Men seni zhaksy koremin

Молчат. Долго… У них неистовая буря внутри. Ураган из чувств, пережимающий легкие. Медленный вдох, затем выдох и все по новой. Яркое-яркое солнце завершает свой дневной путь во тьму. В неизведанную даль, где безошибочно точно есть ответы на все их вопросы. Эхо ветра проносится шелестом травы где-то близко. Великая Степь хочет приласкать своих влюбленных детей, совсем мягко проходясь по припавшим друг к другу макушкам. Она – мать, жаждущая разделить их боль, благословить на счастливое будущее. Она – свидетель их близости, молчаливый зритель в этой историй. – Илиа? – тихо окликает его джигит. Они сидят достаточно близко, чтобы Илья мог услышать небольшую дрожь в голосе. Он наклоняется и целует того в щеку, где задолго до него солнце оставило уже свои поцелуи – – Да, мое солнце? – его взгляд устремляется за горизонт, прямо на закатное солнце. Шейн льнет ближе, склоняя голову на плечо рядом. И слишком аккуратно переплетает их пальцы между собой. Чтобы незаметно, чтобы едва ощутимо, чтобы в глаза не бросалось сразу. Они уехали далеко от ауыла. Это было в полдень, сразу после приезда Князя и юного Княжича. Шейн предложил уважаемому гостю опробовать их самого лучшего скакуна в табуне. А Илья согласился, быстро и с неприкрытым желанием. Их должны искать сейчас, если не начали раньше. В степи уже холодает. – Мен сени жаксы коремин. – джигит шепчет эту фразу на полудыхание. Княжич расплывается в улыбке, понимая значения этих слов. Он знает. Он слышал это сотни раз и надеется, что услышит еще тысячи. – Я тоже тебя хорошо вижу. Лучше, чем яркое солнце на голубом небе. Лучше, чем ясную луну в сумраке. Лучше, чем бескрайнюю степь окутавшую нас в своем коконе. – Я скучать по тебе все эти времена. Быть безрадостным и тоскливым. Я молился Тенгри и Умай ана, чтобы ты вернуться ко мне скоро. – голос Шейна по-прежнему тихий. Он спокоен словно он и есть овца на которой гнездился жаворонок. И в нем утопала та самая уязвимая часть Ильи. Та, что отвечала за его чувства. Рядом с ним отступала душевная боль, глупое влечение, тоска по матери и тайные страхи. Тихий рай охватывал с макушки до пят, открывая новую грань спокойствия. – Я молиться за аруак твой матери. И просить ее быть с тобой рядом всегда. Просить, чтобы она оберегать тебя. – он молвит с паузами, вдумчиво. Будто бы очень надёжно подбирал выражения. – И она не оставила мои слова в пустоте. Я благодарен. Илья осознает. Он никогда не был так… За него никогда… Илиа Он озирается, когда Шейн сует руку в камзол и достаёт свёрток чего-то темного. – Я сделал тебе тумар. Тебе надо носить это с собой. Это защищает. Плохой глаз не будет делать тебе плохо. Ты понимаешь? Как же это говорить…– когда он сильно хмурится, становится еще больше красивым, думает юный Княжич. – Сглаз! Пусть тумар будет с тобой всегда. Я положить туда землю из моего родного места. Он будет давать тебе сил. Он безмолвно принимает подарок. Его рот будто наполнился вязкой пылью, что они оставили позади когда, мчались сюда. Шейн сказал здесь особенное место… Шейн, Шейн, Шейн… Илья наконец находит в себе силы вымолвить хоть что-то. – Шейн, мен сени жа-аксы корем-ин. И Шейн улыбается. Поцелуи от солнца особенно тянутся к глазам. Он не может оторвать взгляд от него. Илья видит его. – Пойдем, нас… искать… Отец будет зол, если узнает, куда я тебя привести. – Не пристало это будущим Ханам – бояться всякого. – весело жмурится русич, хватаясь за камзол Шейна. – Я скажу, что это я тебя потащил за собой. Будем вместе получать по шее. – наконец притягивает его к себе в объятия и целует. Как всегда, нежно-нежно.