ненастоящее

Это такое состояние, которое нужно просто… как сказать… переждать и перебороть. Эти твои музыканты и звуковики с тобой третью неделю бьются, а мне приходится биться и отбиваться дома — с тобой вдвойне раненой и взбешённой. Ты сейчас так мало уделяешь мне внимания, что порывами кажется, что… всё больше не так, как раньше. Но стоит мне прикрикнуть или удрать куда-нибудь к маме или к знакомым, ты выискиваешься на следующее же утро в самой подобающей и любвеобильной форме, на которую ты способна. Я знаю, что я, ну, недобросовестно этим пользуюсь, но так же нельзя поступать! Я так тебе сочувствую, я так хочу, чтобы у тебя всё выходило и ты была счастлива с музыкой, потому что я вижу, как она для тебя важна, но всё-таки своими словами и действиями ты меня немного, но всё же ранишь. Девятый день ты приходишь домой к ночи и даже не обнимаешь меня в кровати, хотя я тебе всеми способами показываю, что не сплю. А потом подползаю сама. И ты отворачиваешься от меня, перед этим целуя в щёку. Тогда я сжимаю тебя сильнее, расцеловывая шею и твои короткие колючие волосы на затылке, спрашиваю, как прошёл твой день, хочу тебя утешить, а ты бурчишь «спать» и даже не подвигаешься ко мне спиной. Я это проглатываю и засыпаю, крепко тебя обнимая, чтобы хоть во сне отдать тебе то тепло, которое ты, если захочешь, сможешь взять. А предыдущие семь дней ты заползала в кровать и всё-таки меня целовала — два раза в губы и один мимо. И тогда я хотя бы понимала, я чувствовала, что ты здесь. У меня тоже в театре не лучшие будни, но я совершенно всё забываю, когда прихожу домой и вижу твоё лицо. Но, наверное, разница в том, что ты создаёшь свою правду и свой продукт, за который, конечно, нельзя не драться, нельзя не бороться. Но я так не хочу драться с тобой — зачем? Разве я — это они? Разве мы — это не мы? Не хочу ругаться. Я сегодня приехала раньше и всё думала, как же вывести тебя из этого коматоза нервов и ядовитости. Даже шторы постирала сама, представляешь? Говорят, что на них может копиться вся наша негативная энергия, — мы же и спим с ними, и бодрствуем, и никогда не обновляем их, так что на них остаётся как бы всё, что мы проживаем в доме. Я нашла нам билеты на Сардинию, на четыре дня, я помню, что ты хотела там побывать, и… мне показалось, что тебе будет полезно отвлечься. До твоих музыкальных сроков есть ещё целая неделя, поэтому мы… отдохнём, получим витамина Д сколько надо — говорят, что его катастрофически мало в наших широтах в правильном виде, — и дела у вас в студии непременно пойдут лучше. Всегда, когда я прошу там, наверху, это всё сбывается. Но главное не растрачивать просьбы попусту, потому что нехорошо, поэтому я всегда прошу только за тебя и близких, и пока наказана не была. Я уже знаю, что поначалу ты можешь начать плеваться на эти билеты и опять сказать что-то типа «я не просила» и так далее, но потом всё-таки начнёшь собирать чемоданы. Колючесть твоя совсем меня не пугает и не пугала — я чувствую, что ты никогда не причинишь мне настоящего вреда, потому что вся эта ярость, весь этот гнев — это твой гений, который не всегда находит… приземлённые, что ли, пути выхода. Я понимаю, что ты этого не хочешь и уж тем более ты не хочешь порой говорить мне вещи, которые ты говоришь, но это случается, и я должна найти в себе силы с этим… смириться. Потому что разлюбить я тебя не разлюблю ни при каких условиях… ну, может, если… если только ты разлюбишь меня. Но этого совершенно точно не произойдёт, потому что в небесной канцелярии это было моим единственным навсегдашним ещё желанием тогда, когда мы только встретились, а значит, пока я жива, всё будет так. Да, иногда больно, но ведь любовь — она и есть страдание и принесение какой-то части себя в жертву, иначе это просто… халтура и ненастоящесть. Страдать ты должен, чтобы тебе это в любви воздавалось, и я готова страдать, потому что я тебя выбрала. Это всё же не смертельно — эти колкости, это порой непонимание, — главное, что люблю я, а остальное не так важно. И вот ты наконец приходишь домой, такими усталыми-уставшими глазами смеряешь мой наряд, который я выбрала для тебя — это бледно-розовый пеньюар из старой и тобой любимой коллекции, — и скидываешь сумку с плеча. — Привет, — я целую тебя в щёку, помогая снять куртку. — Привет, — сухо отвечаешь, поворачиваясь спиной, высвобождая руки. — Я в душ. Я лишь киваю и, щёлкнув костяшкой пальца в надежде на, иду в спальню. Половину чемодана я собрала, остались твои вещи. Мы обязательно с тобой пойдём плавать вдоль берега и перебирать камешки, лежать на песке и слушать море, а потом ты уплывёшь почти до горизонта, опять заставляя меня переживать и начинать плыть за тобой до тех пор, насколько у меня хватит смелости. Ненавижу, когда ты так делаешь, потому что это правда страшно, а ты только издеваешься и ни грамма меня не щадишь. А когда любишь, нужно, непременно нужно щадить! Поэтому сейчас я принесла нам два бокала вина, чтобы сборы прошли удачнее, да и вообще нам после длинного дня полагается. Пока перебираю серёжки на кровати, ты заходишь, вытираешь волосы полотенцем. Твои ноги в одном белье такие тонкие и бледные, что я никак не могу насмотреться на них даже спустя четыре года. А футболку ты надеваешь слишком быстро — и я отвожу взгляд. — Кругом одни долбоёбы, — трясёшь головой, кидаешь полотенце на кресло. — Что тут у тебя? — Вот… — улыбаюсь, всеми нефизическими силами пытаясь заставить тебя хотя бы расстаться с вертикальной морщиной на лбу. Ну давай же, оттаивай, возвращайся. — Мы полетим на Сардинию. Ты, помолчав пару мгновений, поднимаешь брови и берёшь бокал со стола. Подходишь к чемодану, слабо толкая его носком. — Когда? — глядя в его внутренности. Я открываю рот на вдохе, поднимаюсь и подхожу к тебе, чтобы едва звучно чокнуться бокалами. Не делай мне больно, пожалуйста. — Я… взяла билеты на завтра. У нас будет четыре дня, и ты отд… — Чего? — вскидываешь лицо на меня, и я тушуюсь под твоим взглядом обиженного волка. — Что? — А меня ты спросить не хотела? Или работа потерпит? Я вся сжалась внутренне и твёрдо решила тебя додавить — ты ведь сдашься, я непременно это знаю. — Ну чего ты… У вас ещё неделя, парни могут сами натренироваться, а тебе как мозгу нужен отдых… — я встаю ближе и свободной рукой провожу по плечу. — Зе, ты уже месяц… не своя… не моя. Ты только улыбаешься, скидываешь чёлку на лоб и тянешь руку за моим бокалом. Я по инерции, конечно, отдаю. Но я тебя сейчас не понимаю, не могу разгадать. — Раз мы не советуемся друг с другом… — поднимаешь обе руки над чемоданом и нахмуренно выливаешь всё вино прямо туда. Прямо в вещи, в которых мы должны были… — Зе… Я… Ты будто сама не понимаешь, что сейчас сделала. Прочищаешь горло и смотришь на меня, оценивая. Я не успеваю поймать тебя за нужную эмоцию. Серчаешь вмиг. — Правильно, у нас всегда только ты, — бокалы летят следом, только что не разбиваются. — Иди ебись с собой, раз ты решаешь у нас. И выходишь, закрыв дверь. Я ничего не понимаю, и только сердце громко выбивает мне все кости и всю боль изнутри. Подхожу к чемодану и крепко стискиваю себя за локти, хмурясь на свои вымокшие вещи. Тихо убираю стекло и несу всё в стиральную машинку. И нигде не нахожу тебя. Возвращаюсь, обхожу этот треклятый чемодан, гашу везде лампы и прячусь в одеяле. Перед этим открываю окно, чтобы всё выдуло. Темно и пахнет спиртом. Я всё сглатываю ком, а он не хочет уходить. Засыпаю так — когда холод окончательно сковывает ступни и нос. Просыпаюсь от твоих горячих рук на животе и лба в спину. И опять рада, и опять люблю.