Царство забвения

1 глава За окном — привычная зимняя мгла, а в комнате — гнетущее, удушающее чувство тревоги. Оно преследует Курай Юмэ, заставляя вновь и вновь задаваться одним и тем же вопросом: почему всё так? Ответ неизвестен ни нам, ни ему самому. Вернёмся к утру. Раздражающий треск будильника давно оглашал комнату, не собираясь умолкать. Юмэ не открывал глаза, хотя очнулся от сна несколько минут назад. Вряд ли это, впрочем, можно было назвать пробуждением. Он лежал не двигаясь, его тело стало тяжёлым и ватным, словно налитым свинцом. Подняться с кровати казалось непосильной задачей. Наконец, он преоткрыл один глаз через силу, будто веки были склеены сладким, липким клеем долгой спячки. Взгляд, мутный и несфокусированный, упал на будильник. 06:15 Из груди вырвался тихий, усталый стон. Утро для него никогда не было добрым; оно было мучительным переходом из царства забытья в реальность, всегда оказывавшуюся слишком яркой, слишком требовательной. Юмэ протянул руку, но по телу прошла новая волна изнуряющей слабости. Казалось, к его запястьям были прикованы невидимые, но невероятно тяжёлые кандалы. Собрав волю в кулак, он всё же шлёпнул по кнопке, и в комнате воцарилась оглушительная, давящая тишина. Медленно, как глубокий старец, он поднялся и сел на краю кровати, ощущая под собой холодный край матраса. Затылок чесался, ум отказывался работать. Юмэ не собирался вставать. «А я не опоздаю?» — пронеслось где-то на задворках сознания. «Возможно, и опоздаю... Но куда?» 06:23 Прошло ещё несколько минут внутренней борьбы, прежде чем ему удалось оторвать тело от кровати и подняться на ноги. Комната на мгновение поплыла, в глазах потемнело, земля ушла из-под ног. Он качнулся и уперся на стену ожидая, пока этот внезапный приступ слабости отступит. Спустя пару секунд темнота рассеялась, сменившись привычной размытой картинкой мира. Сделав первый неуверенный шаг навстречу двери, он попал в ловушку собственного разума. «Что будет сегодня? Что может пойти не так? Я сегодня умру? А что если...» Беспокойные мысли, словно стая назойливых ос, принялись жалить его снова и снова, давя на виски изнутри. Юмэ тряхнул головой, пытаясь выбросить их прочь, но тщетно. На кухне он действовал на автомате: наполнил чайник водой, поставил на конфорку, щёлкнул выключателем. Затем замер у столешницы, поглощённый водоворотом своих мыслей. Он не видел чайник, не слышал сначала его тихого посвистывания. Он был в другом месте — в мире тревожных сценариев и призрачных страхов, пока нарастающий, пронзительный вой кипящей воды не вернул его в холодную реальность кухни. 2 глава Он выключил конфорку, и резкий свист прекратился, оставив после себя оглушительную тишину. Механически, почти не глядя, он налил кипяток в кружку, что стояла на столе среди целого моря немытой посуды, оставшейся со вчера, позавчера, может, даже с прошлой недели. Юмэ поставил чайник обратно на остывающую плиту, достал заварку и забросил пакетик в воду, даже не помешав. Тихим, неуверенным шагом он дошёл до стула и опустился на него уставившись в окно. За стеклом всё ещё была тьма, густая и непроглядная. И наверняка — леденящий холод. Снег сыпался без остановки, плотной стеной, за которой дальше шести метров не было видно абсолютно ничего. Мир сузился до размеров оконного проёма, заполненного белой круговертью. 06:50 И тут, сквозь ватную пелену апатии, в голову Юмэ неожиданно пришла идея — пойти прогуляться. Он не противился этой мысли. Ведь она, в отличие от всех остальных, не была отравленным плодом тревоги. Скорее всего. Он вернулся в свою комнату и, открыв шкаф, достал первые попавшиеся штаны и… худи. «Худи, худи, худи, худи…»— пронеслось в его голове навязчивым, бессмысленным эхом. С чего это он вдруг?— возможно, подумали вы. Это не столь важно. Логика давно перестала быть его спутником. Он скомкал чёрную ткань в руке, словно пытаясь задавить саму мысль, и швырнул её обратно в тёмную глубь шкафа. Вместо этого он достал толстый свитер и захлопнул дверцу, как будто запирая что-то ненужное. Он оделся и вышел в коридор, продолжая на ходу натягивать свитер. Затем надел свои летние кеды на тонкой подошве. Странно? Да, сейчас они явно не подходили для погоды за окном. Но внутреннее состояние редко соответствует внешним обстоятельствам. Он подошёл к зеркалу в прихожей и взглянул в него. Увидев собственное отражение — бледное, отчуждённое лицо с запавшими глазами — он поморщился. Резким движением он сорвал с вешалки куртку, отвёл взгляд от зеркала и направился к выходу. Поворот ключа, щелчок замка. Юмэ открыл дверь, шагнул на лестничную клетку и уже на ходу, спиной к уходящему теплу, начал засовывать руки в рукава куртки, пытаясь укрыться от надвигающегося холода. Он спустился по лестнице на первый этаж и на ходу, уже у выхода, наконец застегнул куртку. Нажал на кнопку домофона, услышал сухой щелчок, и с трудом, приложив усилие, которого почти не осталось, надавил на тяжелую дверь подъезда. Первый же шаг на улицу оказался ударом. Колючий холод мгновенно окутал его, впился в открытые участки кожи. Щеки загорелись ледяным жжением, дыхание перехватило. Инстинктивно захотелось развернуться — назад, в тепло, под одеяло, в безопасное место. Но Юмэ, преодолевая мгновенную слабость, сделал еще один шаг. И еще. Он вышел из-под карниза подъезда, и густой, слепой снегопад сразу же принялся за него, засыпая волосы, прилипая к одежде. Хлопья снега таяли на разгоряченном тревогой лице, смешиваясь с внезапно навернувшейся влагой в глазах. Он шел, не зная куда, подчиняясь лишь смутному импульсу, что вытолкнул его из дома. 3 глава Юмэ шёл, опустив голову. Грязные, немытые волосы, спадая на лицо, прикрывали глаза клочьями, создавая ещё один барьер между ним и миром. Из-под ног раздавался короткий, похрустывающий звук снега. Мимо него, окутанные паром от дыхания, проходили люди. Они спешили на работу, их шаги были чёткими и целеустремлёнными, взгляды устремлены вперёд. Сам же Юмэ уволился с работы в прошлом году. После того самого несчастного случая, о котором потом писали в газетах. Случай произошёл не с ним, а с... с ***... Он уже не помнит имени этого человека. И это было самым ужасным. Ведь когда-то он так дорожил этими воспоминаниями. Теперь же в его голове осталась лишь дыра, зияющая пустота, которую тут же заполняла всепоглощающая вина. Сейчас он уходил всё дальше и дальше от своего дома. Ему было трудно идти, и вовсе не из-за снега. Его ноги неуклюже подгибались, будто отказывались слушаться, но Юмэ продолжал упорно двигаться вперёд. В его движении была какая-то отчаянная решимость, словно в конце этого пути его ждало что-то очень важное... Но где этот конец? Он был неизвестен. Так же, как и имя в газетной статье. Странные и пугающие мысли поглощали его изнутри, накатывая волнами. Он уже не видел и не понимал, куда идёт. Завеса из снега и собственных волос скрывала всё вокруг, и он просто плыл по этому белому, беззвучному миру, гонимый внутренним ветром, что дул из самого сердца. Шаги Юмэ начали стихать, пока совсем не замерли на заснеженной тропинке. Он остановился, словно наткнувшись на невидимую стену. «А что если...» Мысль, острая и отравленная, вонзилась в сознание. Юмэ резко поджал губы в тонкую, побледневшую полоску. Похолодели пальцы, сжатые в карманах. В этот миг возникло чёткое, почти физическое ощущение — будто он проваливался сквозь слои тумана и внезапно, болезненно резко, вернулся из призрачного мира своих терзаний в реальность. В ледяной воздух, в хруст снега под ногами, в далёкие голоса прохожих. Он с силой тряхнул головой, пытаясь вышвырнуть навязчивую идею прочь. «Нет...Я не могу... Этой статьи уже нет нигде», — прошептал он себе под нос, и слова застыли в воздухе маленьким облачком пара, тут же развеянным ветром. Он снова заставил себя двинуться вперёд, шаг за шагом, снова погружаясь в пучину мыслей. Но теперь они крутились вокруг одной черной дыры — он не помнил. Не помнил ни имени, ни фамилии того человека. Эта забывчивость терзала его сильнее самых ярких воспоминаний. Каждое «не помню» было похоже на крошечный, острый нож, который вновь и вновь царапал и без того израненное сердце, оставляя на нём невидимые шрамы, которые никогда не переставали ныть. 4 глава 07:32 Юмэ всё ещё брел по улице, петляя между сугробами. Снегопад начал стихать, редкие хлопья теперь кружились лениво, а не сыпались сплошной стеной. Небо на востоке чуть посветлело, сменив чернильную тьму на тяжёлый свинцовый оттенок, но вокруг по-прежнему царил предрассветный сумрак. Внезапно под ногами, на фоне белого, мелькнуло что-то маленькое и чёрное. Юмэ инстинктивно отшатнулся, чтобы не наступить. Присмотревшись, он медленно присел на корточки. Неподвижный комочек оказался крошечным котёнком, свернувшимся в тугой клубок, стараясь укрыться от пронизывающего холода. Шёрстка была покрыта инеем. Что он здесь делает в такую стужу? Вопрос пронзил привычную апатию острой, простой жалостью. Что-то дрогнуло внутри, какая-то давно забытая струна. Без долгих раздумий, движимым чистым порывом, Юмэ принял решение. Осторожно, почти с благоговением, он поднял замерзший комочек в ладони. Тельце было легким, как пушинка, но под пальцами он уловил слабую, едва заметную вибрацию — крошечное сердце всё ещё билось. «Живой...» Он поспешно, но аккуратно расстегнул куртку, засунул руку с котёнком внутрь, прижав его к свитеру, к собственному теплу. Лёд на шерстке стал тут же таять, оставляя холодные влажные пятна на ткани, но это было неважно. Развернувшись, Юмэ направился обратно, туда, откуда пришёл. Его шаги, ещё недавно неуверенные и вязкие, внезапно обрели цель. Они стали увереннее, быстрее. Дрожь и глубокая усталость никуда не делись, но теперь у них появился противовес — простая, ясная задача: спасти этот комочек замерзшей жизни. И впервые за долгое время его мысли, гнавшиеся по замкнутому кругу, устремились вперёд — к дому, к теплу, к спасению. 07:57 Юмэ добрался до своего дома и, подойдя к тяжёлой железной двери подъезда, обледеневшей насквозь, начал одной рукой искать ключ от домофона, стараясь не потревожить маленький свёрток у груди. Через пару секунд он нащупал холодный металл, прислонил его к считывателю. Глухой щелчок прозвучал как спасение. Он с силой потянул дверь на себя, почувствовав под пальцами ледяное железо и неподъёмную тяжесть. Как только переступил порог, его окутало спёртое, но такое желанное тепло подъезда, резко контрастирующее с ледяным дыханием улицы. Поднявшись на свой этаж, он нажал на ручку двери в квартиру. Она поддалась легко — не была заперта. Он и не закрывал её на замок, уходя. Тогда ему было всё равно. Переступив порог, он закрыл дверь и поспешно, почти лихорадочно, начал раздеваться. Куртка, мокрая от тающего снега, упала на пол. Кеды слетели с ног. С котёнком на руке он прошёл в гостиную и осторожно опустился на диван. Только тогда он осмелился достать маленький комочек из тьмы за пазухой и положить рядом с собой, на подушку. На вид котёнку было месяца три, не больше. Он был совершенно чёрным, и теперь, в тепле, его шёрстка начала понемногу распушаться. Он выпрямил свои крошечные лапки, дрогнул, и, кажется, глубоко вздохнув, уснул. Дыхание стало ровным и спокойным. Юмэ сидел неподвижно, боясь пошевелиться. И наблюдал. Наблюдал, как поднимается и опускается маленький бочок. В комнате было тихо, только слышалось это лёгкое дыхание и, возможно, тиканье часов где-то вдалеке. И тогда, в этой тишине, впервые за долгое время в глубине души Юмэ что-то отозвалось. Не радость, нет — ещё не она. Но острое, щемящее чувство, похожее на тепло. Простое тепло живого существа, которому он, беспомощный, вдруг смог помочь. 5 глава Юмэ прикрыл глаза и облокотился на спинку дивана. Краткая передышка закончилась, и в его голову, как по накатанной колее, тут же хлынули новые тревожные мысли, теперь уже сфокусированные на маленьком комочке шерсти рядом. А он сильно голоден? Если да, то чем мне его покормить? Чем, кроме молока? А если молоко ему вредно? А если он сейчас... умрёт? Вот просто уснёт и не проснётся. А он точно реален? Может, это галлюцинация? Он уже почти физически ощущал, как знакомое сжатие возвращается к горлу, но в этот момент его мысли приглушил — а затем и вовсе отрезал — чёткий, неоспоримо реальный звук. Звук открывающейся входной двери. Юмэ застыл, глаза широко распахнулись. Адреналин, острый и холодный, ударил в виски. Он забыл запереть дверь. И теперь кто-то вошёл. В его тихое, грязное, одинокое убежище, где только что зародилось что-то хрупкое и важное. Из прихожей раздались шаги — неспешные, уверенные, знакомые. Не грабитель. Не чужой. Родной. — Юмэ? Ты дома? Что за... бардак? — раздался высокий голос. Усталый, с оттенком раздражения и беспокойства. Это был голос его старшей сестры, Мэй Курай. Той, кто до сих пор имел запасные ключи. Мэй прошла в гостиную. В её руках болтались два пакета с едой. Она молча поставила их на пол у входа, и её взгляд скользнул по захламлённой комнате, по немытым окнам, по брату, сидящему на диване. — Юмэ. Я продукты принесла, — сказала она, и её голос смягчился, став почти нежным. Но тут же она взглянула на его замученное лицо, на мокрые от снега волосы, на куртку, брошенную в прихожей. — Ты выходил гулять? В такую погоду?.. — Да, — прохрипел Юмэ. Его голос, долго не звучавший для другого человека, был тихим, осипшим и чужим. Последние время он разговаривал только с собой, бормоча под нос всякую чушь. — Ясно, — коротко сказала Мэй, и в её глазах промелькнула боль. Но её взгляд уже скользнул ниже, к маленькому чёрному комочку. Её брови удивлённо поползли вверх. — Это ещё кто? И откуда?! — На улице нашёл, — ещё тише отозвался Юмэ, не поднимая глаз, глядя на котёнка, как на своё единственное оправдание. Мэй замерла. Удивление на её лице сменилось сложной, почти нечитаемой смесью чувств: растерянности, нежности и какой-то осторожной, зарождающейся надежды. Её брат, который едва мог позаботиться о себе, который тонул в своём горе, как в трясине... принёс в дом беспомощное существо. Это был поступок. Первый настоящий поступок за очень долгое время. Она медленно присела на корточки на некотором расстоянии, чтобы не спугнуть малыша. — Как назвал? — аккуратно спросила она, и в её голосе не было ни насмешки, ни укора. Юмэ покачал головой. —Никак. — Придумай ему имя, — мягко, но настойчиво сказала Мэй, глядя теперь прямо на брата. — Он теперь твой. Ты спас его. Значит, и имя дать должен ты. Юмэ помолчал пару минут. Его взгляд блуждал между котёнком и пустым пространством на стене, будто он искал ответ не в комнате, а где-то внутри себя. Это молчание было напряжённым, почти физическим. Наконец, он тихо выдохнул: — Значит, будет Гав. Мэй растерянно посмотрела на Юмэ. —Гав?.. — переспросила она. — Да, — отрезал Юмэ, и в его односложном ответе не было ни юмора, ни объяснений. Только констатация факта, твёрдая и непоколебимая. Он сам, кажется, удивился этому звуку, слетевшему с его губ. Это было не имя. Это был звук. Простой, как вдох и выдох. Возможно, именно поэтому оно подходило. Котёнок не был чем-то сложным или пафосным. Он был вот этим: тихим «мяу», тёплым бочком, крошечным сердцебиением. «Гав» — таким же простым и базовым. Маленький чёрный комочек, словно почувствовав, что речь идёт о нём, тут же чихнул — звонко и неожиданно. Мэй сначала замерла, а потом из её груди вырвался сдавленный звук — не то смешок, не то вздох облегчения. Уголки её губ дрогнули. — Ну что ж, — сказала она, вставая и отряхивая руки о брюки. — Гав, так Гав. Привет, Гав. — Она снова посмотрела на котёнка, и теперь в её взгляде читалось что-то новое — не жалость, а осторожное уважение к этому странному, но его решению. 6 глава Мэй выдохнула и, снова подобрав пакеты, направилась на кухню. Она поставила их на пол, и её глаза поднялись на стол... Взгляд её стал тяжёлым, уставшим и полным осознания того, что эта гора посуды стоит здесь, кажется, с её последнего прихода. Точнее, с прошлого месяца. Она приходила редко, чаще всего просто приносила продукты и убиралась в квартире, словно пытаясь расчистить хотя бы внешние следы его внутреннего хаоса. Мэй молча подошла к столу и начала разбирать посуду по чуть более аккуратным кучкам: тарелки к тарелкам, кружки к кружкам. Потом достала спички. Резкий, знакомый звук чирканья, вспыхнувшее пламя. Она поднесла его к старенькой газовой колонке, несколько раз дёрнула ручку, пока та не завелась с сухим кашлем. Настроила температуру воды — не слишком горячую, чтобы не закоптить и без того грязную посуду ещё сильнее — и принялась за работу. Звук льющейся воды и скрежет губки о керамику стали единственными звуками на кухне. 09:03 Мэй домыла последнюю тарелку, вытерла пот со лба тыльной стороной ладони и выдохнула. Её взгляд упал на ту самую кружку, в которой сегодня утром был заварен чай, который Юмэ так и не выпил. Внутри плавало несколько потемневших, размокших листков. Она вылила холодную заварку в раковину, где она на мгновение задержалась жалким коричневым пятном, а потом помыла кружку до скрипа. Она продолжила убираться в квартире Юмэ, потому что, кроме неё, это, кажется, никого не волновало. Даже самого Юмэ. 09:25 Мэй копошилась в гостиной, протирая полы. Вода в ведре быстро темнела от грязи. Юмэ сидел на диване, в той же позе, уставившись в стену. Краткое затишье, которое принёс Гав, закончилось. Его тело снова сковали невидимые, тяжёлые цепи, давившие на грудную клетку, затруднявшие дыхание. Мысли, как голодные пиявки, возвращались к своему излюбленному месту: «А если…». Попытки думать о Гаве тонули в мощном подводном течении другой, более старой и страшной тревоги. Разум был снова поглощён не именем человека, а самой чёрной дырой на его месте — ужасом от того, что он этого имени не помнит. Это забвение казалось ему теперь самым большим предательством. Котёнок спал сладким, безмятежным сном у его ног, свернувшись в чёрный шарик. Странно. Ведь Гав — уличный, но вовсе не испугался новой квартиры, не прятался, а сразу нашёл себе место рядом с этим молчаливым, сломленным великаном. Мэй, согнувшись, продолжала мыть полы, оттирая засохшие пятна и следы. Пакеты с едой так и остались на кухне, забытые на полу посреди только что наведённого порядка, словно инородные тела, которые ещё предстояло ассимилировать в эту новую, хрупкую реальность. 7 глава 11:42 Мэй закончила с уборкой небольшой квартиры. Всё время, пока его сестра убиралась, Юмэ сидел молча, погружённый в себя. Гав по-прежнему спал, будучи голодным, но больше не на холоде. Это был главный, пусть и крошечный, результат этого утра. Мэй вернулась на кухню и стала раскладывать принесённые продукты на полки, чтобы у Юмэ было что поесть. В основном это были фрукты — яблоки, бананы — и нескоропортящиеся продукты: пачка гречки, несколько банок тушёнки, макароны, овсяные хлопья в большой пачке. Её движения были быстрыми, привычными. Она закрыла дверцу шкафчика и, обернувшись, заметила в проходе Юмэ. Он стоял, склонив голову, ему было трудно держать её прямо. Мэй посмотрела на него несколько секунд, оценивая его состояние, после чего аккуратно спросила: —Ты хочешь есть? Юмэ помолчал, а затем указал взглядом в сторону зала. —Нет... Но Гав голоден. Она тихо вздохнула, но в уголках её губ дрогнул, появился небольшой, едва уловимый намёк на улыбку. Он впервые начал о ком-то заботиться. После своей утраты. Это была не просьба о помощи для себя, а констатация потребности другого. Маленький, но значимый сдвиг с точки однообразия. — Я схожу в магазин, — решительно сказала Мэй. Она быстро вышла в коридор, натянула пальто и через минуту дверь за ней мягко закрылась. Юмэ вернулся в зал, осторожно поднял спящего Гава себе на колени и начал медленно, почти невесомо, поглаживать его нежную, уже тёплую шерстку. Гав глухо заурчал, не просыпаясь, и инстинктивно подставил голову под его ладонь. 12:06 Мэй вернулась. Зайдя на кухню, она поставила на стол килограммовый пакетик творога, пятнадцать пачек влажного корма и бутылку молока. Юмэ пришёл с Гавам на руках, привлечённый звуками. Мэй с той же осторожной улыбкой взглянула на него и, указав на еду на столе, сказала: —Это для малыша Гава. Творог можно немного разбавить. Юмэ просто кивнул, его взгляд был прикован к маленькому комочку на его руках. — Раз уж ты завёл себе котёнка, — добавила Мэй, стараясь, чтобы её голос звучал твёрдо, но без упрёка, — заботься о нём. Корми хотя бы раз в день... Понял? Она волновалась. Страх был простым и ужасным: что апатия возьмёт своё, что Юмэ перестанет его кормить, и Гав просто тихо умрёт от голода в этой практически безжизненной квартире. Юмэ сперва хотел промолчать, но взгляд сестры — требовательный, полный немого вопроса — выдавил из него простое, тихое: —Понял... Он поставил Гава на стол, где тот тут же насторожился, уставившись на незнакомые пакеты. Юмэ достал небольшую мисочку. Осторожно, будто совершая важный ритуал, он выдавил в неё половину пачки влажного корма — ароматную, влажную массу. Гав недоверчиво потянул носом, его чёрный носик задрожал. Потом осторожно лизнул. И — будто щёлкнул невидимый выключатель. Он почувствовал вкус. Тоненькое тельце напряглось, и он набросился на еду, быстро и жадно поглощая всё, что было в миске, издавая при этом тихие, чавкающие звуки. Юмэ и Мэй молча наблюдали за ним. Вид этого тощего, явно изголодавшегося комочка, с такой жадностью набрасывающегося на еду, был одновременно и трогательным, и немного пугающим. Он был живым воплощением нужды, которую нельзя было игнорировать. Мэй, не дожидаясь, пока миска опустеет, аккуратно убрала оставшуюся половину пачки в сторону, на угол стола. —Чтобы ты смог покормить его ещё раз, — тихо пояснила она. Творог и молоко она убрала в холодильник. Пачки корма остались лежать на столе — яркое, неоспоримое напоминание о новой ответственности. Гав съел всё до последней крошки и тщательно вылизал миску до блеска. Потом оторвался, довольно облизнулся, и его ярко-голубые глаза устремились на Юмэ. Из его маленькой груди пошло глубокое, громкое мурчание — звук абсолютного довольства и покоя. Гав явно полюбил за это короткое время своего странного, молчаливого спасителя. И в этом простом, не требующем слов доверии, возможно, и заключался самый важный шаг к исцелению — не от горя, а от полного одиночества в нём. 8 глава Вдруг Мэй прервала почти что гробовую тишину. —Ну… раз у тебя всё хорошо, я могу идти. Она развернулась и направилась в коридор. Юмэ, не выпуская Гава из рук, пошёл за ней, как тень. Мэй натянула куртку, нацепила сапоги. У двери она обернулась. —И ещё… Юмэ. Не забывай кормить Гава! Она посмотрела на него серьёзно,почти строго, пытаясь закрепить эту единственную нить ответственности. Потом повернулась к двери. —Пока, Юмэ. Пока, Гав. Я ушла. Через пару секунд дверь за ней захлопнулась. Звук замка прозвучал гулко и одиноко. Но на этот раз, впервые за долгие месяцы, в квартире он был не совсем один. С ним был маленький Гав. Юмэ тихо поставил Гава на пол и сам, волоча ноги, поплёлся в спальню. Тихие, тяжёлые шаги отдавались эхом в пустоте только что наведённого порядка. В его теле не оставалось сил, будто на нём действительно висели невидимые, ледяные кандалы, которые он не мог снять. Он не ел уже не знал с какого момента. Но сейчас мы вернёмся к самому Юмэ. Он дошёл до комнаты и медленно опустился на скрипучую кровать. Голова повисла, полуприкрытые глаза смотрели в пол. Руки лежали на коленях, безвольные и тяжёлые. Где-то в квартире бродил Гав, его мягкие шаги и любопытное обнюхивание создавали ощущение не полного одиночества, лишь подчёркивая его собственную отстранённость. «Если я просто усну и не проснусь? Кто будет тогда кормить Гава? А если я его перекормлю? Он не умрёт? Я… не умру? Я умру… Это свойственно всем живым существам. И Гав… тоже умрёт». Юмэ снова попал в ловушку навязчивых мыслей. Они ходили по кругу, словно насмехаясь над ним. Горло сжалось, в грудной клетке всё закрутилось в тугой, болезненный узел. Тело снова начало потряхивать мелкой дрожью, и эта знакомая тяжесть, эта свинцовая усталость накрыли с головой. Он рухнул на бок на прохладную простыню. Усталым, тусклым взглядом он смотрел в стену, пытаясь зацепиться за что-то, за любое позитивное утверждение. «Гав жива. И я тоже. Да, я умру. И это… очередное подтверждение, что я ЖИВ». Парадоксально, но эта мысль, вместо ужаса, принесла странное, горькое утешение. 12:47 Юмэ почти уснул. Его дыхание выровнялось, глаза закрылись, но сознание не отпускало, продолжая гонять мысли по замкнутому кругу, так и не находя точки опоры. Вдруг он почувствовал лёгкое, мягкое касание к щеке. Его глаза резко открылись, а дышать стало сложно, словно кто-то надавил на горло. Паника, мгновенная и слепая. Но он увидел. Рядом, на подушке, сидел маленький Гав. Он смотрел на Юмэ своими голубыми глазами, потом тыкнулся холодным носом ему в подбородок ещё раз. И, словно решив, что всё в порядке, устроился рядом, свернулся тёплым комочком и прикрыл глаза. Дыхание Юмэ выровнялось само собой. Паника отступила, уступая место простому физическому ощущению — крошечному источнику тепла у его плеча. Он снова закрыл глаза. И через пару минут они вдвоём, человек и котёнок, погрузились в глубокий, крепкий сон, сбившись в кучу посреди большого холодного мира, который пока что мог подождать. 9 глава Странно. Вокруг… светло. Не просто светло, а безгранично бело, как внутри перегоревшей лампочки или на самой вершине облака, заслоняющего солнце. Юмэ ничего не чувствовал. Ни тяжести собственного тела на матрасе, ни тепло Гава. Не было даже фонового гула тревоги — того самого, что стал его внутренним саундтреком. Была лишь тишина, полная и абсолютная, и эта всепоглощающая белизна. Затем, резко, будто кто-то выдернул белый холст, свет рассеялся, оседая, как туман. И перед Юмэ возникла его же квартира. Но не та. Цвета здесь были ярче, насыщеннее. Жёлтый абажур над столом горел по-настоящему тёплым светом, а не просто тускло светился. На полу не было пыли, и воздух пахнет… ванилью? Чем-то сладким. Он сидел на диване. Тот же диван, но обивка казалась менее потёртой. Первая, мгновенная мысль, острая, как укол: Где Гав? Он повертел головой, но чёрного комочка нигде не было видно. Чувство потери, привычное и глубокое, кольнуло его, но тут же притупилось общим ощущением нереальности происходящего. Ладно, — смиренно подумал он. Раз я снова здесь, просто посижу. Он посмотрел в окно. За стеклом было светло, ярко, зелено. Листья на дереве во дворе были сочными, полными жизни. Кажется… лето? Удивительно. В его памяти чётко отпечаталась зимняя стужа, слепящий снегопад. А здесь — солнце. Юмэ прислушался. Из кухни доносились звуки: лёгкий стук посуды, шум воды, сдержанное посвистывание. Это были живые, бытовые звуки. Гав? Нет, слишком громко. Мэй? Нет… кто-то… кто-то другой. И тогда раздался голос. Высокий, звонкий, до мурашек, до боли знакомый. Голос, от которого что-то ёкнуло глубоко внутри, в самом нутре, под всеми слоями апатии и забвения. — Юмэ! Я приготовила сырники! Айда есть, пока горячие! Сердце Юмэ не забилось чаще — оно будто остановилось, а потом сделало один тяжелый, мучительный удар, отозвавшийся болью во всём теле. Неужели… Нет. Нет, нет, нет… Этого не может быть. Надо проверить. Надо увидеть. Он поднялся с дивана. Его ноги, такие тяжёлые в реальности, здесь двигались легко, почти беззвучно. Он тихо, как призрак, прошёл в проход, ведущий на кухню, и застыл на пороге. На кухне, спиной к нему, возилась у стола девушка. На ней были светлые домашние шорты и большая, чёрная футболка. Её волосы, каштановые, были собраны в неаккуратный пучок, от которого выбивались отдельные пряди. Она что-то перекладывала на тарелку. Кажется, она ему знакома. Очень. До боли. Но кто это? Имя не всплывало. Вместо него — лишь ощущение: тепло, лёгкость, что-то очень-очень важное, что было утрачено. Из тумана его мыслей её слова вывели его снова, мягко, но настойчиво: —Хэй, Юмэ! Ты чего застыл как вкопанный? Садись и кушай! Она обернулась. И мягко, лучезарно улыбнулась. В её карих глазах искрилась беззаботная нежность. Она ловко поставила чайник на плиту и щёлкнула конфоркой. 10 глава Девушка снова взглянула на него, и её брови слегка поползли вверх от лёгкого недоумения. —Чего-то ты сегодня странный. Не заболел случайно? Дай лобик. Она подошла ближе. Юмэ не отпрянул. Она положила ладонь ему на лоб, а потом, встав на носочки, поцеловала в то же место, проверяя температуру губами. Её прикосновение было тёплым, живым, таким конкретным, что у него перехватило дыхание. —Да вроде нормально… — прошептала она, больше для себя. Затем она мягко, но уверенно взяла его за руку. Её пальцы были тёплыми и шершавыми от муки. Она притянула его к столу, как когда-то делала это тысячу раз, и усадила на стул. Странно, но Юмэ вовсе не хотел сопротивляться. В этом движении была такая естественная, домашняя правота, что любое противодействие казалось абсурдом. Юмэ не верил своим глазам и ушам. Он смотрел на неё, пытаясь проникнуть взглядом сквозь этот образ, найти в нём изъян. Хоть один. Почему я её знаю, но не помню? Этот вопрос резал его изнутри острее любой тревоги. Перед ним на тарелке лежали золотистые, аппетитные сырники, от них тянулся лёгкий пар. Рядом стояла маленькая вазочка со сметаной. Юмэ машинально взял в руки вилку и начал есть. Первый кусочек расплавился во рту — нежно, сладко, с лёгкой кислинкой. Вкус был ослепительно ярким, почти болезненным в своей узнаваемости. Девушка, помешивая заварку в заварочном чайнике, спросила через плечо: —Вкусно получилось?.. Юмэ проглотил кусочек. Его собственный голос прозвучал тихо, сдавленно, но для него самого — невероятно громко после долгого молчания. —Вкусно… —Ура! — Она искренне, по-детски обрадовалась, и её лицо снова озарилось улыбкой. Она пританцовывая на месте, выключила закипевший чайник, налила в две кружки душистый чай и поставила одну рядом с его тарелкой. Спустя несколько минут Юмэ доел. Он съел всё, до последней крошки, и понял, что за долгое, очень долгое время ел впервые с таким настоящим, физическим аппетитом. Не потому что надо, а потому что хотелось. Девушка смотрела на него, подпирая щеку ладонью, с той же мягкой, любящей улыбкой. Потом встала, обошла стол и встала сзади. Она нежно, трепетно обняла его за шею, прижавшись щекой к его виску. Её дыхание было тёплым у его уха. И тогда — это случилось само собой, помимо его воли. Из глаз Юмэ, широко открытых и смотрящих в пустоту перед тарелкой, потекли слёзы. Сначала одна, потом другая. Они катились молча, не сопровождаемые ни рыданиями, ни всхлипами. Просто тихие, горячие потоки, смывавшие пыль с его окаменевшей души. Он не понимал, почему плачет. От счастья? От боли? От ужаса перед этим воспоминанием? Он знал только, что в этом прикосновении, в этом запахе ванили и сырников, в этом голосе заключалась какая-то огромная, безвозвратно утерянная правда. И её внезапное, жестокое явление было невыносимым. 11 глава Юмэ резко открыл глаза. Темнота комнаты встретила его густой, давящей мглой. По его телу струился холодный пот, пропитавший простыню, а мышцы сводила мелкая, неконтролируемая дрожь. Сердце колотилось где-то в горле, дико и болезненно, а тревога вцепилась в него с новой силой, скручивая живот и сжимая горло колючей, знакомой проволокой. Это просто сон... Просто... сон... — прошептал он сам себе, захлёбываясь воздухом, пытаясь поймать ритм дыхания. Слова звучали пусто, не убеждая даже его. Вкус сырников ещё отдавался где-то на губах, призрачный и сладкий. Тепло её объятия всё ещё жгло кожу. Он повернул голову. Рядом, на подушке, сидел Гав. Котёнок смотрел на него широко раскрытыми голубыми глазами, в которых отражался тусклый свет из окна. Не испуг, а тихое, вопрошающее наблюдение. "Что-то случилось?" Встретив этот живой, реальный взгляд, Юмэ почувствовал, как стальные цепи вокруг его сердца чуть-чуть ослабли. Он протянул дрожащую руку и коснулся шёрстки. Она была тёплой, колючей у корней и шелковистой сверху. Реальной. Он осторожно огляделся. Снова его тусклая комната, знакомый хаос теней, тиканье часов в гостиной. Значит, это всё и правда был сон. Яркий, болезненно-живой, вырвавший из глубин памяти то, что он старался похоронить. Но... так не хотелось покидать его. Там было светло. Там не было этой всепоглощающей тяжести. Там была она. 17:27 Цифры на электронных часах горели красным в полутьме. Он проспал несколько часов. Не сон, а забытье, из которого его вырвал кошмар, прекраснее любой яви. Юмэ медленно, с трудом приподнялся и сел на кровати. Слабость прошлась по телу волной, заставив мир на миг поплыть перед глазами. Да, во сне он поел. В реальности же его желудок был пуст и сжат в болезненный комок. По ощущениям, на него снова нацепили те самые кандалы — ещё тяжелее, ещё неудобнее, будто во сне он на миг освободился, а проснувшись, обнаружил их затянутыми туже прежнего. Гав, не отрываясь, смотрел на него. Юмэ остался сидеть, прислонившись к холодной стене. Он не нашёл в себе сил встать. Его рука снова потянулась к котёнку, почти бессознательно, ища точку опоры. Он гладил Гава по маленькой голове, по спинке, ощущая под пальцами рёбрышки и быстрое, спокойное сердцебиение. Маленький комочек ответил ему. Глухое, но настойчивое мурчание зародилось где-то в его грудке и наполнило тишину комнаты. Гав потянулся, выгнул спинку и с довольным видом упёрся головой в ладонь Юмэ, требуя продолжения. В этом простом, требовательном жесте была такая незыблемая, простая правда, что Юмэ закрыл глаза. Он не мог вернуться в тот сон. Он не мог вспомнить её лицо. Оно уже расплывалось, как и её имя. Было больно существовать в этом контрасте между ярким призраком прошлого и тусклой реальностью настоящего. Но хотя бы одно из этих явлений было тёплым, живым и целиком зависело от него в этот самый миг. И пока его пальцы водили по шёрстке, а в комнате звучало это тихое урчание. 12 глава Юмэ лениво убрал руку от Гава, прекратив гладить. Казалось, даже это простое действие отняло последние крохи энергии. Он медленно, как старик, провернулся на кровати и спустил ноги на холодный пол. Каждое движение давалось с трудом. Сердце всё ещё ныло тупой, ноющей болью, а слабость обнимала его плотным, удушающим одеялом, не собираясь выпускать на волю. Он просидел так, на краю кровати, несколько минут, просто дыша, слушая, как в тишине бьётся его собственное сердце и как Гав перебирает лапками по простыне. Потом, собрав волю в кулак, приподнялся. И утренняя история повторилась с пугающей точностью. Мир закружился, в глазах потемнело, знакомое головокружительное чувство, будто пол уходит из-под ног, заставило его схватиться за стену. Он стоял, упёршись ладонью в холодные обои, с закрытыми глазами, ожидая, когда этот приступ отступит. Через несколько секунд мир с трудом встал на свои круги своя, оставив после себя лишь слабый звон в ушах. Юмэ направился в зал. Там уже царила полная темнота, сгустившаяся до физической плотности. Ничего не было толком видно, лишь смутные очертания мебели. Он шёл медленно, протянув руку вперёд, пока пальцы не наткнулись на шершавую поверхность стены. Нащупал выключатель. Щелчок. Зал озарился слепящим, резким светом. Юмэ зажмурился. Свет резал глаза, вызывая мгновенную слезу. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть, медленно приоткрывая веки. Рука его медленно сползла с выключателя, потом по стене, и наконец беспомощно опустилась вдоль тела, безвольно болтаясь, как чужая. На кухне он действовал на автопилоте. Поставил чайник на плиту, чиркнул спичкой, зажёг конфорку. Синее пламя с сухим шорохом охватило дно чайника. В темноте кухни, не включая свет, он подошёл к окну и упёрся лбом в холодное стекло. За окном — та же зимняя тьма, лишь тусклый отсвет фонаря на соседнем доме. И тут его накрыло. Мысли, гонимые сном, вернулись с утроенной силой. «Почему она мне приснилась? Почему сейчас? Почему я не могу её отпустить, если даже не помню, как её зовут? Что это было? Память или вымысел? Почему?..» Вопросы кружились в голове, бесконечные и безответные, сливаясь в один мучительный вой. Он снова видел её улыбку, чувствовал вкус сырников, ощущал тепло её тела у своей спины. И снова — леденящую пустоту на месте имени. Это было хуже, чем просто забыть. Это было помнить ощущение от человека, но потерять самого человека. Стирать его из себя по крупицам каждый день. Его вырвал из водоворота мысли пронзительный, требовательный свист чайника. Звук был настолько резким и неожиданным в тишине, что Юмэ вздрогнул всем телом. Он машинально потушил огонь, снял чайник. Достал кружку. Закинул внутрь пакетик дешёвого чая. Залил кипятком, и пар обжёг лицо. Помешал ложечкой, наблюдая, как вода темнеет, впитывая в себя скучный, стандартный вкус. Он сел на стул за кухонным столом, поставил кружку перед собой, но пить не стал. Просто уронил голову в ладони, локтями упёршись в столешницу. «Что вообще происходит со мной?..» 13 глава Юмэ так и просидел, не в силах пошевелиться, не понимая, сколько времени прошло — минуты или часы. Мысли утонули в тягучей, болезненной апатии, и даже чай перед ним остыл, покрывшись тонкой плёнкой. Внезапно его ноги коснулось что-то мягкое, тёплое и настойчивое. Юмэ вздрогнул, словно от удара током. Он опустил взгляд и увидел маленького Гава. Котёнок сидел у его ног, уставившись прямо в лицо своими голубыми, не мигающими глазами. В них не было требований, только тихое, настойчивое присутствие. Гав тихо, почти вопросительно, мяукнул. Этот звук, такой простой и живой, прорезал густой туман его отрешённости. Юмэ медленно наклонился, поднял лёгкого, почти невесомого комочка и усадил к себе на колени. Гав тут же устроился поудобнее и завёл своё глухое, вибрирующее мурчание, которое отдавалось в костях и как будто чуть-чуть разгоняло ледяную тяжесть в груди. — Ты, наверное, проголодался, — тихим, слегка дрожащим от эмоций голосом произнёс Юмэ. Скорее для себя, чем для котёнка. Но слова, произнесённые вслух, казалось, на миг вернули его в реальность, где есть простые, понятные последовательности действий. Он поставил Гава на стол. Котёнок тут же насторожился, уловив знакомый ритуал. Юмэ поднялся с места, и само движение, пусть медленное и тяжёлое, уже было шагом вперёд. Он достал половину пачки корма, которую Мэй оставила с утра, и маленькую мисочку. Гав учуял манящий запах. Его чёрный носик задрожал, усы зашевелились, а спинка выпрямилась в напряжённом ожидании. В его позе была вся первобытная серьёзность охотника, хотя добыча уже была в миске. Юмэ аккуратно выдавил остатки влажной, ароматной массы, а пустую пачку выбросил в мусорное ведро. Гав набросился на еду с тем же благоговейным аппетитом, что и утром. Юмэ снова сел на стул и просто смотрел. На то, как работают маленькие челюсти, как вздрагивают уши, как хвост подрагивает от удовольствия. В этой простой, животной картине был странный, умиротворяющий порядок. Голод — еда — насыщение. Никаких сложных вопросов, никаких неразрешимых противоречий. Просто жизнь в её самом базовом, неопровержимом проявлении. И глядя на это, наблюдая, как крошечное существо доверчиво поглощает то, что он ему дал, Юмэ начал понемногу успокаиваться. Свинцовая муть в голове не исчезла, тревога не отступила, но к ним добавилась ещё одна нить — тонкая, но прочная. Нить ответственности. Пока Гав был жив и голоден, у его собственного существования появлялась хоть какая-то, пусть и крошечная, точка приложения силы. Пусть даже сила эта была достаточна лишь для того, чтобы открыть пачку корма. 14 глава Гав доел свою порцию и с деловым видом принялся вытирать мордочку лапкой, приглаживая усы. Юмэ осторожно поднял его со стола и поставил на пол. Котёнок тут же потёрся о его ногу, оставив на тёмной ткани несколько чёрных волосков, и коротко мяукнул, будто говоря «спасибо» или «до свидания», прежде чем скрыться в полутьме коридора, чтобы продолжить исследование территории. Юмэ опустился обратно на стул и взял в руки кружку. Минуты две он просто смотрел на тёмную жидкость, холодную и покрывшуюся неприятной маслянистой плёнкой. Она казалась отражением всего его дня — остывшим, невкусным, забытым. Словно перешагнув через невидимый барьер отвращения, он сделал первый глоток. Холодная, горьковатая жидкость разлилась по горлу, пробралась в желудок и пустила по телу лёгкую, неприятную дрожь. Юмэ поморщился. И тут же его желудок, получив хоть какое-то содержимое, отозвался. Не бурчанием голода, а резкой, колючей болью, словно его изнутри проткнули сотней мелких иголок. От неожиданности Юмэ съёжился, согнувшись пополам, вцепившись пальцами в край стола. Боль была настолько острой и физической, что на миг вытеснила все душевные терзания. Так вот оно как, промелькнуло в сознании. Тело тоже помнит, что его забросили. И мстит. Через несколько секунд, когда спазм отпустил, он смог медленно выпрямиться. Дышал прерывисто, на лбу выступил холодный пот. Но, словно назло собственному телу, он снова поднёс кружку ко рту и сделал ещё несколько больших, решительных глотков. Холодный чай пошёл не туда, вызвав спазм в горле, и Юмэ закашлялся, едва не расплескав остатки. Череда мелких, унизительных неудач, будто насмехаясь, шла одна за другой. Он швырнул кружку в раковину, где та звякнула, но не разбилась, и поднялся со стула — осторожно, стараясь не спровоцировать головокружение. Шатаясь, он прошёл в зал и рухнул на диван, чувствуя, как каждая кость ноет от усталости. 18:32 Цифры светились в сумерках. Время так… быстро идёт, пронеслось в его голове без особой эмоции, просто как констатация. И вправду, только недавно будильник разрывал утреннюю тьму, а сейчас уже сгущаются сумерки. Юмэ сидел, уставившись в одну точку, пытаясь снова и снова разобрать обрывки сна, как разорванную фотографию. И тут его взгляд, скользя по комнате, наткнулся на что-то. На шкафу, в слое пыли, лежала картонная коробка. Небольшая, ничем не примечательная, но… Коробка… Я её не помню. Это была не мысль, а скорее ощущение — лёгкий щелчок в сознании. Он не помнил, чтобы клал её туда. Не помнил, что внутри. Она просто была немым, пыльным артефактом. Не понятно из-за чего он не мог отвести от неё глаз. Она висела там, как вопросительный знак, как тихая, забытая бомба замедленного действия в углу его собственной квартиры. 15 глава Юмэ долго сидел, разрываясь между любопытством и страхом. Желание узнать, что скрывает коробка, было почти физическим зудом под кожей. Но страх того, что он может там найти, сковывал ещё сильнее. Спустя несколько минут тихой внутренней борьбы любопытство, подогретое остатками сна, взяло верх. Он поднялся с дивана, ощущая, как слабость сопротивляется каждому движению, надевая всё так же тяжёлые кандалы, и начал медленно осматривать зал в поисках того, на что можно встать. Взгляд скользил по низкой тумбочке, по спинке кресла — всё было слишком шатко или слишком низко. В конце концов, он направился на кухню и, преодолевая лень мышц, притащил тяжёлый деревянный стул. И вот он стоял на нём, неуверенно, держась за край шкафа. Пыль на коробке лежала густым, бархатистым слоем. Юмэ осторожно взял её, и в горле у него встал плотный, холодный ком тревоги, мешающий сделать полный вдох. Его рука, слегка дрожа, начала стряхивать пыль. Мелкие частицы взметнулись в воздух, заиграли в луче света от торшера и осели на его рукаве, на полу. Пальцы слегка покалывало — от напряжения, от предчувствия. Он спустился со стула, чувствуя, как подкашиваются колени, и опустился на диван, держа коробку перед собой как нечто сакральное. Картон был прохладным и шершавым, потрёпанным по углам. Время оставило на нём свои следы. Затаив дыхание, он медленно и осторожно взялся за отогнутые края крышки и приоткрыл её. Старый картон мягко заскрипел. Юмэ застыл. Внутри, лежало всего три предмета, но каждый из них был как удар. Сверху — фотография. Распечатанная на глянцевой бумаге, с чуть загнутыми уголками. На ней была девушка. Она смеялась, зажмурившись от солнца, и одной рукой отодвигала прядь волос с лица. Больно знакомая улыбка. Больно знакомые черты лица. Рядом с фотографией лежал маленький флакон духов, изящный, как сама девушка. И под ними, в самом низу, — аккуратно сложенный лист газеты. Заголовок был скрыт под фотографией. Юмэ долго не мог пошевелиться. Ком в горле нарастал, сдавливая дыхание, а сердце сжалось так болезненно, что он не мог сделать вдох от слова совсем. Рука его потянулась к фотографии будто сама собой. Он осторожно, почти благоговейно, вынул её, протёр запылённую поверхность краем своей футболки. И тогда он увидел её чётче. Каждый пиксель, каждую черту. Это была она. Та самая девушка из сна. Не смутный образ, а реальность, запечатлённая на бумаге. Он прижал фотографию к груди, к тому месту, где сердце колотилось как раненная птица. Его измученное лицо исказила гримаса всепоглощающей агонии, где моральная боль переплавлялась в физическую, сжимая виски и сводя челюсти. Из глаз, сухих от долгого отсутствия слёз, просто текли горячие струйки, оставляя на щеках грязные дорожки. Он не просто «видел её во сне». Он знал её. Он держал в руках доказательство её существования. И в то же время он не мог вспомнить её имя. Память кричала о её важности, но отказывалась выдать ключ. В этом ужасающем разрыве — между осязаемым доказательством и пустотой в голове — и заключалась самая мучительная пытка. Газета в коробке лежала, словно следующий, ещё более страшный акт этой тревожной пьесы. 16 глава Рука Юмэ задрожала с такой силой, что газетный лист зашуршал, как осенние листья на ветру. Он потянулся к нему, и мир вокруг начал расслаиваться. Свет от лампы раздробился на миллионы острых осколков, вонзающихся в сетчатку. Звуки — тиканье часов, собственное дыхание, отдалённый рокот города — сплелись в один оглушительный, навязчивый гул, похожий на шум прибоя в раковине, приложенной к уху утопающего. Он пытался дышать, но воздух не проходил сквозь спазм в горле — узкую, перекрученную трубку, из которой выжали всю жизнь. В глазах вспыхивали и гасли черные пятна, как короткие замыкания в разбитом мозгу. Кандалы на его запястьях и лодыжках, обычно тяжёлые, превратились в настоящие гири, в свинцовые слизни, вползающие под кожу и заполняющие костный мозг холодным, недвижимым ужасом. Его взгляд, против воли, скользнул по строчкам. Каждое слово было не чтением, а актом насилия над сознанием. СЛУЧАЙНЫЙ СЛУЧАЙ ИЛИ САМОУБИЙСТВО? Заголовок впился в мозг, как крюк. Самоубийство. Это слово начало пульсировать в висках, синхронно с бешеным стуком сердца — гулким, болезненным, как будто мясо о камень. 13 августа, 20... 19:43... Дата и время отпечатались в сознании не цифрами, а физическим ощущением — внезапной, леденящей пустотой в солнечном сплетении. ...тело молодой девушки под окнами... Зрение сузилось до туннеля. Он не видел слов, а видел картинку: тёмный асфальт, неестественный изгиб, волосы, раскинутые веером... Картинку, которую он никогда не видел своими глазами, но которая жила в его кошмарах, сформированная из обрывков чужих рассказов и его собственного, невыносимого воображения. Его желудок сжался в тугой, болезненный узел, и по спине пробежала ледяная волна тошноты. Ван Юйлань... предположительно покончила со своей жизнью самостоятельно. Ван Юйлань. Оно не просто всплыло из памяти. Оно взорвалось. Как снаряд, долетевший после долгого, свистящего полёта. Вся ложная тишина последних лет рухнула под его чудовищным давлением. Это был не просто набор звуков. Это был вкус её губной помады — сладковатый, с оттенком ягод. Это был звук её смеха — высокий, заразительный, переходящий в счастливый визг. Это был запах её духов в подъезде их дома — лёгкий, ванильный, смешанный с запахом мороза. Это было тепло её руки в его руке. Это было «спокойной ночи, Юмэ», сказанное шёпотом в телефонную трубку. Это было всё, что он любил, и всё, что потерял. И тут же, в следующее мгновение, на это имя налетела чёрная, бездонная волна вопроса. Почему? Вопрос, от которого завихрился мозг. Самоубийство? Самоубийство? Невозможно. Не она. Не его Юйлань, которая любила жизнь, которая выращивала на подоконнике фиалки, которая боялась высоты. Что случилось? Что он пропустил? Какой знак не увидел? Какое слово не сказал? Может, это не самоубийство? Может… убийство? Несчастный случай? Но газета говорила иначе. А газета — это факт. Чёрный, непреложный, ужасающий факт. Сознание начало метаться, как зверь в клетке, натыкаясь на стены из собственных вопросов и обрывков памяти. Он не просто вспоминал — он переживал заново. Ту самую ночь. Звонок в тишине. Голос её матери — сдавленный, чужой. Своё собственное онемение, похожее на удар током. Поездку в морг, от которой остался лишь запах хлорки и холодный кафель под ногами. Потом — пустоту. Белую, густую, ватную пустоту, в которую он погрузился, чтобы не сойти с ума. И самое страшное — он понял, что сам стёр её. Его мозг, не выдержав ампутации души, решил ампутировать память. Он предал её дважды: сначала не удержав, а потом — забыв. Имя, лицо, любовь — всё было упаковано в эту картонную коробку и отправлено на верхнюю полку, как ненужный хлам. А он жил в опустевшем доме, думая, что пустота была всегда. Ком в горле превратился в гигантский, неодолимый валун, полностью перекрыв дыхание. Газета и фотография выпали из пальцев, которые вдруг стали чужими, деревянными. Всё внутри него перевернулось, разорвалось, перемешалось. Это была не только душевная боль. Это была физическая агония: живот скрутило спазмом, сердце колотилось так, что казалось, вот-вот разорвёт рёбра, в ушах стоял оглушительный звон. Он свернулся на диване в позе эмбриона, пытаясь стать меньше, исчезнуть, но боль была везде — в каждом мускуле, в каждой клетке. Слёзы текли не просто ручьём — это был потоп, тихий и безостановочный, смывающий границы между прошлым и настоящим, между «тогда» и «сейчас». Он плакал не только по Юйлань. Он плакал по тому Юмэ, который умер вместе с ней. По годам, прожитым в тумане. По утраченной возможности проститься, понять, спасти. По чудовищной несправедливости — и мира к ней, и своей собственной памяти к себе же. Он лежал, прижав кулаки ко рту, чтобы не закричать, и весь мир для него сжался до размеров этой боли — острой, всепоглощающей и, наконец, обретшей своё страшное, настоящее имя. Ван Юйлань. Теперь он вспомнил. И от этого воспоминания ему хотелось сгореть, рассыпаться пеплом, чтобы больше ничего не чувствовать. Но даже в этом желании не было силы — лишь бесконечная, всепроникающая тяжесть, пригвождающая его к дивану, к реальности, к кошмару, который теперь был не сном, а единственной правдой его жизни. 17 глава 20:33 Юмэ лежал на диване, недвижимый, как часть интерьера. Слёзы иссякли, выжгли всё влажное внутри, оставив лишь сухое, стягивающее жжение под веками. Горло, однако, по-прежнему было перетянуто колючей проволокой — каждый вдох давался с усилием, со скрипом, как будто лёгкие заполнялись не воздухом, а мелким, едким пеплом. Его взгляд, остекленевший и безжизненный, был направлен в пустоту перед собой, но видел он не потолок. Он видел то, что было раньше. А ведь раньше Юйлань не дала бы ему так лежать. Она бы подошла, села на край дивана, положила прохладную ладонь ему на лоб. «Опять бездельничаешь? — сказала бы она, и в её голосе звучала бы не упрёк, а мягкая, понимающая насмешка. — Давай-ка, подъём. Мир снаружи не так уж и плох, я проверяла». И она протянула бы ему руку. И он взял бы её. Потому что её рука была мостом в счастливую жизнь. Теперь этого моста не было. Была лишь пропасть. И мысли о причине её ухода — они не просто не давали покоя. Они были как стая хищных птиц, кружащая над этой пропастью, выклёвывающая из него куски плоти. Как он мог отпустить её? Но он не отпускал. Он даже не видел, как она уходит. Что не заметил? Какой взгляд, какое слово, какую тень в её глазах он пропустил? Была ли она в его объятиях, уже решив всё, а он, слепой и глухой, чувствовал лишь её тепло, а не холод отчаяния внутри? Как всё сложно... Сложно? Это слово было слишком мелким, слишком бытовым. Это была не сложность. Это была катастрофа вселенского масштаба в его маленьком мире, последствия которой он разгребал вот уже год, даже не зная, что разгребает. На заднем фоне этого внутреннего ада, сквозь гул в ушах, стал проступать посторонний звук. Не мягкие шаги Гава. Не приглушённый рокот города. Знакомая мелодия… простой, настойчивый перезвон. Кто-то звонит. Юмэ услышал её, но звук казался пришедшим из другого измерения, сквозь толстое стекло. Его тело, его воля были припаяны к диванной подушке невидимым припоем из горя, вины и полного истощения. Моя дорогая Юйлань… почему… — этот вопрос был не мыслью, а ритмом, под который билось его израненное сердце. Мелодия звонка не умолкала. Она повторялась снова и снова, настойчиво, как капля, точащая камень. Через пять минут этой механической настойчивости, которая казалась вечностью, инстинкт — или остаток какой-то автоматической программы — заставил его пошевелиться. Словно под водой, в замедленной съёмке, он протянул руку. Каждая мышца кричала от протеста, конечности были наполнены не кровью, а холодным, тяжёлым расплавленным свинцом. Пальцы нащупали на полу холодный, гладкий прямоугольник телефона. Он поднёс его к лицу. Экран ослепил в темноте. На нём светились: «Мама». Что-то ёкнуло в груди — не тепло, а новая, сложная волна: вины, раздражения и глухой, детской тоски. У него не было сил поднести трубку к уху. Слабым, дрожащим движением он провёл пальцем по экрану, приняв вызов, и тут же перевёл его на громкую связь. Потом рука его разжалась, и телефон с глухим стуком упал на диван рядом с ним. Даже удержать его было непосильной задачей. 18 глава Из телефона послышался встревоженный, проникновенный женский голос, пропитанный заботой, которая на расстоянии казалась почти болезненной. — Юмэ? Юмэ, сынок... Наконец-то ты взял трубку. Я уж вся запереживалась. Ты как? Кушал сегодня? Вопрос повис в воздухе, такой обыденный и в то же время невыносимо сложный. Юмэ открыл рот, но из груди вырвался лишь хриплый звук. Что сказать? Правду? «Нет, мам, не кушал. Давно. Я только что вспомнил, как умерла та, кого я любил»? Нет. Нельзя. Этот мост был слишком хрупким. — Как обычно, мам, — выдавил он, и голос прозвучал чужим, плоским, как стук по пустому ведру. — Кушал. Не переживай. — Ну и слава богу, — в её голосе послышалось облегчение, но тут же вернулась тревога. — Ты чего так долго трубку брал? Не случилось ли чего? Он смотрел в потолок, чувствуя, как ложь обволакивает его липкой паутиной. — Ничего. Просто... не мог найти телефон. Он лежал неподвижно, пригвождённый к дивану не только физическим бессилием, но и тяжестью этого короткого разговора. Каждое слово приходилось проталкивать сквозь колючую проволоку в горле, оставляя после себя царапины и вкус крови. — Ты сама как, мам. — Я? Ой, ну я как всегда, всё хорошо, — она махнула рукой на свои проблемы, как делала всегда. Но в её «хорошо» он слышал усталость, ту самую, материнскую, вечную, от которой у него сжималось сердце ещё одной, отдельной болью. — М-м, — он не нашёл других звуков. — Сынок, я скоро вернусь в город. Обязательно к тебе заеду, — её голос внезапно наполнился тёплой, почти радостной решимостью, словно этот визит мог всё исправить, согреть, накормить. — Хорошо, — отозвался он автоматически. — Ладненько, сынок, до скорого. А то мне ещё бельё нужно развесить. — До... скорого. Она положила трубку первой. Звук отключения прозвучал как щелчок затвора, запечатавшего его обратно в одиночество. Юмэ закрыл глаза. Тишина после её голоса была ещё громче, и в неё сразу же, с новой силой, хлынули волны мыслей о Юйлань. Нужно найти информацию о её смерти. Я должен разобраться в причинах. Прочесть всё. Узнать, что было на самом деле. Но тут же накатила обратная волна — ледяная, парализующая. Нет. Я не могу. Что такой, как я, может сделать? Полутруп, который забыл имя любимой? Который не смог её удержать тогда? Что я найду, кроме ещё большей боли и подтверждения собственной никчёмности? Он снова открыл глаза, чтобы сбежать от внутреннего диалога, и взгляд его упал прямо перед собой. На Гава. Котёнок сидел на полу, в двух шагах от дивана, свернувшись в аккуратный чёрный шарик. Его голубые глаза, широко раскрытые, были прикованы к лицу Юмэ. В них не было тревоги или жалости — лишь спокойное, неподдельное внимание. Сколько… сколько он тут сидит? Юмэ не заметил, когда он пришёл. Возможно, всё это время. Гав смотрел с немым, вопросительным взглядом, в котором читалось лишь одно: «Ты здесь. Я здесь. Что дальше?» Этот простой, безмолвный контакт, этот взгляд живого существа, не требующего слов, не ждущего ответа на неподъёмные вопросы, стал ещё одной тонкой нитью, связывающей его с этим мучительным, но единственно возможным «сейчас». В отличие от голоса матери, который звал в мир ответственности и прошлого, взгляд Гава просто констатировал факт их совместного присутствия в этой комнате. И почему-то это было чуть менее невыносимо. 19 глава Мгновения Юмэ, застывшего в немом диалоге с голубыми кошачьими глазами, растянулись в странную, безвременную пустоту. В один момент ему показалось, что веки стали неестественно тяжёлыми, будто на них повесили тяжёлые гири. Сопротивляться не было сил. Он закрыл глаза. И мир взорвался светом. Не резко, а мягко, как будто кто-то плавно выкрутил регулятор яркости реальности на максимум. Диван под ним пропал, и он почувствовал себя стоящим… в нигде. В чистом пространстве, заполненном только сиянием. Что… что за место? И в тот же миг, будто в ответ на его беззвучный вопрос, пространство отозвалось. Оно начало обретать форму, как фотография, проявляющаяся в растворе. Сначала смутные тени, затем чёткие линии. Снова его зал. Но… Он моргнул. За окном не было ни зимней тьмы, ни слепящей белизны. Там был мягкий вечерний свет, окрашивающий небо в сиреневые и оранжевые тона. Была видна зелень деревьев. Лето. Воздух в комнате казался тёплым, пахло… чистотой. И чем-то сладковатым. Юмэ сидел на диване. Под ним была знакомая, но не продавленная в нескольких местах обивка. Перед ним горел экран телевизора, показывая какой-то яркий, мелодраматичный турецкий фильм с эмоциональными диалогами на непонятном языке. Звук был приглушённым, фоновым. Он ошарашенно осмотрелся. Всё было на своих местах, но всё выглядело… по-другому. Чище, новее, живее. Книги аккуратно стояли на полке, на столе не было слоя пыли, а стояла ваза с полевыми цветами. Его сердце забилось тревожно, но по другой причине — не от горя, а от дезориентации и странной, щемящей ностальгии. Гав… Гава снова нет. В этот момент в прихожей послышался лёгкий, уверенный звук — щелчок поворачивающегося в замке ключа. Сердце Юмэ ёкнуло. Мэй? Нет, ритм другой. Более лёгкий, более… Дверь открылась. — Юмэ-э, я вернулась! Я нам взяла немного вкусняшек! — раздался голос. Высокий, звонкий, переполненный беззаботной радостью, которая резанула по нервам острой, сладкой болью. Она зашла в зал, неся в руках небольшой пакет. Это была она. Ван Юйлань. Не на фотографии, не в памяти, а здесь. В джинсовых шортиках и простой футболке, с лёгким румянцем на щеках от уличной жары. Её волосы были растрёпаны лёгким ветерком. Она взглянула на телевизор и её лицо озарила улыбка. — Ой! Уже начался? — в её голосе было лёгкое удивление. Она бросила пакет на свободное кресло. — Сейчас налью нам чайку. С твоими любимыми печеньками! И, напевая под мелодию из титров, она танцующей, лёгкой походкой направилась на кухню. Скоро оттуда донёсся знакомый звон посуды, шум льющейся воды и её тихое, фальшивое подпевание непонятной турецкой песне. 20 глава Через пару минут в зал зашла Юйлань. В одной руке она держала две кружки — ловко соединив их ручками вместе и обхватив тонкой ладонью, словно это было самое естественное дело в мире. Пар лёгким облачком поднимался над горячим чаем. В другой руке у неё была знакомая упаковка — овсяное печенье с кусочками шоколада. То самое, которое любил когда-то Юмэ. Словно механизм, включённый без участия сознания, Юмэ увидел, как она несёт кружки, и его тело среагировало быстрее мыслей. Он встал с дивана, подошёл к ней и осторожно, почти благоговейно, забрал кружки из её руки. Помог донести до журнального столика. Это было такое простое, такое привычное действие — он делал это тысячи раз. Но сейчас каждое движение отдавалось эхом в пустоте его грудной клетки. Юйлань подняла на него глаза. И мягко, с той самой теплотой, которую он помнил каждой клеткой своего тела, улыбнулась. В ответ. Без слов. Просто улыбка, адресованная ему. Они сели на диван. На экране началась новая серия того самого непонятного для Юмэ турецкого сериала — история о страстной любви, предательстве и драматических воссоединениях. Диалог между главными героями лился эмоционально, с надрывом в голосах и трагическими взглядами. Но Юмэ не слышал ни слова. Весь его мир сузился до Юйлань рядом с ним. Юйлань смотрела сериал с неподдельным интересом. Её лицо менялось каждую минуту: она хмурилась, когда героиня плакала, приоткрывала рот в лёгком шоке от очередного поворота сюжета, сжимала губы в напряжённые моменты. Её захватывал водоворот чужих страстей, и она отдавалась ему без остатка. В памяти Юмэ всплыло: она всегда была такой. Сильно эмоциональной. Не напоказ, а искренне, по-настоящему. Она могла расплакаться над рекламой про брошенных животных и через минуту заливисто смеяться над его глупой шуткой. Она чувствовала мир каждой клеточкой, без фильтров, без защиты. И именно эта её беззащитная открытость когда-то заставила его влюбиться. Сейчас, глядя на её профиль, освещённый мерцанием телеэкрана, Юмэ чувствовал, как внутри него разворачивается новая бездна. Он здесь. Рядом с ней. Он может протянуть руку и коснуться её плеча. Он чувствует тепло, исходящее от её тела. Запах её духов — тот самый, забытый, но мгновенно узнанный. И в то же время где-то на краю сознания, тихо, но неотступно, пульсировала мысль: это неправда. Это сон. Или воспоминание. Или загробная жизнь. Но не реальность. Потому что её больше нет. Контраст между невыносимой реальностью прикосновения и знанием, что это иллюзия, разрывал его на части. Хотелось закричать, завыть, разбить этот хрупкий мир вдребезги, лишь бы не чувствовать этой раздвоенности. Но тело отказывалось подчиняться. Оно хотело остаться здесь. Навсегда. Юйлань, словно почувствовав его взгляд, повернула голову. Её глаза, такие живые, такие настоящие, встретились с его. — Ты чего не смотришь? — спросила она с лёгким недоумением. — Самый напряжённый момент! Она потянулась к упаковке, достала печенье, откусила кусочек и, жуя, снова уставилась на экран, полностью погрузившись в перипетии чужой любви. Хруст печенья, запах шоколада, тепло её тела — всё было таким мучительно реальным. 21 глава Юмэ не знал, что делать. Сознание разрывалось между двумя полюсами: он мог прикоснуться к ней — стоило лишь протянуть руку, — и в то же время где-то на задворках, тихо, но неотступно пульсировало осознание: это просто плод его сна. Иллюзия. Мираж. Но здесь, в этом пространстве, всё было настолько реально, что границы плавились. Её дыхание было слышно. Запах её волос — тот самый, с нотками ванили — заполнял лёгкие, вызывая физическую боль в груди. Его взгляд зацепился за её улыбку. Она сияла, глядя на экран, где главные герои наконец-то поняли друг друга и снова были счастливы вместе. Её губы растянулись в той самой улыбке — искренней, тёплой, заразительной. Улыбке, которая когда-то могла растопить его мрак. Она выглядела так по-настоящему, так живо, что на миг Юмэ забыл, где находится. Юйлань, словно почувствовав его взгляд, резко повернула голову. Юмэ тут же, как нашкодивший школьник, отдёрнул глаза и уставился в телевизор, делая вид, что его поглотила турецкая мелодрама. Сердце колотилось где-то в горле. Она не отвела взгляд. Её глаза скользнули с его лица на журнальный столик, где стояла его кружка — полная, нетронутая. Рядом лежало печенье, к которому он даже не притронулся. — Эй.. Юмэ. — её голос стал тише, мягче, но в нём появились нотки беспокойства. — Ты чего чай не пьёшь? Да и к печенью даже не притронулся... Неужели что-то на работе случилось? Она смотрела на него с той особенной, ей присущей тревогой — не навязчивой, а тёплой, заботливой. Взгляд, от которого невозможно было спрятаться. Юмэ медленно повернулся к ней лицом. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Сказать правду? «Ты умерла. Я похоронил тебя. А теперь ты здесь, и я схожу с ума»? Нет. Нельзя разрушать это. Нельзя терять её снова, даже если это сон. — Нет.. всё хорошо. Правда, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Юйлань не отвела взгляда. Она смотрела ему прямо в глаза — долго, пристально, изучающе. Секунды тянулись, как резиновые. Казалось, она видит его насквозь, видит всю ложь, всю боль, весь ужас, который он пытался спрятать. Юмэ замер, боясь дышать. И вдруг она выдохнула — не сдаваясь, а принимая. Вздохнула и, подавшись вперёд, обняла его. Крепко, по-настоящему, прижавшись щекой к его плечу. — Глупенький, — прошептала она куда-то в его ключицу. — Ты ведь знаешь, что ты можешь мне всё рассказать. Юмэ застыл. Её руки обвивали его, её тепло проникало сквозь одежду, просачивалось в каждую клетку. И вместе с этим теплом пришла ОНА. Боль. Не физическая — душевная, рвущая изнутри. Больно. Больно. БОЛЬНО! Мысли закрутились в бешеном водовороте. Я не смог её уберечь. Я потерял возможность обнять её в реальности. Чёрт! Чёрт! ЧЁРТ! Злость на самого себя поднялась горячей, кислотной волной. На свою слепоту. На свою беспомощность. На то, что он здесь, во сне, может держать её в руках, а в реальности её нет. И никогда больше не будет. Но тело предало его мысли. Оно не слушалось приказов разума. Руки, словно живущие собственной жизнью, сами поднялись и обвили её в ответ. Сначала неуверенно, робко, а потом — крепче, ещё крепче, прижимая к себе так, будто от этого зависела его жизнь. Он зарылся лицом в её волосы, вдыхая тот самый, забытый, убийственно родной запах. В груди разливалась агония. Счастье и горе сплелись в неразрывный узел, и разорвать его было невозможно. Он обнимал призрак. Он обнимал свою любовь. И в этом объятии не было спасения — была лишь вечность боли, застывшая в одном бесконечном моменте. 22 глава Юйлань мягко касалась его волос, перебирая пряди тонкими, прохладными пальцами. Это прикосновение было таким знакомым, таким родным — она всегда так делала, когда хотела успокоить, придать сил, сказать без слов: «Я рядом, я с тобой, всё будет хорошо». — Так что случилось? Расскажи... — её голос был мягким, обеспокоенным, родным до невозможности, до сжимающегося спазма в груди. Юмэ замер в её объятиях. Рассказать? Рассказать правду? Что он на дне, потому что её больше нет? Что его жизнь превратилась в серую, вязкую трясину в день, когда она ушла? Что каждый глоток воздуха теперь приходится делать через силу, потому что лёгкие заполнены не кислородом, а её отсутствием? Что он забыл её имя и вспомнил только сегодня? Что он предал её дважды: сначала не удержав, а потом — стерев? Нет. Это разрушит всё. Разрушит этот последний, хрупкий, драгоценный миг, который его измученный разум подарил ему как милостыню. Он решил соврать. Снова. Как соврал маме по телефону. — На работе сказали, что я... ужасный адвокат, — выдавил он из себя, и слова сладкой лжи с трудом просочились сквозь горло, перехваченное колючей проволокой. Каждое слово царапало гортань, оставляя кровавые следы. Юйлань на мгновение замерла. Потом она прижала его к себе ещё крепче, почти до боли, до хруста костей, будто пытаясь вдавить его в себя, спрятать от всего мира, защитить от всех бед. Её тепло, её сила — они передавались ему через это объятие, проникая в самые тёмные уголки его израненной души, заливая их светом. — Не слушай их! — её голос зазвучал громко, но по-прежнему мягко, с той особенной, только ей присущей интонацией, когда она злилась не на него, а за него. — Ты хороший адвокат. Самый лучший, какой вообще бывает. Самый-самый, понимаешь? Если бы ты был плохим, у тебя бы не было столько оправданных людей. Ты каждому отдаёшь всего себя, я знаю. Ты молодец, слышишь? Ты молодец! Она говорила это с такой убеждённостью, с такой абсолютной, непоколебимой верой в него, что на миг Юмэ сам почти поверил. Почти забыл, кто он есть на самом деле. Почти растворился в этом моменте, в этом тепле, в этой лжи, которая была слаще любой правды. Он хотел поднять голову. Хотел посмотреть в её глаза. Хотел впитать этот образ, каждую чёрточку, каждую ресничку, каждый блик света на её зрачках. Сохранить в памяти навсегда, выжечь на внутренней стороне век, чтобы носить это с собой до самой смерти, как единственное сокровище. Он начал поднимать голову. Медленно. С замирающим сердцем. Он моргнул. И мир раскололся. Тьма. Холод. Тишина. Никакого света. Никакого тепла. Никакой Юйлань. Перед ним предстал его тёмный зал. Знакомый, проклятый, ненавистный зал. НЕТ. НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА. ТОЛЬКО НЕ СНОВА. ТОЛЬКО НЕ ЭТО. Мысль застряла где-то в горле, превратившись в беззвучный, рвущий связки крик. Всё внутри него закричало — каждой клеткой, каждым нервом, каждым миллиметром израненной души. Но снаружи было тихо. Только хриплый, сдавленный выдох вырвался из лёгких. Вот невезение. Мысль была пустой, механической, чужой. Он даже не удивился. Не успел. Потому что боль накрыла его раньше, чем осознание. 23 глава Юмэ сел на диване, и мир вокруг взорвался агонией. Комната резко накренилась, поплыла, развалилась на куски. Голова закружилась с такой чудовищной силой, что пришлось зажмуриться и вцепиться мёртвой хваткой в край дивана, чтобы не упасть обратно в пропасть беспамятства. Черепную коробку словно сдавили раскалёнными тисками, а потом медленно, с дьявольским наслаждением, начали разжимать, растягивая кости и мозг в разные стороны, разрывая нейронные связи, уничтожая последние остатки ясности. К горлу подкатила горячая, кислотная волна тошноты, смешанная с той самой колючей проволокой, которая, казалось, уже проросла внутрь, стала частью его анатомии, оплела пищевод, лёгкие, сердце. Несколько мучительных секунд — или минут, или часов — он сидел неподвижно, боясь открыть глаза, боясь сделать лишнее движение, боясь дышать слишком глубоко, потому что каждый вдох отдавался пульсирующей болью где-то в затылке. Сердце колотилось где-то в висках, в глазницах, в кончиках пальцев, отдаваясь глухими, болезненными ударами в каждом миллиметре истерзанного тела. Когда приступ наконец отступил — оставив после себя тупую, ноющую боль и ватную слабость во всех мышцах, он осторожно, по миллиметру, разлепил веки. Ресницы слиплись от пота — или слёз? — он не знал. Мир медленно, с усилием, сфокусировался. Тени обрели очертания. Диван. Стол. Выключенный телевизор. Пол. Газета на полу. Фотография на полу лицом вверх. Её улыбка. Всё на своих местах. Он с трудом повернул тяжёлую, как чугун, голову к часам на телевизионной приставке. Шея хрустнула, отозвавшись новой вспышкой боли. Красные цифры горели в полутьме, чёткие, неумолимые, безжалостные, как приговор. 05:33 Уже утро. 24 глава Юмэ думал об очередном сне с Юйлань. Мысли ворочались в голове медленно, тяжело, как валуны в вязкой грязи. Но воспоминания о сне были не мыслями — они были плотью. Его кожа до сих пор чувствовала тепло её рук, прохладу её пальцев, перебирающих его волосы. Слова поддержки застряли гулом в голове, эхом отдавались в пустых ушных раковинах, многократно усиленные тишиной его реальной жизни. Нет... Мысль пришла откуда-то из глубины, из того уголка сознания, который ещё не был полностью уничтожен. Так больше не может продолжаться. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Физическая боль — тупая, приземлённая — помогла на миг отогнать призрачное тепло. Я не хочу ворошить воспоминания. Это... это ужасно больно. Он поднял взгляд перед собой. Сквозь мутную пелену усталости на него уставились два голубых глаза. Гав. Чёрный маленький комочек, сидящий на полу в двух шагах от дивана. Юмэ посмотрел на часы. Потом на котёнка. Потом снова в пустоту. Между этими взглядами прошла вечность. — Уже утро.. — его голос сорвался в хриплый шёпот. — Я тебя должен покормить. Слова прозвучали как мантра. Как единственная нить, связывающая его с реальностью. Я должен. Без меня он не выживет. Он аккуратно поднялся на ноги. Мир качнулся, пол ушёл из-под ног, и Юмэ пошатнулся, едва не рухнув обратно на диван. Ноги словно чужая плоть — вовсе не хотели слушаться. Внутри всё горело, его бросило в жар от собственной слабости. Я должен. Я должен покормить Гава. Он маленький. Он голодный. Он не виноват, что я развалина. Без меня он не выживет. Он сделал шаг. Потом ещё один. На тяжёлых, неподъёмных конечностях, словно таща на себе не собственное тело, а всю вселенную, он еле добрался до кухни. Каждый шаг отдавался в висках глухим, болезненным стуком. Каждый вдох требовал усилия. Рука сама, на автомате, дотянулась до выключателя. Пальцы сомкнулись на холодном пластике. Щелчок. Ослепительная вспышка света взорвалась перед глазами, врезалась в сетчатку раскалёнными ножами. Юмэ зажмурился, сморщился, отвернулся, чувствуя, как острое жжение пронизывает глазные яблоки, добирается до мозга. Голова отозвалась новой вспышкой боли. Он простоял так несколько секунд — с закрытыми глазами, вцепившись в дверной косяк, просто чтобы не упасть. Когда отвратительное, режущее чувство наконец отпустило, он осторожно разлепил веки. Свет всё ещё был слишком ярким, слишком беспощадным, но глаза начинали привыкать. Гав медленно шёл за ним, держась в паре шагов. Он не отставал, не обгонял, просто следовал тенью, словно страхуя. Юмэ добрался до стола. Руки дрожали, но справлялись. Он достал пакетик корма, поставил мисочку Гава на стол, вывалил туда половину пачки. Влажный корм шлёпнулся на дно миски с мягким, влажным звуком. Он убрал оставшуюся половину в сторону — туда же, куда в прошлый раз поставила пачку Мэй. Порядок. Хоть какой-то порядок в этом хаосе. Потом он осторожно, стараясь не уронить, поднял Гава на руки. Котёнок был лёгким, почти невесомым, но в этой лёгкости чувствовалась жизнь — тёплая, бьющаяся, настоящая. Юмэ поставил его на стол перед миской. Гав на этот раз не колебался ни секунды. Никакого страха, никакого недоверия. Он сразу же ткнулся носом в корм и начал есть — жадно, с аппетитом, довольно чавкая на всю кухню. Его маленький чёрный хвост подрагивал от удовольствия. Юмэ смотрел на него и чувствовал, как внутри, под слоем пепла и боли, что-то едва заметно шевелится. микроскопический росток чего-то, что позволяло ему стоять на ногах. Что заставляло делать следующий шаг. Он прислонился спиной к стене, сполз по ней чуть ниже, но устоял. Просто стоял и смотрел, как маленькое чёрное существо поглощает корм, и в этом простом действии было больше смысла, чем во всех его мыслях о прошлом и будущем. Только здесь. Только сейчас. Только Гав, миска и тихий звук чавканья в утренней тишине.