. Нить от обычного отвара и впрямь почти не заметна, он плел такие уже десятки тысяч раз с самого своего рождения, каждую ночь он заплетает их в людские сны, но это нить совершенно иная, она норовит ускользнуть из-под умелых тонких пальцев, она прочнее и толще, она опутывает его руки, не желая быть смотанной в клубок. Но она должна быть в сотни, если не в тысячи раз длиннее тех, что он вьет обычно, и Морфей продолжает ее творить. Пещера уже давно заполнилась голосами его младших братьев, они пролетают совсем рядом на своих быстрых крыльях, мечутся прямо за его спиной, иногда залезая на нее и хватая его за черные кудри, выспрашивают, чем он занят, но Морфей, не отрывая взгляда от очага, искусно продолжает вить. Беспокойные братья для него все еще где-то далеко, словно он под водой, а они — в небесах, и их руки, даже будто треплющие его волосы, не дотянутся до него. — Отец, — один из кошмаров, черноволосых и черноглазых, еще мальчик на вид, парит у головы Гипноса. — Отец, что вы делаете? Но Гипнос не дает ответа до тех пор, пока весь отвар не выпарится в ужасающе длинную нить. Лишь когда Морфей собирает ее в один клубок, настолько большой, что невидимая до того нить блестит рядом со светом очага, они возвращаются всеми своими мыслями в пещеру, и многочисленные потомки Гипноса вдруг становятся чересчур громкими. — Отец, — раздается нахальный голос из другой части пещеры. — Неужели наш великий творец добрых снов уже не может без тебя и нити свить? Это Фантас, ему давно завидно от своего неумения быть наравне с Морфеем, он умеет лишь подражать животным и не так уж искусен в этом. Гипнос без капли чувств спустил его с воздуха на пол пещеры и погладил по голове: — Не задирайся, в этой нити нечто гораздо большее, чем обычный сон, — он значительно взглянул ему в светлые, с хитрым прищуром, глаза. — Но так уж и быть, поскольку Морфей сегодня занят, я позволю тебе взять верх и проявить все свое мастерство: там у стены стоят сосуды с отваром, и на них уже давно осел пар, собери и сотвори все остальные сны этой ночи. Все сыновья, чернокудрые кошмары, похожие скорее на дядю, чем на отца, и прекрасные, светлые, словно подол сияющего платья Селены, грезы, замерли на своих местах в недоверии. — Так уж и быть, творите все вместе, — со снисходительным смешком позволил Гипнос. — Одно условие — никаких криков и шума. Сон любит тишину. Свита Гекаты в соседнем гроте тоже любит тишину. *** Гипнос часто бывает на Олимпе. Но ступить на его золотые полы без покрова невидимости и сосуда с дурманящим отваром — этого он не испытывал с далеких времен Титаномахии. Сын несет в подоле черной мантии моток с нитью, а Гипнос, шелестя белыми перьями могучих своих крыльев, заметно больше крыльев юных богов снов, несет себя и его далеко ввысь, в покои вечнободрствующей воительницы. Афина все так же, за столом, читает свиток, отмечая что-то палочкой с чернилами. Дверь отворилась бесшумно, но от ее острого зрения, даже сосредоточенного на письме, не ускользнуть двум крылатым фигурам. — Здравствуй, — сказал Гипнос так небрежно, будто обращался к давней подруге, и Морфей совсем не понял его тон. — Звала ли ты нас? — Проходите, — с сухим достоинством Афина пригласила их все на то же каменное ложе. — Получилось ли то, о чем я просила? — Сделать что угодно — всего лишь вопрос времени и оплаты, — уклонился тихий сын Ночи. — Ведь ты всегда возвращаешь долги. Афина вдруг поджала губы, будто это ее укололо. — Я помню о вашей помощи и обязательно отплачу однажды, только вы не называете цену. Будьте менее туманными в своих желаниях, они имеют свойство исполнятся так, как их направит рука Ананки. — Как быть самому Сну менее туманным? — улыбнулся Гипнос. — И как забрать от тебя плату, если еще не соткали мешок, в котором ее унесут? Афина покачала головой и смягчилась: — Признаю, я, бывает, прошу у тебя слишком многого, о, светлый брат Смерти, но оттого ты всегда можешь просить и у меня! Мои воля и сила послужат тебе союзником в любом споре, моя мудрость поможет тебе в любом обмане, разве не смогу я, покровительница всех ремесел, сама соткать тот мешок, в который ты сложишь мою плату? — Не будь столь горда и несломима, Афина, еще тогда, когда ты просила нас об Одиссее дюжину лет назад, мне открылась твоя суть, — Гипнос, всегда прикрывающий глаза перьями с маленьких крыльев на голове, вдруг чистым взором заглянул ей в воспеваемые всеми смертными поэтами всезнающие глаза, и от чего-то его взгляд был пронзительнее ее. — Ты не лишена мягкого сердца под тяжелой броней, и я, тот, кому подвластен твой разум в редкие ночи, когда ты засыпаешь, когда твои руки отпускают копье, когда твою грудь не сковывают великолепные доспехи, а сердце не прикрывает непробиваемая Эгида, заклейменная главой страшного чудовища, отгоняющей друзей и недругов от тебя, знаю это лучше тебя самой. Я знаю, кого из своих сыновей послать к тебе, чтобы кошмар замучил тебя до ледяного пота, и от чьего сна ты не захочешь проснуться никогда. Я древнее тебя, Афина, как бы ни была ты мудра и всесильна, я всегда был и останусь на вечность частью божественности каждого бога и жизни смертного. Я знаю, зачем тебе пришлось убедить Морфея и всю мою свиту отречься от Одиссея, и знаю, куда пропадают мотки снов, когда вдруг у Владыки Аида кто-то одалживает его шлем, и мне как никому известно, как ты умеешь ткать самыми разными нитями. Морфей едва посмел дышать, пока отец почти шепотом, не моргнув ни разу, сказал это устрашающей богине войны, но она не посмела ему возразить. — Я сам создавал сны, Афина, пока на свет не появились мои сыновья, мои сновидения увидели титаны и титаниды задолго до того, как ты сразила их своим оружием и разумом, и сам Владыка Крон не раз был мною измучен во сне. Но я выбираю подыграть твоей непоколебимости, я выберу держать вид, что лишь исполню твой приказ и моя семья сделает все в лучшем виде, ни один Кошмар не коснется головы твоего ученика, ни один лживый сон не достигнет его, уж в этом будь уверена, и можешь приказать мне то, что посчитаешь нужным, но и ты знай, что я возьму то, что мне заблагорассудится и тогда, когда придет время. Каждый год около этих дней, когда Немея в предпоследний раз в сезоне взойдет вместо своей матери на небосвод, Одиссей и Пенелопа увидятся в ночи и пробудут друг с другом до самого рассвета, но ты должна поклясться мне и Морфею, что выполнишь любую нашу просьбу, мы, в свою очередь, клянемся не просить ни о чем, что навредило бы кому-либо из смертных или вечных, кроме тебя. — Кроме меня? — недоуменно переспросила Афина, уже успевшая отойти от его речей и вернуть себе гордую стойкость. — Однако, вас явно благословил Гермес, какая хитроумная клятва! — Не могу отрицать, — слегка улыбнулся Гипнос. — Поклянись на водах леденящей Стикс, или нить остается в пещере Сновидений. И в тот день Стикс впервые почувствовала, чтоб ее воды взошли такой могучей волной. — Отец, — осторожно позвал Морфей, когда вдалеке уже стало видно корабль Одиссея. — Почему вы с ней так себя повели? Разве она обидела вас чем-то? Почему вы не сказали мне, когда я принял от нее прошение? — Всему свое время, сын мой, — с таинственной загадочностью улыбнулся Гипнос. — Но я скажу тебе, что тогда случилось с Одиссеем, ведь ты давно не дарил ему снов, верно? Морфей кивнул. — Еще совсем мальчиком он почти лишился отца, о, эти смертные, их сердца так легко ранятся, когда они юны! А этот Одиссей, он рожден чувствующим, но чувства не в его сердце, а в его голове. Его отец сошел с ума, когда ему было около дюжины лет, представь, каково это, ведь для таких, как он, жить без ясного разума — все равно что мучительно гибнуть, без права на крик и слезу. Ни один мирный сон не мог к нему пристать, только кошмары, страшные кошмары преследовали его по ночам! О, Афина никогда не желала признавать, что ей жаль смертных, подумай, сын мой. Она богиня, покровительствующая целым городам, десяткам героев, сотням дел и честных споров, кому еще больше любить смертных, если не ей? Но нет, она так горда и упряма, что признать свою любовь для нее подобно заточению в Тартар, самому страшному позору и лишению! Ах, сбить бы ее спесь! Я сразу понял, что ей этот мальчик дороже многих других, думаешь, кто наслал на него целую стаю твоих коварных братьев? Афина тянула очень долго, ведь знаешь, ей обычно легко отогнать сон, но я шел дальше, пока она не стала молить вас прекратить! — Но она не умоляла нас… — вдумчиво поправил Морфей. — Просто попросила и пообещала отплатить. — О, верь мне, сын, для нее просьба перед кем-то уже сродни унизительной мольбе. Она так полюбила этого мальчика, что надломила свое внутреннее копье, и уже дважды! А после ее услуги оно вовсе рассыпется в прах. — Отец, что вы хотите потребовать у нее? — испуганно воскликнул Морфей. — О, ничего подлого я не замыслил и могу в том поклясться, — убедительно сбавил тон Гипнос, чтобы сын понял, что их беседа подходит к концу, и на его лице сверкнула хитрая улыбка. — Просто сделаем свою работу: создадим для нее сон. Корабли Одиссея плыли под властью попутного ветра с широко раздувшимися парусами. Царь Итаки, свесив одну руку через борт у кормы, там где глаз корабля, совсем рядом с ним, но не касаясь и не закрывая, будто намеренно дразня богов сна, а другой подперев усталое лицо, бесцельно глядел в плески воды. Гипнос показал Морфею знак, чтобы тот достал маковый отвар и волшебную нить, и они бесшумно оказались у него за спиной. Хоть Морфей и никогда не видел возмужавшего Одиссея, он мог бы решительно поклясться, что тот изрядно похудел за время своего мучительного плавания. Гипнос быстрым движением ловких рук влил из невидимого простым смертным сосуда несколько капель отвара в рот Одиссею, когда тот вздохнул. Одиссей лишь пару раз качнул рукой и обмяк, погрузившись в тягостный, долгожданный сон. Морфей, едва он начал ронять голову, подхватил его за половинку иссушенного тоской лица и с невероятной скоростью обмотал вокруг шеи ему нить по меньшей мере полдюжины сотен раз. — Я останусь присмотреть за ним, — шепотом сказал Гипнос. — А ты лети к его жене, в царский дворец на Итаке, она спит в их ложе под ветвями старой оливы. Морфей кивнул и скрылся в темноте матери своего отца, пугающей Нюкты. Всю жизнь свою он тратил на витье тонких ниточек сновидений, а его братья с отцом разносили их по домам смертных и вечных, пока он продолжал вить их на следующую ночь. Он редко встречал людей: да, подумайте, мастер повторять чужие образы, он всегда оставался в тени своего грота, вдалеке от богов и смертных, и по ночам лишь прилив волны, виднеющийся издали, болтал с ним. Братья приносили на крыльях спутанные нити снов обратно и день напролет щебетали о том, что видели они и слышали в ночных городах, спящих деревушках и затаенных логовах чудных отшельников. Морфей собирал нитки и расспрашивал их, раздумывая о еще не родившихся грезах, о людях и божествах и отправлялся вновь за работу. И оттого наши сны так расплывчаты и переменчаты, так неясны и загадочны, от того, что вечно юный бог сновидений не смеет, свободно расправив крылья, облететь наш мир в поисках познания. Он впервые столь далеко отлетел от пещеры, он впервые покинул в открытом мире отца и братьев, впервые видел широкие просторы Понта и затянутого Нюктой Урана. Касаясь изящной и бледной, совсем не готовой к смелым шагам ногой края воды, он пересекал море, и оно, казалось ему, только больше плескалось волной ему навстречу. Показались дремлющий порт Итаки, заполненный торговыми кораблями, и Морфей осторожно ступил на причал. Старое дерево совсем не походило на твердые полы Олимпа и каменный пол пещеры, и он легкой походкой прошелся по мощеной дорожке. Но не было времени на промедления, и он вновь взмыл в воздух в поисках дворца Одиссея. Это было скромное, по сравнению с рассказами братьев о дворце в Микенах или Фивах, здание, скорее просто добротно сделанный дом, небедного человека. Слуга вынес во двор немолодому псу объедки, и пес улегся спать на стог сена. Морфей плеснул тому на морду каплю отвара, и он довольно засопел. Прозрачной тенью он скользнул между коридоров и возник в царских покоях. Там и вправду было ложе посреди огромной оливы, но в нем не было Пенелопы, а в колыбели, выточенной в одной очень толстой ветви, не лежал Телемах. Морфей замер на мгновение в непонимании, но не смел подвести отца, и вернулся обратно тем же путем, смотав нить в прежний клубок, и взлетел высоко над островом, надеясь высмотреть царицу на улице. Сказав, что Пенелопа спит под ветвями оливы, отец, должно быть, имел в виду то, что ее обычно встречает там его свита, но в эту ночь она еще бодрствовала за пределами спальни. Не заметив ее ни в кладовых, ни в залах, ни в кабинетах, он вынужден был осматривать город. На окраине, у высокой скалы он приметил храм и запорхнул внутрь, увидев слабый свет огня в глубине. Храм был посвящен разным богам, но, разумеется, самым большим и богатым оказался зал Афины. Статуя в три человеческих роста с могучим копьем, точь-в-точь как то, что когда-то породило первую оливу у берегов Афин, возвеличивалась посреди богатой залы, а у ее ног, оплетенных невзрачными военными сандалиями, еще догорал жертвенный огонь посреди огромной горы пепла. Женщина в белой вуали на голове, прикрывающей искусно собранную прическу, и простых чистых одеждах держала в руках сверток с младенцем, с нежностью прижимая его к своей груди. Морфей скользнул за каменный подол статуи и заглянул женщине в лицо. На ее щеках едва остыли слезы, и улыбка надежды играла на устах под всплески света от жертвенного очага. Морфей редко видел людей сам, но поклялся бы, что она была пусть и не всепрекрасна, но красива и утонченна, с добрым и мудрым, глубоко проникающим взглядом, и пусть у ее лица висели тяжелые, вычурные серьги, которые надеть можно разве что на богатый прием, и которые ей совершенно не шли, ее лицо оставалось мягким и изящным, как у нереид из северных земель, чьи воды текли к краям, где жил Морфей. Это была царица Пенелопа. Она в последний раз взглянула в глаза каменной Афине в своей молчаливой молитве и отправилась к выходу из залы. Морфей скрыл и ее покровом невидимости, чтобы юного Телемаха не потревожили вдруг люди на улицах. Во дворе она легко погладила спящего пса по черной голове и, бесшумно ступая по дворцу, совсем иной тропой, известной только ей одной, вернулась в покои. Морфей намерился накинуть ей скорее нить, но царица не хотела прощаться с сыном и забрала его с собой в постель. Будто специально, у ее лица качнулась ветвь оливы, и она сорвала с него маленький, незрелый еще плод, что сразу же оказался у нее во рту. Морфей плеснул из сосуда на губы Телемаху макового отвара, и юный царевич, зевнув, заснул. Пенелопа под мерный свет Селены разглядывала лицо сына, будто пытаясь отыскать в нем что-то. Только сейчас Творцу открылось то, что она не под стать худовата для знатной дамы из богатого города, и едва из ее уст вырвался усталый вздох, он и ее погрузил в сон. Нить была сделана с избытком, чтобы хватало и когда Одиссей прибудет под стены Трои, поэтому даже после того, как Морфей обвил ею шею Пенелопы, остался еще приличный моток, и он, не долго размышляя, положил волшебную нить в маленькие ручки Телемаха. Одиссей не помнил, как провалился в сон. Мгновение назад его рука качалась в такт волне на корабле, гонимом попутным ветром, и вот посреди водной глади вознесся в небеса храм на холме родной Итаки, и улочки, узкие и знакомые до камешка, побежали под его ногами вперед во двор его дома. Он ступал по траве в своем саду, и одна непослушная ветвь плодового дерева играючи залезла в его лицо, и он долго пытался ее смахнуть, а когда это удалось, то прямо перед его взглядом возникли другие глаза. Глаза Пенелопы, такие яркие, ярко-зеленые, что с их сиянием потягалось бы только сияние шумной листвы оливы, под которой он впервые увидел эти глаза в один солнечный, жаркий, как ее любовь, день, и Одиссею казалось сначала, что это просто сон, просто греза с непривычки заставляет его так остро и ярко вспоминать ее глаза, но нет, о, вовсе нет! Именно такие глаза прощались с ним у берега родного царства, именно в такие глаза он взглянул перед тем, как ступить на трижды проклятый корабль, и именно эти зеленые огни заблестели слезами, когда гребцы налегли на весла. Сон не преувеличивал, если не преуменьшал яркость ее глаз, острый, как копье, взгляд, тем не менее, спокойный, как море в самый прекрасный день. Телемах еще совсем мал, чтобы точно сказать, будут ли его глаза такими же, но Одиссей решил, что если ему достанется хотя бы сотая часть от ее красоты, его взор уже будет прекраснее, чем у многих бессмертных. — Пенелопа, — позвал он со вдохом удивления, и она словно отозвалась, протянула руку к его щеке и дотронулась так реально, будто и вправду стояла перед ним в яви. — Пенелопа! — Я здесь! — она обвила рукой его шею и крепко обняла, и только тогда ему стало видно, что в другой руке она прижимает к себе сверток с Телемахом. — Пенелопа, как я хотел увидеть тебя! — он заплакал с улыбкой и крепко поцеловал жену. Они присели на траву, будто и правда были вдвоем в своем саду. Телемах протянул маленькую ладошку к отцу, и тот взял его к себе на колени, одной рукой держа сына, а другой обнимая Пенелопу. — Скажи мне, как вы? — ласково он погладил ее по спине. — Ты, верно, совсем устала? Не достает ли вас народ? — Все так же, как ты оставил, — вздохнула она. — Не так много времени прошло и неизвестно еще, что будет со мной. Но народ тебя любит, и я молюсь богам, чтобы ты поскорее возвратился домой. Не знаю, как выдержу я разлуку, Троя не дастся вам без долгой осады, но верю, что ты вернешься. Где вы плывете сейчас? — Берега Азии все ближе лезут, — склонил к ней голову Одиссей. — Чужие города вокруг, скоро пристанем, если не к Трое, то к ближним ей местам. Боги не пускают нас, плутаем по морю, видно, мы разгневали кого-то. — Среди вас гордецов много, — значительно размыслила Пенелопа, и он понял, о ком ей подумалось. — И глупцов немало. Соберитесь на совет вождей, как высадитесь на чей-нибудь берег. — Прости меня, — Одиссей говорил с ней так, будто это и вправду была его жена, а не промысел хитрой грезы, ибо она была такой похожей и настоящей. — Я должен был придумать, как остаться с тобой, без той глупой клятвы добиться тебя! — Не печалься так, — Пенелопа прильнула к нему еще ближе, словно он вот-вот ускользнет. — Видно, так решили боги. Елена мне — любимая сестра, и даже без клятвы в наш дом явился бы Менелай. Я дождусь тебя, сколько времени бы ты ни пробыл на чужой земле, и если тебя предадут ей, я встречу тебя на полях асфоделей. Ночь длилась долго, но ни одна из ночей не вечна. Одиссей очнулся ото сна, только когда лучезарный Гелиос взошел на середину небосвода. — Спасибо, — прошептал он, глядя в синие небеса, зная, что его наверняка услышали, совсем не зная, кто его благодетель. Но Гипносу этого было достаточно. Годы войны мучительно тянулись, пятнами высохшей крови ложились на старых одеждах и доспехах, верные мечи и копья тончали от заточки, дорогие товарищи гибли под стенами проклятой Трои. Лишь шатер Одиссея обошел грозный Танат со своею свитой, не смея тронуть ни одного из его шести сотен воинов. С другим любимцем Афины, Диомедом, Одиссей строил планы и забирался в город хитростью, пока другие вожди враждовали и мерялись славой друг перед другом, не давая войскам победить. Девять лет, как и предсказали боги, они стояли без пользы в осаде, ибо не приходили к соглашениям. Одиссей продолжал биться, лишь только бы вернуться домой скорее. Раз в год ему являлся чудесный образ Пенелопы и подрастающего Телемаха, и они до утра не могли наговориться. На Итаке же, царица считала дни до встречи с мужем. Пенелопа рано догадалась, что за волшебный сон она видит, ибо ей знакомы были и обычные сны. Накануне этой ночи она звала сына в свои покои, и они засыпали вместе под ветвями оливы. Сын рос совсем похожим на отца, лишь глаза были, как у матери, и Одиссей не мог и подумать, что видит его в яви, а не разум рождает его облик. Пошел десятый год, погиб славный Ахилл, и все войска намерились идти в наступление. — Как бы направить их, — сокрушался Одиссей, лежа на коленях Пенелопы. — Мы с Диомедом можем пробраться в город, но нашей армии этого не удастся. Но разве троянцы выйдут за свои стены! — Слушай меня, — задумчиво сказала Пенелопа. — Вы ведь в одну из вылазок украли у них реликвию? — О, это вовсе не их реликвия! — засмеялся Одиссей. — Они не знают, что Паллада мечтает обратить их город в руины, зря молятся этому дереву! Если кто и должен его взять, так это мы, ученики великой Афины. Так что ты придумала? Он сразу уловил тон жены, явно придумавшей хитроумный план. — Сделайте им подарок взамен, как ученики Паллады, — улыбнулась она. — Сколотите им статую Афины или нечто в этом роде, спрячьтесь внутрь сами, и, да поможет вам Главкопида, пусть они сами затянут вас в свой город. — Но корабли!.. Ах, мы отправим всех к берегам по другую сторону города! Мы возьмём только самых отважных из нас в город, а остальных впустим сами! О, Пенелопа я скажу Диомеду, верно, тебя благословила Афина! Он прижал ее к себе, считая, что это ее устами сама Афина подсказала ему план. Пенелопа только молча взмолилась богам, чтобы муж ее оказался удачлив. Троянцы поверили посланному Гиппией, их противницей, пророчеству, впустили деревянного коня в свой дом, не послушав проклятую Аполлоном Кассандру. И удача, и мудрость оказались на стороне ахейцев. Победоносное войско не оставило и клочка от великолепия прежней Трои, и выжившие славные герои, уже позабыв о павших братьях, грузили корабли награбленными богатствами и многочисленными пленными, некогда гордо взиравшими на них с неприступных стен. Дюжина кораблей Одиссея не потеряла ни одного из своих людей, и они забрали с собой лишь немного особо обидевших их в бою воинов. Пока роскошные корабли Микен заваливались золотом и рыдающими красавицами, Одиссей отдавал приказы загрузить побольше вина и еды, но солдаты тайком то и дело заносили золото и камни, хвастаясь друг перед другом. Царь, не выдержав их препираний, ушел к другим предводителям желать удачного возвращения домой. Менелай с Еленой не могли оторвать друг от друга глаз после десяти лет тяжелой невольной разлуки, Диомед, крепко обняв брата по оружию, уже отплывал в Аргос, юный Неоптолем, взяв во власть корабли отца и его старое оружие, слушал напутствия от старших. Корабли Агамемнона все грузились и грузились. Одиссей присел на валун у самого берега и опустил ноги в воду, не желая подниматься к заносчивому приятелю. Но он явился сам. — Мой друг, почему ты сидишь здесь с хмурым лицом? Не ты ли привел нас к этой великой победе, не ты ли должен сейчас, словно само солнце, сиять от гордости? — рассмеялся Агамемнон. Одиссей обернулся и увидел в его объятиях прекрасную девушку с печальными синими глазами, всю в черном тряпье. Ее лицо, будто каменная маска, застыло в выражении невыносимого горя. — Нечему радоваться, — покачал головой Одиссей. — Дальше всех вас мой путь лежит, и опасен будет он, я знаю. Незачем радоваться погибели города, незачем радоваться слезам пленников и пленниц, и жен тех, кого не увидят на наших кораблях. Разве ты забыл, что немало наших солдат легло под стены Трои? — О, друг мой, если мы будем о них страдать всю жизнь, то будем ли живы сами? Не печалься, как не печалюсь я! — Тебя ждет дома супруга, а ты не упустил ни одной красавицы города! — вспылил Одиссей, и девушка тихо заплакала. — Кассандра, не смей рыдать, — отвлекся Агамемнон. — Ведь ты не рабыней ко мне едешь, а милой возлюбленной! Подумай, какие девушки хотели оказаться на месте тебя! Она совсем поникла, и он с отвращением отпрянул. Кассандра упала на колени на бедную землю побережья и, запрокинув голову к небесам, взметнула вверх руки в молитве. Одиссей повернулся к ней и попытался утешить, но убитая горем царевна вдруг схватилась за его плащ и залепетала: — О, хитроумный Одиссей, добрейший царь Ахеи, любимец богов, послушай меня, ибо только тебе хватит мудрости меня услышать, сейчас, когда светлоокая Паллада сразила город недруга своего Аполлона! Твой путь будет труднее, чем годы войны под стенами моего царства, тяжелей, чем все, что пережил ты! Но не теряй надежды, хоть и покинут тебя твои воины и покровители, хоть и долго будешь ты томиться в пленении разных земель! Верь мне, в год, когда ты совсем отчаишься и на седьмой встрече в злосчастном плену попрощаешься со своей женой, ты в самом яростном триумфе возвратишься в свой дом и на долгие века останешься в свете доброй славы! Не предаст тебя супруга и сын твой, ни один больше царь не будет так восхвален, как ты! — Что ты несешь опять, наглая дрянь? — Агамемнон грубо схватил ее за черные тряпки, обвязанные вокруг тела в знак траура. — Не смей более так вести себя, не то отдам своим гребцам, и пусть делают с тобой, что вздумается! Ступай, Одиссей, — фыркнул он в его сторону. — Не дело тебе мешать другим победителям своей тоской. Вскоре отчалили корабли победителей, и Одиссей, с суровым лицом провожая разграбленное пепелище павшей страшным огнем Трои, стоял у борта, пока плачущие берега Азии не растаяли вдали. Только после он удалился к своим солдатам, приказав им сильнее налечь на весла и приударить к родному острову. Тягучей черной тучей окутывало их путь пророчество Кассандры, и Одиссей, хоть и не подвластный проклятью уже пораженного Аполлона, не хотел верить в ее слова. Одно радовало — пока рядом с ним могучая наставница, ему не страшны шторма и несчастья. С ним шесть сотен его верных братьев по оружию, и они с большой надеждой в сердцах держат путь на давно заждавшиеся берега, где из окон все такого же красивого дворца по волнам моря гуляет взгляд ослепительно ярких зеленых глаз его Пенелопы. Кассандра вновь осталась неуслышанной. Рев циклопа и последние стоны погибших друзей не покидали его память, но громче, острее, его слух резало последнее, что услышал он от своей наставницы. — Прощай! Оно все раздавалось и раздавалось, долетало до его ушей из шумного, будто взбунтовавшегося штормом моря, трепыхающиеся на ветру паруса шептали ему это, пустые бочки поскипывали им в такт, гребцы молча смотрели ему в глаза, и он то и дело видел на мгновение среди них мудрый взгляд со скупыми слезами, но он исчезал прежде, чем Одиссей успевал понять, кто это был. Олимп в тот день пошатнулся. Выстоял, разумеется, лишь его воздушные потолки из мягких облаков потемнели и несколько раз зашлись молнией. Горделивая, заносчивая, прямая, как струна, без умения согнуть копье своей натуры дугой, ей тошно было от того, что смертный возомнил себя ей ровней! Чувства оскорбленной богини громыхали в ее разуме словно тяжелые доспехи, свалившиеся с могучих плеч на каменный пол. Всего лишь человек, всего лишь мальчишка, который не дожил бы и до дюжины лет, пав жертвой борьбы за власть, если бы она не взялась за его обучение, если бы она не воспитала его, если бы не уберегла! Где стоял бы он сейчас и стоял бы вообще, если бы она не провела с ним столько дней и ночей, не научила бы тому, что знала сама, не отдала бы столько сил и любви его обучению? Любви? Афина не была способна на любовь. Ни одна стрела, ни чары свиты Афродиты не смогли бы пробить ее щит и броню, им не забраться под волшебную ткань одеяний, сотканных ею лично. Она никогда не имела богов, а подавно и людей, которых следовало бы любить. Уважать, ценить, слушать — да, но никак не любить, только воспитывать, помогать, не забывать, благословлять на подвиги, верить, поддерживать, отдавать всю себя в наставление… Любви здесь не было, это холодный и спокойный расчет богини, чье призвание — создать лучшего. И лучший предал ее! Он отказался от нее! Афина ударила кулаком по стене покоев, и груды трофеев посыпались на пол с грохочущим треском. Она швыряла их один за другим в разные стороны, вызывая в мире смертных чудовищные грозы и шторма, и, наверное, сокрушила бы горы, если бы ей не попался в руки какой-то медный щит, начищенный, словно зеркало. Быть может, он принадлежал Персею, но она вдруг увидела в отражении себя и опала на колени посреди рагромленного кабинета. Растрепанная, с парой скупых слез в уголках глаз, раскрасневшаяся от гнева и с несколькими ссадинами на лице, она застыла в изумлении и испугалась. Что с ней сделал этот смертный? Разве она опустится до таких чувств? Чтобы рвать так душу от предательства, нужно было сильнейшим образом дорожить этим предателем, разве она может позволить себе так дорожить этим мальчиком? Ей следовало бы пронзить его копьем на месте, если бы она посчитала это оскорблением, но ее рука ни тогда, на острове, ни сейчас не замахнулась бы на него. Конечно, потому что богине не следует злиться на того, кто лишь отказался от ее помощи. Зачем ей так за него волноваться, кто он такой ей, чтобы она боялась его отказа? Она схватилась за лицо, будто проверяя, принадлежит ли оно еще ей, несуразно пытаясь собрать неподобающе растрепавшиеся волосы. Дверь с легким скрипом отворилась, но не послышалось шагов, и Афина выпрямилась посильнее, не в силах отличить, кто явился к ней. — Что происходит? Афина! — звонкий голос Гермеса пронзил ее слух, и она ослабила свою осанку. — Что ты творишь? Боги спрятались по своим покоям, думают, Зевс прогневался на наш мир! — Прошу прощения, — растерянная, выдавила сиплым голосом она, не зная, что еще ей сказать. — Чем ты так… Кто тебя так? — он взмахом крыльев оказался у нее за плечами. — Никто! — поспешила оправдаться она. — Всего лишь… Взяла досада от глупости людей. — Ладно, дорогуша, — деловито произнес Гермес. — Не поругалась ли ты опять с Посейдоном? Я слышал, Ирида болтала, будто он собирается разгромить нычне флот какого-то хитроумного грека, не твой ли это ученик? — Не знаю! — выпалила она. — Не знаю, не хочу знать! — Ох, не сердись, пошатнешь гору! Он поспешил убраться из ее покоев, но не от страха, а от природного любопытства своей натуры. И да, все твердили как один, что лишился Одиссей своей покровительницы, что далек и долог будет его путь. Гермес, отведя умершие духи в их новое обиталище вечером, задержался в одном из гротов у богов сна. — Вот как, — вздохнул Гипнос. — Злится и крушит? Бросила на волю судьбы? — Плачет и не дает успокоить, а еще обиделась, — с усмешкой поправил Гермес. — Стало быть, пришло время брать долг. — он жестом подозвал Морфея, и тот принес прочно закрытый ларец. — Пугать ее собираетесь? Ранить в самый уязвимый момент? — с подозрением вскинул брови Гермес. — Не ранить, — с улыбкой покачал головой Морфей. — Лечить. Смотри сам. Он чуть приоткрыл ларец, чтобы Психопомп одним глазом смог заглянуть внутрь. Оттуда повеяло холодом и жарой одновременно, сжимающей сердце пустотой и черной, всепоглощающей бездной. Но из центра ларца вырвался влажный ветерок, пахнущий свежим утром и грозовым облаком. — Ты не застал ее, — многозначительно сказал Гипнос. — Но она не исчезла бесседно. Обрывки души сохранила Мнемозина, собрала память от ее сестер и тетушек, оставила на дне своего источника у самого Тартара. Афине полезно было бы увидеться с ней, как раз кстати, она вправит ей сознание. — Я отправлюсь помочь ее Одиссею, — серьезно сказал Гермес. — А вы спешите на Олимп, пока она не порвала кого-нибудь из богов. И три крылатых силуэта растворились в надвигающейся ночи. Дверь вновь отворилась без шума шагов, и Афина готова была уже окликнуть вечновеселого друга, но из-за ее спины возникли две пугающие тени. — Время пришло. Она поджала губы и шумно вздохнула. — Чего вы хотите? — Чтобы ты отдохнула, — спокойно сказал Морфей. — Заснешь на какое-то время, посмотришь то, что мы приготовили тебе. — Нельзя ли отложить эту затею? — с нажимом, сквозь зубы процедила она. — Я не в лучшем настроении. — О, именно этого мы и ждали! — улыбнулся Гипнос. — Но у тебя нет права отказаться, тебе придется согласиться. — Я прошу отложить ненадолго, — она поднялась на ноги и напрягла руку, подзывая к ней свое божественное копье, готовясь в случае чего применить его к убеждению. Металл поднялся в воздух, но уже через мгновение лязгнул о стену. — Стикс не позволит нарушить клятву, — серьезно произнес Гипнос. Тело Афины, словно под огромной тяжестью, стало оседать на пол, как бы она ни пыталась держаться на ногах, и в момент, когда Морфей приоткрыл ларец, ее сознание затянулось темной пеленой. Афина не помнила, когда последний раз она погружалась в туманность сна. Это дурманящее чувство ослепленности и оков, связывающих ясный разум, она возненавидела еще будучи в голове отца. Она почувствовала, как плечам стало легче, собранные волосы рассыпались по спине. Доспехи, закрывающие грудь, растворились, и она увидела себя в белых, почти прозрачных одеждах, словно дым, окутывающих ее тело. И тело тоже изменилось: сила рук и могучей спины, мощные ноги и твердые кости пальцев исчезли, и она вновь оказалась совсем юной девушкой, беззащитной и одурманенной этим тревожным, давящим, пугающим сном. Морфей не откликался на зов, а она обнаружила, что и голос ее перестал быть грозным и величественным, способным перекричать и вразумить одним словом целую армию. Из ее горла вырвался девичий голос, не прелестный, словно трели певчих птиц, не звонкий, как журчание ручья, не спокойный и загадочный, как шелест ветра на вершине гор. Голос, который она слышала от себя очень давно, тогда, когда царствовал пораженный ею в будущем Крон, когда она была заперта в неволе разума своего отца. Из его снов она соткала тогда себе сияющую тогу, из стали его беспощадных гордых мыслей и драгоценного золота его сладких речей для новых жен она слепила себе великолепные доспехи прочнее, чем его слова, и копье острее, чем его ум. В роскошном триумфе она явилась тогда старшим богам, оставив это слабое тельце, блеклый облик и голос, который никто не слышит даже в собственной голове, далеко в глубине разума Зевса. Пустота и ее одиночество среди его мерзких помыслов, тщеславие и жадность его, окружавшие ее с самого рождения и их неизбежность, невозможность спрятаться от них — она почувствовала это вновь сейчас. Этот гадкий, липкий, страшный сон опутал ее, и она не могла расколоть чьей-нибудь головы, чтобы освободиться, ибо все это было в ее голове. Она разрыдалась в кромешной черной пустоте, такой отвратительной, будто это был самый низ Тартара, и слезы оставались на ее лице и теле, не высыхая. Она готова была разодрать себе грудь от переполняющего чувства, но руки ослабли, не в силах порвать даже прозрачную вуаль, не скрывающую ее суть. Она вскинула голову и руки к небесам, если бы в этом месте были небеса, и готова была взмолиться, как к ее ладоням прикоснулись чужие. Не ледяные и не горячие, очень легко, почти с лаской они переплелись с ее пальцами, и голос позвал: — Афина. Черную мглу разверз божественный дух гораздо древнее и сильнее ее, но не с жаждой ее крови, а с первородным эфиром, окружившим ее слабое существо нежной теплотой. Прежде, чем божество явило свой лик, Афина ответила на его зов: — Мама… — Афина, — вторил голос призрачного божества. — Дочь моя… — Я здесь! Я слышу тебя, мама! — она вскочила на тонкие ноги и потянулась к бесформенному свету. — Это ты? Ты здесь, ты меня видишь? Из клуба божественного дыма вотворилось прекрасное лицо матери с безмятежной улыбкой. Ее волосы, словно волны бескрайнего Океана, окружили Афину и укутали в свои объятия ее слабое тело, отрезав ее от бесконечной тьмы. Глаза Метиды, словно два светила, разогнали тучи вокруг парой взмахов ресниц. Ее теплые белые руки подхватили дочь и прижали к ее открытой груди, и Афина обвила своими ее длинную изящную шею. — Дочь моя, что гложет тебя? — она целовала ее в макушку светлых, растрепанных волос. — Кто болью отзывается в твоем сердце? Кто обидел тебя? — Никто, мама, — поспешила оправдаться Афина. — Разве мне есть в мире равные, чтобы обидеть? — Не нужно быть сильнее, чтобы ранить. — Метида погладила ее холодную впавшую щеку. — Кто предал тебя, дочь моя? — Мой ученик, — созналась она и почувствовала, как ее пронзает стрела стыда. — Я сделала для него так много, но он возгордился и посчитал себя выше богов! — О нет, ты не правду мне говоришь, — покачала головой мать, как делают все матери, когда укоряют детей. — Ты сама обижаешь себя. Он отвернулся от тебя, но не насмехался, не ругал тебя, не проклинал и не хотел обидеть. Разве ты веришь, что это он сделал с тобой? — Что сделал? — Разве он сказал тебе оскорбление? Пожелал он тебе зла? Он только правду сказал тебе, и ты рассердилась так на нее… — Это ложь! Я не такая! — воскликнула Афина и замолчала сейчас же, побоявшись, что мать бросит ее в этой пустоте. Но она только крепче прижала ее к себе. — Я знаю, — по-доброму рассмеялась она. — Ты не бессердечна и тебе не нужна лишь слава, верно? Тебе не чужда любовь, ты не одна в этом мире? Афина молчала, и слезы катились по ее заалевшему от стыда лицу, исчезая на теле матери. — Но ты ведь и правда горда, — Метида наклонилась к ней, заглядывая прямо в глаза, повторяющие точь-в-точь ее собственные. — Разве ты не ведешь себя, будто все это — правда? Не лги мне, дочь моя, ведь я знаю, что лежит на твоей душе. Она взмахнула рукой, словно раздвинула водную гладь, и из эфира появился облик Афины, что ступала по земле, прямо напротив глаз ее настоящей. Мать забрала у образа устрашающую Эгиду и стянула шлем. — Смотри, кто перед тобой, — прошептала она Афине над ухом. — Это ты? Это моя дочь? Ради ее рождения я растворилась в чреве твоего отца? Посмотри, в чем она стоит — в роскоши, в позорной надменности, которой она у него набралась. Не обязательно быть неприступной и мстительной, чтобы все уважали тебя. Смотри на свое оружие — зачем оно тебе, когда боя нет? Разве такой кровожадной ты хочешь быть? Чего бояться тебе, от чего ты спасаешься? Тебе не спастись от меня этим копьем, — она одним пальцем, нежным и мягким, надавила на него, обращая в прах. Афина тяжело вдохнула, не в силах ответить. — От себя ты им не защитишься. Ты не одна, дочь моя. Думаешь, у тебя нет семьи, считаешь, отца тебе достаточно? Он ведь не нужен тебе, у тебя полно других любимых. Скажи мне, я не права? — Права, мама. — Одиссей, — имя тяжелым гулом донеслось до ее слуха. — Кто он тебе? — Ученик. — Не лги мне, — еще мягче сказала Метида. — Друг. Друг, мама, прости меня! — Я знаю все о тебе, — как звезды сверкнули ее глаза. — Я знаю, что ты не знала меня так давно, но я живу в тебе. Я отдала свой дух тебе, и я знаю, в какое чувство, в какую тягу он превратился. Скажи мне дочь, ведь ты воспитала этого мальчика, ты полюбила его, как родного сына? — Я… Я не знаю. — она зажала себе рот от этого ужасного, глупого слова, но мать взяла ее руку в свою. — Я такая слабая, я не знаю, зачем я родилась на свет, если я не справилась… Нельзя, нельзя, мне нельзя, я не могу такой быть, я недостойна быть богиней мудрости… Что я такое! — Афина, послушай меня. Я никогда не была горда: когда Ананка решила, что мне положено родить Зевсу наследника, который превзойдет его, я не стала проивиться ей и таить этого, ведь Судьба всегда будет сильнее нас. — Он проглотил тебя, мама! — Да, но думаешь, ему это помогло? — Метида заговорщицки улыбнулась ей, словно подшучивая. — Уран не избежал наследника, что сверг его, как бы ни прятал детей в недра всевеликой Геи. Кронос, сколько бы детей ни поглотил, не остался во главе мира. И ты считаешь, будто Зевс, этот самодовольный тиран, всесилен, что нет у него дитя, что сильнее него? Зевс, хоть и силен, хоть и не совсем глуп, он ослеплен своим державием — думает, что раз я родила дочь, то он избежал проклятия? — Но пророчество… — Я сама сказала ему о пророчестве, как он понял его — его вина. Мне предначертано было породить того, что сможет его одолеть, только он так самовлюблен, что не замечает очевидного. Ему всегда не доставало мудрости… — Мама, как я могу быть так сильна, когда я так несобранна, когда я слишком много чувствую, не могу удержаться от слез? Как это возможно? — Держаться, словно стальное копье — это не сила и мудрость. Всегда найдется колено, о которое можно его разломать. Всегда найдется то, обо что оно затупится. Всегда найдется мешок, в который замотают его лезвие, и оно уже не сможет никого поранить. Но всегда будет жить оливковое древо, дарящее покой под своей кроной, угощающее своими плодами. Его можно сжечь огнем и древесина его способна сгнить от воды, но его плоды прорастут в земле и вновь вознесут зеленые кроны к небесам, возрождая прежнее величие. — Мама, что мне делать? — она схватила прядь ее бесконечных волос, как веревку, которой ее вытащат из глубины моря. — Вспомни, что ты моя дочь, Афина. Вспомни, кто достоин считаться мудрым, кто достоин зваться воином разума. Не смей равняться на отца и его отцов, не забывай, что любое чувство порождено Судьбою, а не другими богами. Вернись к тем, кому ты нужна и кто нужен тебе, кто молится тебе и кто молится за тебя. Прости, Афина, прости себя, прости меня за то, что я оставила тебя одну, что я сложила всю свою силу в твою колыбель и не растила тебя, не повтори моих ошибок, не лиши сына его отца… Она поцеловала дочь в лоб и отпустила из своих рук. — Прости, доченька, и прощай… — Стой! Куда ты? Останься со мной! — Я и так задержала тебя надолго, гораздо дольше, чем ты могла себе позволить, — ее призрак становился все бледнее. — Человеческий век короток, и ты должна успеть. Не пугайся, когда ты проснешься ото сна и узнаешь, сколько ты пробыла со мной. Прощай. — Нет! — прокричала Афина, и эхо отразилось от пустых стен ее покоев. Она увидела себя на каменном ложе, холодном и твердом, как та черная пустота, в холодном поту, который казался ей не высыхающими слезами. Она попыталась отдышаться, но сердце колотилось слишком быстро, и она закашлялась, словно больная старуха. — Что здесь… Ох, дорогая, ты очнулась! — перед глазами Афины мелькнула вспышка теплого света, и возле ее ложа появился лучезарно улыбающийся Гермес. — Что с тобой? — Дай воды, — прохрипела она, и после исполнения просьбы спросила. — Сколько я спала? — Ох, сколько… — он неуютно замялся, не желая не утаивать, не говорить ей правды, почесал золотистые кудри, покусал губы — как бы очень задумался. — Сутки? Трое? — к Афине вернулся ее недовольный тон. — Только не говори, что я неделю проспала? — Ох, дорогуша, — тяжко вздохнул он. — Не знаю сколько именно, но уже больше восьми лет точно. Каменная чаша с водой выпала из ее рук и разбилась о золотой пол с громким хлопком. Еще не остывшие слезы от разлуки с образом из сна вновь потекли по ее пунцовым щекам. — Где… — дрожащими губами произнела она. — Где Одиссей? — Я… — он перепугался ее чувствительности и протянул руки, чтобы утереть слезы. — Я не знаю, если честно, последний раз я слышал о нем, когда его последний корабль сжег наш отец, лет семь назад, может быть, но Одиссей остался жив и жив до сих пор, ибо я не встречал его души среди покойных в Аиде… О, дорогая, не плачь так, он жив, и семья его жива почти вся… — она тяжело вздохнула, и он поспешил заверить. — Только матери не стало, но он уже о том знает и пережил это, не нужно так корить себя… Давай я поищу его, только не убивайся так. — Скажи, Гермес, — она схватила его запястья и сжала, удерживая в воздухе, а не на своем лице. — Я слаба? Я ничтожна? — Что с тобой?! Кто так замучал тебя во сне? Знаю, времени не вернуть, но это не повод так сокрушаться над ним! — Скажи, ведь я совсем потеряла себя с этим Одиссеем? — она, широко распахнув глаза, заглянула прямо ему в лицо. — Расчувствовалась, размякла, правда ведь? Рыдаю над его судьбой, когда это он молиться мне должен? — Ты всегда такой была, — пожал плечами Гермес, совершенно искренне, несвойственно богу обмана. — Знаешь, может быть, ты и держишься в тронном зале горделиво, подобно Гере или Зевсу с Посейдоном, но я видел тебя за пределами Олимпа и его величия. Ты бы хоть раз взглянула на себя со стороны, когда ты по-детски хохочешь над пораженным Аресом или как твое лицо дергается, подражая Афродите, когда у нее за спиной слушаешь ее мнительные речи. О, дорогая, я видел как ты учила своего мальчика, ты с ним веселеешь, да и с любым учеником ты всегда добра и мила, ведь ты любишь их! — Как ты увидел это? Нет, я старалась держать себя! — Ха-ха, да разве удержишь любовь к своему чаду? У меня полно детей, которых я любил, и честно, как бы ни запрещали мне помогать им в обмане, я не мог себя удержать. Что такого в том, чтобы любить того, кто похож на тебя, кто продолжает твое дело? Совершенно естественно! — Я не… Я не проявляла этого, — она отпустила его руки и потерла пальцами переносицу. — Я никогда не давала себе слабости. — Весь Олимп глядел, как ты надрываешься ради него, — покачал головой Гермес. — Но ты не слабеешь от этого. Смотри, Зевс выносил Диониса в своем бедре и вознес его на Олимп, разве он стал слаб? — Он его сын. Он тоже бог и наследник его сил. — И что с того? Думаешь, от Диониса много пользы? Я его безусловно люблю, как друга, но много ли он сделал? Все знают, кто поставил его среди нас, но кто обвинит Зевса в привязанности к тому, кого он создал? Разница лишь в том, что ты не родила своего ребенка, но разве он перестает быть твоим продолжением, частью твоего сердца? Афина, дорогая, почему ты не признаешь его своим? Ведь он любим тобой, а ты все еще наверняка любима им! — Я не знаю этого, — она схватилась руками за голову. — Он отрекся от меня, он не послушал меня, я не знаю, что мне делать… — Тогда не теряй времени на пустые рыдания, — он легким взмахом крыльев поднялся в воздух в бодром воодушевлении. — Ты обещала мне услугу, и будь добра слушать меня: сейчас же отправляйся на Итаку в дом Одиссея, а я облечу мир и узнаю, куда упрятал его Зевс! Не смей перечить мне, ха-ха-ха! Она поднялась с ложа, но едва не растянулась на полу, ибо ноги еще не держали ее после долгого сна. В легких доспехах и синем плаще, она отправилась на далекий остров. Копье, запыленное и обмотанное паутиной, сверкнуло из угла кабинета. С тех пор, как Телемах повзрослел, дворец царя Итаки не ведал покоя. Более сотни наглых мерзавцев под личиной женихов царицы день и ночь грабили и оскверняли Одиссея и его семью, пользуясь непреложным законом царя Богов. Телемах, еще юный и лишенный должного военного учения, не мог поставить себя против них, и мать ему было жалко, ибо если его не станет, то и ей не жить. Он загородил главный зал, где пировали чужим добром эти хищники, от глаз людей, приходящих в их дворец к нему и матери по делу, завешал колонны тканями, чтобы только меньше их видеть, прятал, как мог, царские стада и погреба. Афина пришла в ужас от этого жалкого подобия прежней Итаки. Телемах вырос совершенно похожим на отца, только глаза были, словно драгоценные камни, как у Пенелопы. Сама царица осунулась и исхудала, но все еще была красива и умна. Уже три года она водила за нос глупую свору женихов, распуская саван, что должна была давно закончить. Она держала торговые и политические дела в восхитительном порядке, но не могла прогнать из собственного дома свою беду. Под глазами ее, все так же сияющими мудрым спокойствием, залегли тени, щеки впали, румянец лица сменился бледной, словно лик Селены, тоской. Разумеется, Афина не оставила их в таком мрачном положении. У нее еще осталась воля внушать воину боевой дух. Да, Телемах был крайне неопытен, и ей пришлось явиться ему лично, но он смог таки выстоять против своих обидчиков! Он оказался очень добрым, милым юношей, полным мечтаний и надежды, рвущимся к учению и, конечно же, жаждущим встречи с отцом. Афина стыдливо и неясно поведала ему о своем друге, которого давно покинула, но даже без имени они оба поняли, кто он был. Они вместе смотрели на город, созданный его руками, его дорогая наставница, воспитавшая его, так, как не смог его отец, лишившийся рассудка, и его сын, сам лишенный отца, из-за того, что она когда-то оказалась слишком горделива, чтобы сознаться в этом. Телемах крепко обнял ее, будто знал, что лежит на сердце богини, и она более не могла медлить и откладывать свои поиски. Одиссей коротал остаток своего несчастного века на далеком, забытом всеми острове, запертый страстно влюбленной Калипсо. Он давно уже не походил на прежнего добрейшего и мудрейшего царя. Словно нищий безумец, он носил лохмотья от прежнего плаща, не стриг волос и бороды, не умывал лица и избегал смотреть в глаза собственному отражению. Он прятался от навязчивой Калипсо, ночевал под светом луны без крова над головой, на песке у моря, долго глядел в сторону, где, как казалось ему, лежал путь до его дома. Он очень много спал: отсыпался за бессонную юность и убивал время, в ожидании спасения или смерти, которая, впрочем, и была бы ему спасением. После ухода Афины его замучили страшные кошмары, напоминающие о потерянных товарищах и возмещающие его спокойную молодость, страхи которой когда-то прогнала Паллада, и по-прежнему, словно это была старая насмешка, раз в год встречал он образ Пенелопы. Телемах взрослел и представлялся ему все более статным и славным юношей, о, как желал бы он увидеть настоящий облик сына! Он учил его тому, что знал сам, жалел, обнимал, сам сокрушался о своей судьбе и иногда наставлял жену и сына в делах города. Да, ему совершенно ясно и известно было, что не более, чем грезы перед ним, но он отчаянно желал хотя бы их видеть. Пустой остров, содержащий только эту злосчастную Калипсо, лишал его воли есть и пить. Он иногда садился в круг прибрежных камней и скоблил на них портреты друзей и родных, но это видела его пленительница, и камни бесследно исчезали в земле. Одиссей уже бросил молиться богам, только изредка во сне у него вылетало жалобным шепотом: — Афина… И именно этот звук, одно короткое слово, едва различимое в молчании ночи, было услышано Гермесом. И в тот же день она отправилась взглянуть на Огигию. Честно, у Афины всегда имелся некоторый дар убеждения. Гефест никогда не был против нее, Гера — ее вчерашняя добрая союзница, а Аполлон, Арес и Афродита, как бы ни злились на нее и ее воспитанника, сокрушившего их троянцев, проигрывали ей в грубой силе. Разумеется, Зевс пришел в ярость. О, он никогда не ладил с женой, и Афина вновь уколола их хрупкий брак намеком. Арес, его личный промах, не ровня своей прекрасной сестре, опять подвел его, Афродита спряталась за ним… Афина бессмертна, ей ничего не будет от одного удара молнией, и от дюжины с ней ничего не случится, ей настала пора расплатиться за унижение отца! Он метал сияющие стрелы все больше и больше, пока арену не поглотил ослепляющий свет. Он замешкался, выискивая свою преступницу, однако она вдруг исчезла. Но она не могла погибнуть, если посмела быть так сильна! Зевс вдруг почувствовал на плече чью-то голову с копной светлых кудрявых волос. — Отпусти его, — плача, попросила Афина. Слезы горделивой воительницы, его старшей, самой сильной дочери, чьей мощью он гордился, брызнули на его хитон. — Я прошу тебя, ради меня, отпусти! И Зевс, не смея перечить воле любимой дочери, выпустил из рук молнии. Афина вернулась в покои без шлема, расплавленного огнем гнева отца, и лишь блаженная благодарная улыбка была на ее черном от дыма лице. — Как твои дела, дорогуша? — за спиной рассмеялся вечновеселый брат. — Пора освободить Одиссея, — почти прошептала она с такой легкостью на душе, будто окунулась в Лету и ее более не тревожило ничего в этом мире. — Он уже устремился на всех скоростях к своей Итаке, — беззаботно проговорил Гермес. — Пара неприятностей, если понадеемся на его удачу и разумность, и он уже дома! — Но я ведь… Только что… — удивилась Афина. — О, не стоит благодарности, — выкрикнул он, улетая в облака. — Тебе всего-то нужно было отвлечь Зевса и остальных, пока я решил проблему. Прощай, не ругай меня, ха-ха-ха! — Спасибо!.. — выдохнула Афина ему в след. Но ему этого было не слышно, да и не нужно. Одиссей, как и было ему предначертано, возвратился в дом живым, с решительной яростью. Ни один из подлецов, пытающих его жену и сына, не избежал стрелы в сердце или копья в спине. Словно сам он был богом, его окутал дух воительницы Паллады, приветсвующей вновь своего воспитанника. Она вспомнила, каким создала его — добрым правителем, но справедливым карателем и храбрейшим воином, не знающим пощады к своим врагам, о, она так была рада увидеть его снова! И он сам позвал ее. — Покажись, — прошептал Одиссей в темноту окровавленного зала. Она подумал, ей показалось. — Я знаю, что ты здесь сейчас. Иди сюда. Она явилась к нему. Не сияющей и величественной, без оружия и брони, разве что на ее плотном широком поясе висела его стрела. — Я не могла помочь тебе, но так хотела, — произнесла она, не зная, о чем точно говорит. — Мечтала, что мы в том мире, где мы смогли бы воссоединиться. В самом лучшем мире. — Ты бессмертна и встретишь еще лучший мир, — печально выдохнул Одиссей. — Я уже прожил свое, и мне осталось лишь надеяться, что мои волосы срежет Макария. Тебе предстоит нечто гораздо лучшее, нежели вновь убеждать меня. — Я… Нет, я пришла не за этим. — А я пришел сюда, чтобы вновь увидеть ту, кого я полюбил. Ее руки задрожали от невыносимого стыда и тоски, от того, что он не понял ее, когда она хотела просить у него прощения. Но он наконец вернулся к тем, кто по-настоящему был нужен ему и вот-вот окажется счастлив. — Хорошо, — она притянула его в объятия и отпустила слезу, пока он не видел. — Беги к ней, она заждалась тебя. В конце концов, вы давно не виделись наяву. Она, словно мать, хоронящая сына, оставила теплый поцелуй на его лбу, и исчезла, как будто приснилась. И он долго еще смотрел в темноту, понимая вдруг, как грезы его были похожи на действительность, как Телемах был ему уже хорошо знаком из них, и только когда сын окликнул его, он направился в собственные покои, не смея мечтать, что и Пенелопа будет такой же, какой являлась ему. В ту долгую ночь, слишком долгую, такую, что Селена устала быть на небосводе, как бы Афина ни упрашивала ее, Одиссей и Пенелопа вновь встретились под ветвями старой оливы. Они говорили почти до утра, заснули, лишь когда Афина сдалась в уговорах Эос отложить рассвет еще. Солнце поднималось над Итакой, дождавшейся своего царя, пока он мирно спал рядом с супругой и ему вновь не снилось ничего. А старая олива, качая ветвями, закрывала их глаза от ярких лучей.