неизбежность темноты

я буду пить так долго, пока ты веришь, что отравляешь

— Босс, — мямлит Джаббер, — меня тошни-ит, меня тря-ясёт, просто посмотрите. Зодил и так смотрит. От чего бы ему не смотреть, даже если это представление не является чем-то новым? Джаббер валяется на полу под его ногами, похожий больше на мусорную тварь, чем на человека, и да, судя по его лицу, его правда тошнит и трясет. В прочем, Джаббер — не маленький ребенок, чтобы врать о своем состоянии, он больше ценит настоящие страдания. Однако любое чужое утверждение требует перепроверки. Зодил знает, что люди плохо умеют понимать то, что для них по-настоящему важно и реально, и еще хуже превращают это в слова. Особенно такие оторванные от мира люди, как Джаббер. Из уголка губ у того капает слюна и собирается в лужицу, слюны ненормально много, и это тоже знак, что Джаббера тошнит по-настоящему. — Что ты принял? — спрашивает Зодил просто так, для проформы, потому что Джаббер на такие вопросы обычно пожимает плечами, разводит руками, поводит бровями и так далее, и тому подобное. Вот и сейчас он разводит руками, но делает это так, будто он — умирающее насекомое, медленно возящее ножками в грязи. — Нечто, босс, нечто, что соверешнно неважно, потому что меня тошнит, понятно? Зодил не любит детей, потому что им нужно все объяснять, не любит он и взрослых, потому что они чаще всего понимать ленятся, но Джаббер ведет себя как идиот абсолютно продуманно и предумышленно. Его мозг, в ситуации боя работающий как машина, вне боя превращается в булькающую жидкость. Ядовитую жидкость. — Мне, — говорит Зодил, — понятно. И подпихивает Джаббера ногой подальше от себя, но тот дрожащей рукой хватается за его ботинок и не отлипает. Это правда насекомое, раздавленный жук, не желающий счищаться с подошвы. Что будет, если он съест Джаббера, а потом активирует дзинки? Если рассуждать не в рамках несмешной шутки, а в рамках возможной реальности, то Зодил не хочет есть Джаббера, но при необходимости предположил бы, что поедание дарителя позволило бы ему использовать силы, чем-то похожие на те, которыми наделен дзинки этого дарителя. Если рассматривать это как шутку, то Зодил бы начал распугивать окружающих и блевать. Чем Джаббер и планирует заняться прямо сейчас. — Бо-осс, меня сейчас стошнит, ок? Голос у Джаббера булькает, как кипяток в кастрюле, а руками он все так же держится за Зодилов ботинок, по всей видимости нацелившись облевать именно его. Зодил присаживается на корточки и берет Джаббера за волосы, приподнимая его голову так, чтобы можно было лучше рассмотреть выражение его лица. Зодилу не нравится смотреть на лица, они вызывают в нем больше отвращения, чем мертвецы и рвота, но именно в лицах люди часто прячут правду и секреты. У Джаббера нет секретов, он всегда прямо говорит, чего хочет, а чего — нет. Сейчас он весь в слюнях, крови, идущей у него из носа, в коросте от этой крови, уже засохшей, и, конечно, в какой-то грязи. Зодил машинально потирает щеку Джаббера, проводит ногтями по какому-то пятну, и тот незамедлительно дергается и блюет. Ну, конечно. Если Джабберу мерещится забота, он блюет так, будто проглотил крючок. В прочем, от крючка он не стал бы избавляться так быстро. Перевёрнутое мышление Джаббера иногда развлекает Зодила, но оно слишком очевидное, чтобы долго об этом думать. Джаббер прост как вывернутая наизнанку кошка. Всё наружу. Иногда это кажется аппетитным. Зодил отталкивает его от себя и пытается отряхнуть с ботинка рыготину, но с корточек не встает. Джаббер валяется рядом и что-то бормочет. — Сорян, босс, — говорит он наиболее внятно, — эт само получилось. Без предварительной, так сказать, подготовки, и уж тем более без плана. — Я знаю, — отвечает Зодил. Любовь Джаббера к бессмысленным словоизлияниям для него неясна. Да, он иногда говорит длинно, но все его речи несут смысл и призваны донести какую-то мысль до оппонента. Джаббер придерживается, что мысль не нужно доносить, ей нужно выносить мозг ближайшему человеку. Возможно, стоит приказать ему убраться за собой, но Зодил решает, что это только усугубит грязь, которую Джаббер обычно разводит вокруг себя с какой-то маниакальной страсть. Он всё делает с маниакальной страстью. Вот сейчас, например, он переворачивается на спину, чуть не влезая дредами в собственную рвоту, и увеличивает количество насекомых ассоциаций у Зодила в голове. Хитиновое брюшко, то есть, конечно, кожаное, высовывается из-под многочисленных слоев одежды, и Зодил тыкает его пальцем. Вдруг и правда насекомое? Джаббер смеётся и снова булькает чем-то внутри себя, возможно, рвотой, которая его еще не до конца покинула. У него снова начинает идти кровь из носа. — Сядь, — говорит ему Зодил, — если ты наглотаешься крови, то тошнота усилится. — Не, — Джаббер вяло машет рукой, — мне нормально. Кровь очень смешно щекочет горло, вы в курсе? Зодил не отвечает. Вместо этого он наклоняется над Джаббером пониже и хватает того за челюсть, заглядывая в глаза. Вместо глаз — колодцы, в колодцах — ядовитая вода, отравленная трупами, зрачков нет, они просто точки, не больше спичечной головки. — Ты хоть что-то видишь? — интересуется Зодил и машет перед его глазами ладонью. — Ну так, есть чутка, — Джаббер улыбается, — вас я вижу отлично, хоть и смутно, но мне и не нужна ясность, я помню, как вы выглядите. Вы помните, как выгляжу я, босс? — Плохо. Джаббер смеётся, зубы его красные и белки глаз красные тоже. Зодил чувствует, как его кожа дрожит и натягивается под пальцами и ему неумолимо хочется сжать руку и воткнуть ногти Джабберу в щеки, но это будет неправильно, потому что — ожидаемо. Джаббер только того и добивается, чтоб ему после проигрыша, как и после победы, сделали плохо. Только тогда ему хорошо. Очень простое строение внутреннего мира, опять же, вывернутая наизнанку кошка, перевернутый стол, грязь из-под ногтей, вытащенная на свет. — Мне кажется, сейчас я охуенно выгляжу, да, — задумчиво говорит Джаббер, задумчивость его, как водится, деланная, размышления — липкие, и они прилипают к Зодилу как ошметки рвоты. Он всматривается в лицо Джаббера, чтобы рассмотреть, что тот сам в себе видит, и сжимает пальцы всё сильнее. — Вы сломаете мне челюсть, — тон у него, кажется, должен идентифицироваться как игривый, так что Зодил ослабляет хватку, и Джаббер недовольно вздыхает, его дыхание пахнет кровью и кислятиной. Это часть условий, часть игры, часть их совместной работы. Джабберу нельзя просто сделать больно, его нужно унизить, унизить проигранным боем, пренебрежением, показательным отвращением к его трясущимся рукам, к сереющей от такой жизни коже лица, к всем ему, потому что только тогда он успокоится. Поэтому Зодил и не обращает внимание. Джаббер любит говорить ему, мол, босс, вам же нравится, босс, вы же получаете удовольствие от того, как кто-то — Джаббер — валяется у вас в ногах, но он читает людей хуже, чем книги, а книги не особо жалует. В общем, нет, Зодилу не нравится, но н и не испытывает достаточного отвращения, так что ему приходится его изображать, а с этим у него не очень хорошо. Однажды Джаббер сказал ему, что ценит и усилия, после чего Зодил развернулся и ушел. Если съесть Джаббера, единственная способность, которую он получит — это неуравновешенность. — А ведь могли сломать, — говорит он, — Ну правда, вам это не проблема. Почему нет? — Не хочу марать руки, — выдавливает из себя Зодил. Фраза звучит слишком наигранно, но Джаббер не обращает внимание, тараканье в нем побеждает человеческое, и он тянется к гнили и плесени всеми своими лапками. Эти игры — бред, но они — часть их взаимодействия. Кровь из носа у Джаббера идти не перестает, и Зодил проводит пальцами по красной дорожке, лезет ему в рот, размазывает кровь по зубам, по губам, цепляет щеку изнутри, всё тот же пресловутый крючок, Зодил тянет и подсекает. Джаббер поднимается вслед за его рукой, как завороженный, поворачивается к нему лицом и улыбается, а потом снова блюет, но теперь деликатно в сторону. В нем — желчь и кровь, в рвоте — кровь и желчь, в Зодиле — раздражение и раздражение. — Отвратительно, — говорит он, — ты самый мерзкий человек в мире. Джаббер хочет быть худшим среди худших — пожалуйста, Зодил сыграет и в это. — Ну же, босс, скажите еще что-нибудь, — просит он, усаживаясь прямее, а Зодил все так же держит его на крючке. Джаббер мог бы откусить ему палец, но сейчас он в этом не заинтересован и просто обхватывает своей рукой запястье Зодила и тянет на себя, в надежде на то, что тот сунет этот палец ему в горло, так, как делают, чтоб вызвать рвоту. Зодил не хочет, чтоб на него сегодня снова блевали, но это сопутствующий ущерб, потому что лучше рвота, чем эти странные словесные унижения, которые хочет услышать Джаббер. У того уже крепко стоит, он возится, смыкая ноги, и глядит зрачками, которые из спичечной головки становятся водоёмом, становятся ручьем, становятся родником, но родник отравлен. В прочем Зодилу с его лица не пить. Он проталкивает два пальца куда-то в недра Джаббера, в его горячее сжимающееся горло и говорит: — Рыгать не смей. Джаббер давится смехом, слюной, желчью, кровью, Зодил — легким отвращением и небольшой усталостью. Под его пальцами язык пытается шевелиться как какой-то отдельный организм, как половина червяка, и Зодил наконец-то придцмывает, что сказать. — Червяк, — говорит он и смотрит Джабберу в лицо, проверяя, отреагирует ли он нужным образом. Тот, конечно, реагирует, сует свободную руку между бедер, вздыхает, вздох рванный, всё в Джаббере бурлит, булькает и задыхается, всё рвётся и трескается. Зодил царапает его глотку и отдергивает руку, пока тот не щелкнул зубами. Щелкает выверенно в сантиметре от кончиков пальцев. Зодил мог бы спросить: «Что ты хочешь, Джаббер?», но часть их отношений именно в том, что он не спрашивает, а угадывает. Джаббера трясет, когда он с отвращением на лице вытирает пальцы о его одежду, Джаббера трясет, когда он поднимается на ноги и пинает того в грудь, валя наземь, туда, откуда он пришел, откуда они все пришли все вернутся, если только, если только, если только. Если только Зодил Тифон не вознесется на небо, ведомый руками, крыльями, лапами и надеждами, вложенными в его чудовищ. Чудовище Джаббер смеется, разводя руки так, будто пытается схватить весь мир, когда Зодил наступает ему на шею, придавливая к земле. Его хочется вымыть, но все вокруг — грязь, и Джаббер — грязь, о чем Зодил ему и сообщает, чтоб порадовать, потому что центральная парадигма лидерства — уметь дать ведомому не то, чего он заслуживает, а то, в чем нуждается, и если Джабберу нужен яд, Зодил никогда не протянет стакан воды.