Три часа тишины

— Десять миллиардов процентов! — раскатисто прогремел голос Сенку из глубины лаборатории, сопровождаемый густым клубом дыма странного фиолетового оттенка. — Хром! Записывай: соотношение серы к углероду при температуре в восемьсот градусов даёт нестабильную экзотермическую реакцию, идеальную для мгновенного разогрева термостойкой керамики! Ген, стоявший у двери с тяжёлой корзиной руды, простонал. Этот звук шёл из самой глубины души, вымученный и полный страдания. Сутки. Целые сутки без сна его гоняли: то за реактивами, то с чертежами к Касеки, то в качестве живого манекена для проверки «дышащих свойств» нового защитного костюма. А теперь этот. — Сенку-чан, — голос менталиста был хриплым от усталости и едкого дыма. — Я. Умираю. — Не неси чушь, — не оборачиваясь, парировал учёный, что-то яростно размешивая в тигле. — Показатели твоего пульса и дыхания, хотя и выходят за рамки комфортных, указывают на устойчивую жизнедеятельность. Подойди, нужно проверить теплопроводность этого состава на дистанции в один метр от открытого пламени. Это была последняя капля. Та самая, что переполняет чашу терпения, ломает хребет разуму и вышибает все предохранители. — ВСЁ! Ген швырнул корзину на пол с таким грохотом, что даже Сенку наконец обернулся, подняв бровь. Менталист стоял, дрожа от неподдельной, чистой ярости. Его обычно идеальная причёска была всклокочена, на щеке красовалась сажевая полоса, а в глазах горел огонь, способный спалить даже камень. — Я сказал — хватит! — выдохнул он, почти шипя. — Мой мозг кипит, тело ноет, и я пахну как провалившийся эксперимент алхимика! Сенку-чан, отойди и не трогай меня как минимум три часа! Никаких поручений, никаких «десять миллиардов процентов», никакого твоего сияющего лица! Три часа полного, абсолютного, бесповоротного покоя! Понял?! Асагири закончил, тяжело дыша. Лаборатория повисла в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием горелки. Сенку смотрел на него не моргая, его взгляд был лишён обычной безумной искры — он стал аналитичным, оценивающим, как будто Ген только что озвучил не истеричный ультиматум, а сложную теорему. Прошло пять томительных секунд. — Понял, — наконец, чётко и ясно произнёс Ишигами. Он кивнул, выпрямился и, не сказав больше ни слова, развернулся, подошёл к своему столу и углубился в изучение графиков, всем видом демонстрируя, что разговор окончен. Ген, всё ещё на взводе, простоял ещё минуту, ожидая подвоха, возражения, очередной бредовой идеи. Но ничего не произошло. В воздухе медленно рассеялся фиолетовый дым, воцарилась тишина, и только его собственное сердце стучало где-то в ушах. «Ну наконец-то», — с горьким торжеством подумал он и, пошатываясь, поплёкся прочь из лаборатории, мечтая только об одном — о тенистом дереве и забытье. Первые сорок пять минут были раем. Менталист успел помыться и теперь лежал под своим любимым деревом, с наслаждением ощущая, как судорога в перетруженных мышцах медленно отпускает. Тишина. Сладкая, блаженная тишина, без воплей и без этого вездесущего «Болтолог, подойди сюда!». Он почти начал дремать. Проблема началась на второй час. Ген, вернувшись в общую столовую за водой, столкнулся со Сенку в дверях. Учёный шёл, уткнувшись в бумаги, и, заметив Гена, сделал нечто немыслимое. Он не окликнул его. Не улыбнулся своей безумной улыбкой. Он просто плавно, как поток, обогнул его по широкой дуге, ни на миллиметр не приблизившись, и продолжил путь, не подняв глаз. Будто Асагири был не человеком, а неудобно поставленным столбом. Менталист замер с кружкой в руке, ощущая странный, неприятный холодок под ложечкой. «Ну ладно, — подумал он, отгоняя недоумение. — Буквалист. Решил воспринять буквально. Тем лучше». Но на третий час холодок сменился лёгкой паникой. Кохаку, пробегая мимо, сунула ему в руку аккуратно сложенный бумажный самолётик. — От Сенку, — бросила она и скрылась. Ген развернул бумажку. Чётким, узнаваемым почерком там было написано: «Касеки спрашивает о термостойкости сплава А-3 для шарниров. Данные в синей папке на моём столе. Можешь не отвечать устно. С.И.» Он скомкал записку, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Это уже не было смешно. Это было системно. Технично. Безупречно в своей чудовищной буквальности. Сенку не просто «не трогал» его. Он выстроил целую логистическую схему игнорирования. И Ген, к своему ужасу, понимал, что сам дал на это чёткое, недвусмысленное условие. «Отойди и не трогай меня как минимум три часа». И что же теперь? Величайший менталист современности попал в ловушку собственного перфекционизма, а его главный «противник» выполнил его же требование с точностью робота. Оставалось только одно — либо сдаться, либо… найти в этой безупречной системе уязвимость. Азарт, острый и знакомый, начал потихоньку вытеснять панику. Он посмотрел на смятый листок, потом в сторону лаборатории, и в его глазах зажёлся новый огонёк — вызов. «Хорошо, Сенку-чан, — подумал он, медленно расправляя записку. — Поиграем в твои правила. Посмотрим, кто кого переиграет». Ген решил действовать методично. Если Сенку превратил их взаимодействие в систему, значит, в этой системе были переменные. И первая переменная — визуальный контакт. В следующий раз, завидев учёного, направляющегося к кузнице, менталист не стал отворачиваться. Напротив, он встал на его пути, скрестил руки на груди и уставился прямо ему в лицо — пристально, выжидающе, с лёгким вызовом в приподнятой брови. Мол, ну-ка, обойди это. Сенку приблизился. Его взгляд был расфокусирован, устремлён куда-то в пространство за спиной болтолога, будто он считывал невидимые данные с воздуха. За два шага до столкновения он, не сбавляя темпа, плавно свернул вправо, обошел Гена, словно тот был всего лишь ожившей тумбой, и продолжил путь. Его глаза за те доли секунды, когда их лица оказались рядом, не дрогнули и не перевели дух. Абсолютный ноль. Асагири почувствовал, как у него закипает кровь. Это было уже не игнорирование. Это был высший пилотаж безразличия. Хорошо, — подумал он, переходя к плану «Б». — Если зрительный канал закрыт, работаем со слуховым. Он подкараулил момент, когда ученый, склонившись над чертежами, что-то бормотал себе под нос, вычисляя нагрузку на ось. — Температура плавления этого сплава явно ниже заявленной, — громко, назидательным тоном, произнёс Ген, стоя в трёх метрах от него. — Касеки просто не учитывает скорость окисления на открытом воздухе. Будет трещина. Он выдержал паузу, наблюдая. Палец Сенку, водивший по схеме, не дрогнул. Он даже не кивнул, не сделал вид, что услышал. Он просто продолжил работу. Через три минуты он отложил карандаш, взял со стола ещё один бумажный самолётик (их запас, видимо, был стратегическим) и, не глядя, метким движением отправил его в сторону Гена. Тот поймал. На записке было: «Учтено. Добавлен компенсирующий слой из материала Б-2. С.И.» Ген сжал бумажку так, что костяшки пальцев побелели. Его менталистский арсенал трещал по швам. Провокации не работали. Наблюдение — тоже. Этот человек построил вокруг себя идеальный, непроницаемый кокон из собственной логики. Отчаяние, острое и колючее, начало подползать к горлу. Что, если… что если ему и правда всё равно? Что если эти три часа — не игра, а долгожданная передышка и для самого Сенку? Эта мысль была хуже любого крика. Остался последний, отчаянный шаг. Физическое вмешательство в эксперимент. Асагири, сердце которого колотилось где-то в районе горла, проследовал за Сенку в лабораторию. Учёный как раз собирался смешать две прозрачные жидкости в высоком стеклянном цилиндре. Процесс, судя по сосредоточенному выражению его лица, был деликатный. Ген, не говоря ни слова, быстрым движением руки сгрёб со стола пустую склянку и нарочито громко поставил её прямо на пути Ишигами, между колбой и мензуркой. Звонкое «чпок!» прозвучало как выстрел. Сенку замер. Его взгляд, наконец, упал на склянку. Потом медленно поднялся на менталиста. В его глазах не было ни гнева, ни удивления. Только холодная, безжалостная констатация факта, будто он видел не человека, а внезапно возникшее препятствие. Он не сказал ни слова. Он просто аккуратно отставил склянку в сторону, вернулся на исходную позицию и продолжил лить жидкость тонкой струйкой, будто ничего не произошло. Его концентрация была абсолютной. Непоколебимой. Железной. В этот момент Ген понял, что проиграл. Полностью и безоговорочно. Его собственная воля, высказанная в форме ультиматума, обернулась против него тотальным, сокрушительным молчанием. Он стоял, чувствуя, как пол уходит из-под ног, а лабораторные огоньки пляшут перед глазами. Он скучал. Боже, как же он скучал по этому безумному блеску в глазах, по этому «десять миллиардов процентов», по этому навязчивому, невыносимому, живому присутствию. — Ладно, — хрипло выдохнул он, и голос его сломался. — Всё. Я… я сдаюсь. Ты победил. Можешь… можешь меня трогать. Тишина. Сенку закончил переливание, поставил колбу на подставку и вытер руки о халат. Затем он повернулся. На его лице не было торжества. Была лишь привычная, сосредоточенная ясность. Он подошёл к столу, взял с него секундомер (оказывается, он всё время лежал там, крупный и блестящий), нажал кнопку. Раздался тихий, но отчётливый щелчок. Сенку поднял глаза на Гена. — Три часа истекли, — заявил он ровным, техническим тоном, как бы докладывая о завершении цикла. — Можно теперь тебя трогать? И, не дожидаясь ответа, он закрыл расстояние в два шага, обхватил менталиста за плечи и притянул к себе в плотное, неожиданно тёплое объятие. Голова учёного уткнулась ему в шею, дыхание было ровным и спокойным. Ген обомлел. Вся его ярость, всё отчаяние, весь накопившийся за три часа адреналин разом вытекли, оставив полную, оглушительную пустоту и одно-единственное, яркое чувство — всепоглощающее, нелепое облегчение. Его руки медленно, почти нерешительно, обвили спину Сенку. — Ты… ты чудовище, — прошептал он в его халат, но в голосе не было сил даже на злость. — Буквалист. Робот. Бесчувственная машина. — Нет, — послышался спокойный голос у самого уха. — Я — человек, который выполняет условия. Ты запросил временной интервал без физического и вербального контакта. Я его предоставил. Запрос выполнен. — Сенку слегка отстранился, чтобы посмотреть ему в лицо. В его глазах, наконец-то, появилась знакомая, живая искорка. — Однако мои наблюдения показали: твои невербальные сигналы в последние сорок семь минут указывали на сильный дистресс, несовместимый с заявленной целью «покоя». Значит, истинная потребность была иной. Ген смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. — Какая? — наконец выдавил он. — В подтверждении, — Сенку сказал просто, и его губы дрогнули в едва уловимом подобии улыбки. — Что тебя всё ещё будут «трогать». В прямом и переносном смысле. Даже если для этого нужно пройти трёхчасовой цикл полной изоляции. Эксперимент завершён. Результат: положительный. Теперь можешь идти спать. Или будешь дальше стоять? Асагири простонал и снова уронил голову ему на плечо, на этот раз уже без тени сопротивления. — Я ненавижу тебя, — пробормотал он беззлобно. — Десять миллиардов процентов взаимно, — откликнулся Сенку, и его рука легла на взъерошенные волосы Гена, наконец-то нарушая тот самый запрет на прикосновения. Нарушая легко, уверенно и так, как будто это было единственно правильным выводом из всего этого безумного, трёхчасового уравнения.