Дичает апрель

Голубые глаза. Ясные, открытые, до боли знакомые. Они смотрели на неё не с безумием, а с холодным, почти научным интересом и странной, отстранённой нежностью. — Саша? — её голос был хриплым шёпотом, в котором смешалось неверие, ужас и горькое, унизительное понимание. — Это… ты? Всегда ты? Он присел на корточки рядом, не касаясь её. На его лице играла лёгкая, сожалительная улыбка. — Всегда я, Сеня. С самого первого дня в вашем отделе. Хотя, если быть точным, — он поправил манжет рубашки с той самой, манерной аккуратностью, которую она раньше замечала только у Антона и которая сейчас казалась жуткой пародией, — ещё раньше. Я выбрал тебя, знаешь ли? Когда Миша начал рассказывать про свою упрямую, умную сестрёнку-следователя. Ты была… идеальным вызовом. Мой личный детектив. Он встал, прошёлся к столу, погладил пальцами ручку одного из инструментов. — Мотивы? — переспросил он, как будто она действительно задала вопрос. — Они банальны, как мир. Скука, Сеня. Вселенская, пожирающая скука. Мир — это серая, предсказуемая каша. Люди — жалкие, слабые, управляемые инстинктами биороботы. Они влюбляются, страдают, рожают, умирают, и всё это лишено… формы. Красоты. Высшего смысла. Я хотел привнести смысл. Создать своё искусство. Свой цикл. Символы — это не просто метки. Это буквы. Я пишу историю. Историю чистоты, возвышенной над грязью обыденности. Жертвы… они не жертвы. Они холсты. И материал. Они обретают истинную, вечную форму только через моё прикосновение. Он говорил спокойно, логично, как лектор на семинаре. Каждое слово впивалось в неё, как лезвие. — А как я водил вас всех за нос? О, это было прекрасно! — его глаза вспыхнули азартом. — Устроиться к вам? Плевое дело. Мои рекомендации были безупречны, потому что я их сам и создал. Чистые анкеты, лояльные «начальники» из других регионов — мои старые знакомые по… хобби. Я был рядом, чтобы контролировать расследование изнутри. Видеть, куда вы движетесь. И вовремя подчищать. Нож, который ты нашла? Я его подбросил. Знал, что ты, такая принципиальная и дотошная, обязательно заметишь. И всё - побежишь с ним в лабораторию. А я в это время подготовил «нападение» на Антона. Немного химии для запаха, удар по голове — я терпелив, — и вуаля! Улика исчезает, а твой ненаглядный— жертва, вызывающая сочувствие, а у тебя подозрения.  Арсения пыталась дышать ровно, но каждый вдох обжигал лёгкие. Она слушала, и её мир рушился снова, но теперь уже окончательно и в другую, ещё более страшную бездну. — А взрыв… — его голос на секунду стал тише, почти мечтательным. — Это был мой шедевр в жанре контроля. Ты близко подобралась к моей старой мастерской. Я это видел. И понял — нужно менять логово. И заодно… убрать самого опасного. Не тебя. Ты была интересна. А твоего брата. Он чувствовал. Не умом, нутром. Его собака… она на меня рычала, знала. Он был как заноза. И он так яростно тебя защищал. Его смерть сломила тебя, вывела из игры. Идеальный ход. Жаль, конечно, пса. Хороший зверь был. Но размен был достоин. Слёзы текли по её щекам беззвучно, смешиваясь с пылью на полу. Женя. Граф. Он говорил о них, как о пешках, убранных с доски. — Улики, — продолжал он, наслаждаясь моментом. — После похорон, пока вы все были в шоке, проникнуть в отдел и очистить сейфы было детской игрой. А куда их спрятать? Я подумал… самое надёжное место. То, куда никто и никогда не полезет. Могила. Твоя тоска, твоё горе стали лучшим сейфом. Я положил их в герметичный контейнер и закопал у самого края, под свежей землёй. Помнишь, как ты застала меня у могилы? Я проверял, всё ли в порядке. А ты… ты извинилась передо мной. — Он тихо рассмеялся, и этот звук был противнее любого крика. — Это было восхитительно. Он подошёл ближе, снова присел. — А образец ДНК… это, пожалуй, самое изящное. Ты дала мне тампон с ручки из тоннеля. Ты думала, я поеду в твою частную лабораторию? Я поехал сначала домой. Взять чашку. Чашку кофе Антона из мусорного ведра. Его ДНК была на ней. Я аккуратно нанёс её поверх моего материала на тампоне. Получился идеальный гибрид. И отвёз в лабораторию. Они нашли то, что я хотел. Ты сама, своим упрямством и недоверием, направила подозрения на единственного человека, который по-настоящему тебя любил. Ну не ирония ли судьбы? Арсения закрыла глаза. Теперь всё складывалось. Все странности. Его идеальное алиби, которое он сам себе и создал. Его готовность помочь, его советы, которые всегда вели в тупик. Его дружелюбие, его роль крёстного… всё это было маской. Самой глубокой и страшной из всех. — Зачем? — выдохнула она. — Зачем ты стал крёстным моей дочери? Зачем всё это… представление? — Чтобы быть ближе, — просто ответил он. — Чтобы видеть, как ты живёшь. Как любишь. Как страдаешь. Ты была самым сложным, самым ценным холстом. И я хотел изучить тебя со всех сторон. До самого конца. А конец… — он встал и взял со стола шнур от наушников, бережно расправив его, — конец должен был быть великолепен. Ты — венчающая фигура моего цикла. Мать, жена, следователь. Символ, который я вырежу на тебе, будет означать… завершение. И новое начало. Для меня. Он сделал шаг к ней. Арсения отчаянно попыталась вырваться, но стяжки впивались в кожу. — Не бойся, — прошептал он, и в его голосе прозвучала почти искренняя нежность. — Будет не больно. Я мастер. И ты навсегда станешь частью чего-то большего. Частью искусства. Частью… меня. Его пальцы коснулись её шеи, холодные и точные. И вдруг он отступил, будто вспомнив что-то куда более важное. Взгляд его голубых глаз стал живым, почти игривым. — Но сначала… представление. Для главной зрительницы. Он достал телефон, нажал пару кнопок. Где-то хлопнула другая дверь. В подвал вошел другой человек — молчаливый, с пустым лицом. И ввел за руку маленькую, перепуганную Женю. Девочка в пижамке, с растрёпанными кудряшками. Увидев маму на полу, она попыталась броситься к ней, но её грубо удержали. — Мамочка! Крик ребёнка пронзил Арсению острее любого ножа. Мир сузился до этого звука, до дрожащих губ дочки, до её глаз, полших ужаса. — Женя?! Нет! Отпусти её! Саша, я умоляю, это же ребёнок! Она ни в чём не виновата! Бога ради, не трогай её! Она выла, рвалась, чувствуя, как стяжки впиваются в запястья до крови. Мольбы лились потоком, смешиваясь с рыданиями. Она заклинала его, проклинала, обещала что угодно. Саша смотрел на неё с холодным, аналитическим интересом, как учёный на редкую реакцию. — Цель не в ней, Сеня. Цель — ты. Сломать последнюю стену. Уничтожить свет, который ты в себе носишь. Она — этот свет. Её боль станет твоей. Её конец… твоим концом. Он кивнул своему помощнику. Тот вышел. То, что произошло дальше, растянулось для Арсении в вечность молчаливого кошмара. Насилие над её ребенком. Попытки сопротивления хрупкого детского тела, её собственные хриплые крики, превратившиеся в немое беззвучное движение губ, когда голос сорвался навсегда, запах страха и крови в промозглом воздухе подвала. Медленная и мучительная смерть дочки. Ее дочки. Она смотрела, как гаснет свет в любимых глазах, как обрывается короткая жизнь, которую она выстрадала и берегла. В этот миг внутри неё что-то не просто сломалось. Оно испарилось, рассыпалось в прах, оставив после себя только ледяную, звонкую пустоту. Саша вытер руки белоснежным платком, отдалённо глядя на результат. Потом повернулся к Арсении. В её глазах не было уже ни слёз, ни ненависти. Было пустое, стеклянное зеркало, отражающее только ужас. Миссия выполнена. — Теперь твоя очередь. Ты готова стать чистым холстом. Он поднял шнур, сделал шаг. И в этот момент в дверь ворвался Антон. Один. Лицо его было маской такой первобытной ярости, что даже Саша на мгновение отступил. Он не кричал. Он просто двигался, как смерч. Удар, второй. Схватка с Сашей была короткой и жестокой. Антон, движимый слепой яростью за дочь и жену, быстро обезвредил его, с силой пригвоздив к полу, выбив из рук оружие. Он уже тянулся к Арсении… И тогда раздались сирены. Нарастающий гул. Шаги по лестнице. Саша, лёжа под коленом Антона, с окровавленной улыбкой прошептал: — Опоздал, герой. Я видел тебя на камерах у входа. И сам вызвал наряд. Спасибо, что пришёл. Ты — идеальный виновник. Дальше был хаос. Антона скрутили, оттащили от жены и «жертвы» — человека в наручниках. Арсению, недвижимую, с пустым взглядом, увозили на носилках. Она не видела ничего. Она видела всё. Рядом с ней, в углу подвала, сидел Женя — её брат, с тихой укоризной во взгляде. На полу лежала маленькая Женя, её дочь, и смотрела на неё мёртвыми глазами. Они были с ней всегда. В больничной палате, в кабинете следователей, куда её пытались допросить. Суд был фарсом, на который её привезли под сильнейшими транквилизаторами. Саша всё предусмотрел. «Свидетели», «экспертизы», ловко подброшенные улики — отпечатки Антона на шнуре, купленном его картой, его «мотивы» —ревность, срыв из-за работы, психоз. А главное — полная, оформленная через подконтрольных специалистов справка о невменяемости Арсении Золотаревой. Её бессвязный лепет о голубых глазах, о могиле брата, о подмене ДНК воспринимали как болезненный бред травмированной психики, окончательно разрушенной трагедией. Её показания не имели веса. Миша рвал на себе остатки волос, пытался что-то доказать, но система, в которую так ловко встроился Саша, работала как часы. Антону дали пожизненное. С холодным, каменным лицом он выслушал приговор, его взгляд на последней секунде встретился с её пустым взглядом из зала. В нём не было упрёка. Только бесконечная скорбь и прощание. Сашу оправдали за недостатком улик. Все обвинения разбились о его безупречную легенду, железные алиби и харизму честного сотрудника, ставшего жертвой чудовищного стечения обстоятельств и помешанной коллеги. Он вышел из зала суда свободным человеком. На ступенях, перед щёл кающими фотокамерами, он позволил себе едва уловимую, печальную улыбку. Игру он выиграл. Целиком. Он отбывал срок в колонии особого режима. «Пожизненный» — это не просто слово. Это консистенция времени, густая, как смола, и холодная, как камень в камере. Но не это было самой страшной пыткой. Физическую боль, унижение, отчаяние других — он мог пережить, закрывшись внутри себя, как делал всегда. Его личной камерой без решёток была память. Он прокручивал её каждый день, каждую ночь. Ту самую встречу на промозглом мосту, где она согласилась быть с ним. Её смех, неожиданный и ясный, пробивавший его броню. Её злость, честную и горячую. Доверие, которое она подарила ему, — хрупкое, выстраданное, самое драгоценное, что у него когда-либо было. Он берег его как святыню. Он стал для неё опорой, тихой гаванью, которой сам никогда не имел. И ради этого смирял свой характер, учился быть не щитом от мира, а просто… человеком рядом. А потом — трещина. Её настороженный взгляд, которого раньше не было. Её вопросы, которые стали не любопытством, а допросом. Отдаление, которое он чувствовал кожей, но не мог понять. Он пытался говорить, ловил её, спрашивал: «Что случилось? Доверься мне, как раньше». Но её глаза становились стеклянными, а в ответ звучало короткое: «Всё нормально. Дело». Он винил её. Яростно, до спазмов в груди, в тишине своей камеры. Винил не за то, что она заподозрила, — он понимал, какое чудовище плело паутину вокруг них. Он винил её за то, что перестала доверять. Ему, который готов был сгореть за неё. Который отдал бы всё, чтобы спасти её от той тени, что её преследовала. Он был её крепостью, а она вдруг заперла ворота и стала искать врага в стенах. «Если бы ты просто спросила… — шептал он в темноту, сжимая кулаки так, что ногти впивались в кожу. — Если бы ты посмотрела на меня, как тогда, в парке, и сказала: «Мне страшно, мне кажется». Я бы всё бросил. Я бы разобрал этот город по кирпичику, но нашёл бы правду. Для нас. Для нашей семьи». Но она не спросила. Она пошла в одиночку. С его заклятым врагом. И повелась на самую изощрённую ложь. Она отдала их дочь, их будущее, их общую жизнь в лапы того, кого он, по её же молчаливому приговору, должен был ненавидеть. Из-за её недоверия рухнуло всё. Его сестра Вика, узнав правду, не вынесла двойного предательства — брата-«маньяка» и друга-убийцы. Она покончила с собой, не оставив ни одной записки. Его репутация, его честь, его дело — всё было растоптано и использовано как доказательство его вины. И самое страшное — его маленькая Женя. Его солнце. Его девочка, которая обожала качаться на его плечах. Её не стало из-за цепи событий, которая началась с одного-единственного подозрения его жены. Подозрения в нём. В его ненависти не было желания мести ей. Была леденящая, беспросветная жалость, смешанная с яростью. Жалость к той Арсении, которую он любил, — сломленной, одинокой, загнанной в угол собственными демонами. И ярость — к той Арсении, что позволила этим демонам победить и погубить их общий мир. Он умер за решёткой через много лет, от скоротечной болезни. В последние часы ему мерещилось, будто он снова стоит на том мосту под дождём, и она смотрит на него не пустыми глазами сумасшедшей, а теми — живыми, зелёными, с вызовом и доверием. Он протянул руку, но дотронуться было нельзя. Между ними навсегда оставалась невидимая, но прочнейшая стена, которую возвело не государство и не тюремный режим. Её возвело недоверие. И он унёс эту стену с собой в небытие, так и не сумев её сломать. Его последней мыслью была не о дочери, не о сестре, не о несправедливости. Она была о той самой, единственной ошибке, которую он так и не смог простить: «Зачем ты перестала верить?..» И ответом была только апрельская вьюга, вывшая в решётке крошечного окна. Арсения осталась в специализированном учреждении. Стены её комнаты были мягкими, но не от сострадания, а от расчёта. Они поглощали звуки: её крики по ночам, скрежет зубов, тихий лепет с призраками. Брат Женя стоял в углу, прислонившись к стене, и смотрел молча. Дочка, маленькая Женя, сидела на кровати, обняв колени, и её мёртвые глаза были полны немого вопроса. Но молчание призраков стало невыносимым. Оно было тише безумия и громче любых сирен. В нём не было укора — только ожидание. Они ждали, когда она перестанет быть жертвой. Однажды утром она не ответила на вопрос санитарки. Просто встала, подошла к зеркалу из небьющегося пластика и долго смотрела в свои глаза. В них не было ни света, ни тьмы. Была идеально ровная, готовая к работе поверхность. Пустой холст? Нет. Инструмент. Её называли невменяемой, и она использовала это. Ровно через месяц после суда, во время прогулки в зарешечённом дворике, она просто перестала быть там. Охранник, отвлёкшийся на сигарету, не заметил, как тень в углу зарослей слилась с другой тенью — тенью открытой по недосмотру калитки в соседний хозяйственный корпус. А оттуда — в мир. Она нашла его на частной вилле под Москвой, куда он переехал, наслаждаясь жизнью «несправедливо оболганного героя». Он вышел из дома ночью, чтобы выкурить сигару на террасе, и увидел её. Она стояла в саду, в одном больничном халате, мокрая от осеннего дождя, и смотрела на него. Сначала он усмехнулся. Ошибка системы. Сбежавшая психа. Он даже сделал шаг навстречу, привычная маска снисходительной жалости на лице. — Арсения? Тебя как сюда… Она не дала договорить. Её первый крик был нечеловеческим — хриплым, рвущимся из самого нутра, полным такого накопленного, выдержанного в тишине безумия, что у него по спине побежали мурашки. Он отшатнулся. — Ты видишь их? — закричала она, указывая пальцем в пустоту за его спиной. — Они с тобой! Они на тебя смотрят! Потом голос её сменился на шёпот, леденящий, интимный, будто она делилась страшной тайной. — Шнурком, Саша? Или резцом? Каким инструментом ты создавал своё искусство? Дай я посмотрю… Дай я попробую. Она бросилась на него. Не с яростью, а с какой-то жуткой, детской настойчивостью, пытаясь ощупать его лицо, руки. Он, сильный, тренированный мужчина, в первый момент опешил от неожиданности и этого леденящего душу контакта. Он оттолкнул её, но она снова полезла, уже вырывая клоки его волос, царапая лицо, и при этом непрерывно говоря — то орала про брата и дочь, то шептала про символы и чистые холсты. В его глазах, в этих ясных голубых глазах мастера иллюзий, впервые мелькнул настоящий, животный страх. Не перед угрозой, а перед абсолютной, не поддающейся логике пустотой, которая на него смотрела. Он пытался скрутить её, но она извивалась, как угорь, кусалась, плевалась, и её сила казалась нечеловеческой. В конце концов он с силой швырнул её на каменные плиты террасы. Она ударилась головой и затихла. Он, тяжело дыша, стоял над ней, вытирая кровь с лица. И тогда увидел. Она не потеряла сознание. Она смотрела на него и улыбалась. Кровавая, с вырванными клочьями его волос в кулаке, она улыбалась той самой улыбкой полного понимания, которой он так жаждал и так боялся. — Я теперь тоже мастер, — прошептала она. — Я нашла нужный инструмент. Это ты. Она лежала на холодных плитах, и в висках стучала не боль, а метроном, отсчитывающий последние секунды его безнаказанности. Он стоял над ней, вытирая платком кровь с рассечённой брови, его дыхание уже выравнивалось. Шок проходил, и в голубых глазах вновь загорался холодный, аналитический огонёк — он уже составлял в уме историю для полиции. Несчастный случай. Нападение невменяемой. Самооборона. — Жаль, — проговорил он, и в его голосе уже звучали привычные ноты сожаления, которые он так мастерски использовал. — Всё могло быть иначе, Сеня. Ты сама… Он не договорил. Она двинулась не так, как ожидал человек, готовящийся к борьбе или бегству. Она просто перекатилась на бок, сгорбилась, будто от приступа боли, и её рука скользнула под разорванный халат. Он не успел даже нахмуриться, когда её пальцы сжали рукоять. Не ножа — нет, ничего такого банального. Это был обломок. Длинный, заострённый осколок толстого стекла от разбитой лабораторной колбы, которую она нашла и спрятала ещё в больничном морге, месяцы назад, в день, когда поняла, что выйдет. Он был её талисманом. Её последним аргументом. Встала она уже с ним в руке. Медленно, будто через силу тяжести иного мира. В её глазах не было ни ярости, ни исступления. Была та самая, леденящая ясность, которая наступает после того, как приговор уже вынесен и осталось лишь привести его в исполнение. Он отступил на шаг, но было поздно. Она не бросилась, не замахивалась. Она просто шагнула вперёд и вогнала осколок ему в низ живота, чуть сбоку, там, где знала — будет мучительно, смертельно, но не сразу. Движение было коротким, точным, лишённым лишней энергии. Работа следователя, изучавшего анатомию. Саша ахнул — не крикнул, а издал короткий, удивлённый звук, будто ему наступили на ногу. Он посмотрел вниз, на торчащий из его тела мутный, кровавый клинок, потом на неё. В его глазах мелькнуло настоящее, неподдельное изумление. Он всё просчитал — её боль, её безумие, её попытку мести. Но не просчитал этой хирургической, безэмоциональной точности. Он планировал спектакль, а она совершила акт. — Так… не по сценарию, — выдохнул он, и из уголка его рта выступила алая нитка. — Мой сценарий, — тихо ответила она, поворачивая осколок внутри раны. Он вскрикнул наконец, по-настоящему, и рухнул на колени. Она не стала его добивать. Она наблюдала. Стояла над ним, как он когда-то стоял над её жизнью, и смотрела, как уходит мастер иллюзий. Как голубые глаза теряют фокус, наполняются сначала болью, потом страхом перед надвигающейся тьмой, и наконец — пустотой. Тишина, наступившая после его последнего хриплого выдоха, была громче всех криков в её жизни. Потом она вытерла окровавленные руки о его дорогую рубашку, села на окровавленные плиты рядом с телом и запела. Ту самую колыбельную, что пела Жене. Голос её был хриплым, сбивающимся, но мелодия плыла в холодном ночном воздухе, странная и пронзительная эпитафия. Именно так их и нашли. Её — поющую над телом. Его — с лицом, застывшим в гримасе последнего, так и не понятого поражения. Её снова признали невменяемой, конечно. Но на этот раз — опасной. И отправили не в обычное отделение, а в тюремную психбольницу. За решёткой внутри решёток. Теперь призраки были громче. Они не просто стояли в углу. Брат Женя, держа на руках маленькую Женю, подходил к ней вплотную. Их рты двигались, они кричали. Она видела напряжение на их лицах, дрожание губ, но не слышала ни звука. Только тот вечный звон в ушах. Это было хуже любого укора. Они что-то требовали. Что-то важное. Она смотрела на них, и постепенно, сквозь толщу безумия, пробилась холодная, кристальная мысль. Они просили не мести. Месть состоялась — она поселила в нём страх, и это было страшнее любой физической расправы. Они просили тишины. Для себя. И для неё. Через несколько дней у неё всё было готово. Никакой спешки, только методичная подготовка. Она сплела крепкую верёвку из разорванных простыней. Выбрала момент. Всё было тихо. Призраки стояли рядом и молчали. Наконец-то молчали. Она сделала последний вдох, и в нём не было ни страха, ни боли, ни даже облегчения. Была только совершенная, абсолютная ясность. Она накинула петлю на крепкую решётку вентиляционного короба. Подставила ноги. И шагнула вперёд, навстречу наконец-то наступившей тишине. С самого начала мир казался для неё минным полем, где каждый шаг грози взрывом. Она родилась под холодными звёздами, а не под тёплым солнцем. Сначала — рано ушедшие родители, оставившие в душе зияющую, неуютную пустоту вместо детства. Потом — школа, где любовь обернулась публичным унижением, а доверие — издевательством. Её учили, что сила — в стойкости, что право на уважение нужно отвоевать зубами и когтями. И она отвоевала. Пучок волос, собранный тугой резинкой, стал её первой бронёй. Ругань — щитом. Принципы, жёсткие, как сталь — единственным компасом в мире, где правда тонула в лужах от дождя и крови. Она боролась. Каждый день. С системой, что видела в ней выскочку. С коллегами, что не принимали её ярость за боль. С собственной памятью, что шептала по ночам голосами мучителей. Она боролась за каждую жертву, в которой видела отражение собственной возможной судьбы. Она боролась за брата, за его веру в неё. Она боролась даже тогда, когда всё внутри кричало, чтобы она сдалась, опустила руки, приняла мир таким, какой он есть — несправедливым и жестоким. Но всегда находился тот, кто считал, что имеет право распоряжаться её жизнью. Учитель, укравший невинность. Обидчики, крадущие достоинство. Система, крадущая веру. И наконец — он. Самый страшный вор. Укравший у неё не тело, не покой, а саму суть. Будущее. Любовь. Ребёнка. Он посмотрел на её сложную, выстраданную жизнь, на её упрямую борьбу и решил, что это — всего лишь материал. Холст для его больного искусства. Он систематизировал её боль, каталогизировал потери и включил их в свой извращённый замысел. У неё не было права даже на собственную трагедию. Её сделали частью чужого сценария. Апрель. Месяц, что начинался капелью и обещанием тепла. Для неё он всегда был обманщиком. В апреле таял лёд, обнажая под ним грязь. В апреле Женя пошёл в тоннель и не вернулся. В апреле её дочь, носившая имя брата, должна была праздновать день рождения. Тот последний апрель одичал окончательно. Он вывернулся наизнанку, сбросив маску весны, показав клыки зимней стужи и когти осеннего распада. Он выморозил последние ростки надежды в её душе, выжег дотла всё, что могло прорасти. И она одичала вместе с ним. Её безумие не было сломом. Это был последний, отчаянный акт сопротивления — стать частью хаоса, чтобы наконец-то перестать быть его жертвой. Чтобы хоть на миг стать орудием, а не мишенью. Она умерла 17 апреля. В день, когда земля уже должна была пахнуть почками, а пахла сыростью бетона и пылью. В день, который навсегда стал памятной датой в пустых календарях призраков, что наконец обрели покой. Она ушла, так и не узнав, что такое — жить без борьбы. Так и не почувствовав под ногами прочной, доброй земли, на которую можно ступить, не ожидая взрыва. Её право на счастье так и осталось неотпечатанным указом в канцелярии мироздания, потерянным среди бумаг о чужой вине и чужой справедливости. А апрель… Апрель продолжает дичать. Каждый год. Словно ищет её по пустым переулкам, по холодным стенам учреждений, по лицам женщин, что слишком громко смеются или слишком гордо несут свою боль. Он воет в проводах ветром, бьёт каплями дождя по подоконникам, срывает последний намёк на зелень с деревьев. Он одичал раз и навсегда, в тот день, когда забрал её, так и не дав ничего взамен. Кроме тишины.