Я буду любить тебя сильнее [I Will Love You Better]

      Говорят, что люди, которых мы любим больше всего, часто оказываются теми, кому мы причиняем больше всего боли. И также верно, что чаще всего мы сами страдаем больше всего от тех, кого любим больше всего. Это проигрышная ситуация.       И в этот момент Таван чувствовал себя самым большим неудачником во вселенной. Нож в сердце причинил бы меньшую боль, потому что, по крайней мере, смерть положила бы конец страданиям, которые он сам себе причинил.       —Я ненавижу тебя, —слова Арана звенели в его голове, заглушая все остальные чувства.       Таван чувствовал, будто его уши были забиты ватой. Паника охватила его, как цунами, топящее человека в море, — это чувство было холодным и удушающим. Он не знал, когда начал умолять, когда горечь его колючей собственнической ревности превратилась в пепел глубокого ужаса и леденящего страха.       Мысль о том, что Аран, его единственная опора, покидает его, была наказанием хуже, чем быть брошенным в ад. Это было единственное, чего Таван когда-либо боялся.       Аран плакал, его красивые глаза блестели от горя, которое оставляло влажные следы на его покрасневших щеках. Таван не мог не думать, что Аран по-прежнему выглядел потрясающе; он был готов буквально лишить Тавана причины дышать, если бы ушёл.       —Забирай свои вещи и уходи! —Аран с силой бросил на стол коробку с лего, которую он так тщательно хранил, а её содержимое было свидетелем некоторых из самых сладких воспоминаний между ним и Таваном, —Не показывайся мне на глаза.       Даже Аран знал, что он лжёт. Он боролся сам с собой, боролся уже бог знает сколько времени, боролся против каждого инстинкта и желания рухнуть в объятия Тавана. Сказать ему уйти было как вырвать своё бьющееся сердце и растоптать его.       Но Таван так сильно его ранил. Не физически, никогда. Но он обвинил его в том, чего Аран никогда бы не смог себе представить.       Ты не собирался его поцеловать?       Что-то в Аране сломалось, и он ударил Тавана. Это был единственный раз, когда младший сделал что-то подобное, намеренно причинил Тавану боль, но грязь, которую тот излил, не задумываясь, заслужила это.       Обвинение было как пощёчина Арану, как ведро ледяной воды, вылитое ему на голову. Пич был его братом, его Пи, его семьёй больше, чем те, кто был связан с ним кровными узами.       Оскорбление этой святости было ударом, с которым Аран не смог справиться. Были унижены не только его отношения с Пичем, но и его любовь к Тавану, которая, как он чувствовал, была поставлена под сомнение. Это сломало Арана.       Удар по щеке был ничем для Тавана. Он знал, что заслужил его. Настоящая агония была гораздо хуже. Это был потухший свет в глазах Арана, его разбитое сердце, отражённое в мельчайших выражениях, которые Таван запомнил, пока они не запечатлелись в его памяти. И это было осознание того, что именно он был причиной этого.       Аран тогда решил порвать с ним. Он объявил, что между ними всё кончено, и Таван рухнул на диван, его мир развалился на куски. Но это был далеко не конец.       —Аран! —крикнул Таван вслед младшему, спотыкаясь на шатких ногах и следуя за ним, —Пожалуйста, послушай меня, подожди! Аран! —на этот раз голос Тавана дрогнул, пронзившись от отчаяния.       Хлопок двери спальни был звуком, более однозначным, чем стук молотка судьи. Это была точка в конце их истории, высеченной на камне.       Он дошёл до двери тремя шагами, прижав ладонь к холодному дереву. Он не осмелился повернуть ручку. Это было бы нарушением, ещё одним вторжением без разрешения. Вместо этого он прислонился к ней лбом, и эта твёрдая преграда казалась ему физическим воплощением пропасти, которую он прочертил между ними.       —Аран, пожалуйста, —умолял он, и его голос был хриплым шёпотом, предназначенным только для человека по ту сторону двери, —Просто послушай. Тебе не нужно открывать дверь. Тебе не нужно меня видеть. Просто... выслушай меня.       Тишина. Тишина настолько абсолютная и карающая, что казалась вакуумом, высасывающим воздух из его лёгких. Он сполз по двери, пока не сел на пол, прислонившись к ней спиной, не подозревая, что повторяет положение Арана по другую сторону.       Он прижал ладонь к дереву, как будто мог передать хаос внутри себя через его текстуру.       —Я был неправ, —начал он, слова имели вкус пепла и правды, —Ты можешь ненавидеть меня, Аран, и я заслуживаю этого. Но у меня потемнело в глазах, когда я увидел тебя... увидел тебя так близко к кому-то, кто не был мной.       Его голос резко противоречил тишине коридора.       —Это не оправдание. Это болезнь. И я... я позволил ей говорить за меня. Я позволил ей обвинить тебя в чём-то… В чём-то, что, как я знаю, не было правдой даже тогда, когда я это сказал, что разбило бы мою душу, если бы это было правдой.       Он сдвинулся, прижав плечо к двери, как будто мог впитать в себя ощущение человека, находившегося всего в нескольких сантиметрах от него.       —Мысль о том, что ты с кем-то другим... это не просто больно, Аран. Это разрушает меня. Это делает меня кем-то, кого я не узнаю, кем-то жестоким, глупым и слепым. Но этот человек... он не сильнее моей любви к тебе. Он не может быть сильнее. Я больше не позволю ему быть сильнее.       Он сильнее прижал руку к двери, как будто пытался проникнуть сквозь неё одной только силой мысли.       —Моё сердце... оно не бьётся правильно, когда я не с тобой, —прошептал он, вытащив из самой глубокой, самой потаённой части себя это признание, —И когда я увидел тебя с ним... мне показалось, что оно остановилось. Не от гнева. От страха. Страха настолько большого, что он превратился в нечто уродливое. Нечто, что причинило тебе боль.       Он сделал дрожащий вдох, и его следующие слова были едва слышны.       —Мысль о том, что я могу потерять тебя... заставляет меня чувствовать, что я уже мёртв. Я знаю, что это больно. Я знаю, что это не любовь. Это болезнь. И я клянусь, я вылечусь. Я вырежу это из себя. Я сделаю всё, что угодно, чтобы ты никогда больше не смотрел на меня и не видел во мне этого монстра.       Наконец из его груди вырвался грубый, прерывистый всхлип.       —Ты — единственный дом, который я когда-либо знал. Прошу тебя. Не делай меня бездомным.       По ту сторону двери Аран зажмурил глаза, и по его щекам потекли новые слёзы. Он услышал в голосе Тавана нескрываемую, неподдельную боль. Это был звук человека, которого сдирают заживо, сухожилие за сухожилием. И он так точно отражал боль в его собственной груди, что было невыносимо.       Он ненавидел его. И, боже, он ненавидел себя за то, что заставлял его чувствовать себя так. За то, что любовь всей его жизни звучала так разбито. За то, что он был причиной этого разрушения.       Медленно, дрожащей рукой, Аран протянул руку. Его пальцы коснулись холодного дерева двери, отражая положение Тавана по другую сторону. Он не говорил. Он не мог. Его горло было перекрыто плотиной горя и тоски. Но он прислонился лбом к дереву, создав тихую, невидимую точку соприкосновения.       —Аран... —Таван снова заговорил, его голос был ещё тише, едва слышен, и Арану пришлось затаить дыхание, чтобы разобрать следующие слова, —Я ненавижу то, что у меня нет прав на тебя... Я ненавижу то, что в конце концов я ничто для тебя, не... не на самом деле. И видеть того, кто имеет эти права, кто может заботиться о тебе перед другими, не задумываясь, не заставляя тебя задумываться, это больно. Это больно, потому что я тоже хочу этого.       Голос Тавана полностью сломался на последнем слове, растворившись в мокром, прерывистом вздохе.       —Я хочу быть тем, на кого ты опираешься, —выдавленно произнёс он, слова были тяжелы от слёз, —А не тем, от кого ты прячешься. Я хочу быть твоим убежищем, а не твоей бурей. Я хочу быть... твоим. Официально. Во всех важных смыслах. Если ты всё ещё хочешь меня.       Тишина растянулась, тонкая и хрупкая. Таван ждал, все нервы были обнажены и ранены, он готовился к окончательному отказу.       Но его не последовало.       Вместо этого он услышал звук.       Мягкий, нерешительный щелчок.       Таван затаил дыхание, услышав, как повернулась дверная ручка, но дверь осталась закрытой. Но она была не заперта, как оливковая ветвь, протянутая с другой стороны. Это было приглашение. Таван всё ещё сидел неподвижно, слишком потрясённый, слишком напуганный.       После того, что показалось вечностью, дверь скрипнула, и Аран вышел. Его щёки были красными, глаза красными и опухшими, губы прикушенными. Он был точным воплощением разрушения, и осознание того, что он был причиной этого, было ещё одним ножом в сердце Тавана. Он был тем, кто превратил этого солнечного человека в разбитые осколки, и с каждой минутой он всё больше ненавидел себя.       Аран не говорил, только взглянул на Тавана, прежде чем сесть рядом с ним на пол, слегка поморщившись, но выражение его лица исчезло в мгновение ока, и никто бы этого не заметил. Но Таван заметил, как всегда, потому что он запоминал каждую мелочь о младшем лучше, чем своё собственное имя.       —Тебе больно? —спросил он с беспокойством.       Аран выдохнул что-то похожее на смех, звук был слишком сдавленным, чтобы его можно было разобрать. В нём не было юмора.       —Это ты меня спрашиваешь?       Таван резко вдохнул, смысл был ясен и как ножом по груди, но он принял это без жалоб, зная, что это было заслуженно.       —Ты поморщился.       Аран не ответил, только прислонился к двери и уставился в пустоту. Он обхватил себя руками, взгляд его был отрешён от всего. Таван смотрел на него, чувствуя физическую, разъедающую боль в груди. Тишина не была той карающей пустотой, которая царила до того, как открылась дверь; это было общее, измученное пространство. Аран был здесь. Он был здесь. Это было самое главное.       Он последовал примеру Арана, прислонившись головой к стене рядом с дверью. Он не прикасался к нему. Он не говорил. Он просто сидел рядом с ним, как тихое покаяние.       Минуты тянулись, отмечаемые только медленным, ровным ритмом их дыхания. Наконец, Таван заговорил, его голос был настолько тихим, что казался почти вибрацией в воздухе между ними.       —Я начну завтра, —сказал он, не глядя на Арана, а уставившись на противоположную стену, как будто читая написанный там указ, —Терапия. Контроль гнева. Всё, что нужно. Я получу направление. Буду ходить каждый день, если понадобится, —он сглотнул, следующие слова давались ему с большим трудом, —И... я не буду участвовать в съёмках, ни в каких. Не только в съёмках Арсени. Пока ты не скажешь, что всё в порядке. Пока они не скажут, что всё в порядке.       Он имел в виду Пича. Он имел в виду Ти. Имена не нужно было произносить. Они висели в воздухе, призраки доверия, которое он разрушил.       Аран слегка задыхался. Он не повернул голову.       —Я не хочу, чтобы ты потерял свою работу, —прошептал Аран, произнеся первые слова с тех пор, как вышел. Они были хриплыми, срывающимися.       —Это не моя работа, если она стоит мне тебя, —ответил Таван, и его ответ был немедленным и категоричным, —Это ничто. Я ничто без тебя, всегда был.       Снова наступила тишина. Затем Аран крепче обнял себя.       —Я устал, —пробормотал он, слова были едва слышны, как вздох.       —Давай я заварю тебе чай, —сказал Таван, начиная подниматься. Аран на секунду поднял взгляд, просто глядя на него, как будто в раздумье. Таван всё ещё предлагал какое-то утешение, даже если молодой человек сейчас выгонит его, он заслуживает этого, —Имбирный. А потом... тебе нужно отдохнуть. Я уйду. Я буду спать на диване, или могу уйти, если ты...       —Я беременный.       Эти два слова пронзили комнату, как сильный удар в живот, разрушив хрупкий мир, бросив его, как камень, в глубокую, тихую воду. Весь воздух исчез.       Таван замер на полпути к тому, чтобы встать, воздух вышел из его лёгких, тело застыло. Каждая мышца напряглась. На мгновение он был уверен, что ослышался. Звон в ушах от собственной паники вызвал это. Но абсолютная неподвижность Арана рядом с ним, то, как он это сказал, как будто сообщая о погоде, а не о факте, изменившем жизнь, вбило правду в его пульсирующую голову.       Медленно, мучительно медленно Таван опустился обратно на пол. Он повернул голову, чтобы посмотреть на Арана, который всё ещё безучастно смотрел вперёд, а по его щеке скатывалась одинокая слеза.       Время разбилось на куски. Коридор, дверь, вся квартира перестали существовать. На полу остался только Аран, сосуд тихого опустошения и чудесного, ужасающего творения. А рядом с ним был Таван, разбитый, с ужасающей, ослепляющей ясностью понимающий истинный масштаб того, что он, чёрт возьми, наделал. Он не только разбил сердце Арана, он заставил любовь всей его жизни почувствовать себя брошенной в самом уязвимом состоянии, в котором он только мог быть, и всё из-за своей собственной психопатической паранойи. Как можно было искупить это? Таван не имел ни малейшего представления.       Новая волна раскаяния нахлынула на него, поднимаясь в горло и мешая дышать. Ему нужна была помощь, и нужна была немедленно. Если он собирался начать исправлять ситуацию, если Аран ему позволит — а, честно говоря, на данный момент даже Таван сомневался, что заслуживает такого шанса, — то он должен был быть безопасным для окружающих.       Медленно, двигаясь как будто в глубокой воде, Таван полностью опустился на пол. Не рядом с Араном, а перед ним, повернувшись к нему лицом. Он не протянул руку. Он просто стоял на коленях, его зрение затуманилось.       —Аран, —прошептал он, и это имя прозвучало как молитва и мольба. Его голос был как разбитое стекло, —Как... ты...       Он не смог закончить. Вопросы были слишком обширны. Какой срок? Ты в порядке? Ты боишься? Как я мог не заметить?       Аран наконец пошевелился, лишь наклонив голову, чтобы посмотреть на Тавана, стоящего перед ним на коленях.       —Двенадцать недель, —к слезе прибавилась ещё одна, —Твой, клянусь, —прошептал он, как будто отвечая на невысказанный вопрос, хотя Таван и не мог даже подумать о том, чтобы спросить об этом. Но Аран не знал этого, и то, что произошло между ними в последнее время, слишком сильно его сломило, —Я знаю уже четыре недели. Я... я хотел тебе сказать. Я ждал... подходящего момента. Момента, когда ты посмотришь на меня так, как раньше, а не как на кого-то, кого нужно держать в клетке.       Каждое слово было ударом, заслуженным и сокрушительным.       Двенадцать недель.       Почти три месяца, и Таван, блять, не имел ни малейшего представления.       Четыре недели с тех пор, как Аран узнал, а Таван всё ещё не имел ни малейшего понятия. И он сам был в этом виноват, потому что не был достаточно надёжным, чтобы быть с Араном, не дал Арану уверенности, чтобы тот мог прийти к нему, когда узнал. Он заставил его справляться с этим в одиночку, и всё потому, что не мог сдержать своих демонов.       Он уже провалил первый шаг в качестве партнёра и отца.       —Я уже люблю его, —признался Аран, и его голос дрогнул при этом признании. Он посмотрел на свои руки, всё ещё обнимающие себя, —Так сильно, что больно. Потому что он — часть тебя. И я всё ещё люблю тебя. Даже сейчас. Я не могу это остановить.       Это признание было ударом ниже пояса для и без того разбитого сердца Тавана. Аран любил ребёнка, потому что тот был частью его самого. Аран любил его, даже сейчас, когда всё было разрушено его собственными руками.       Эта любовь была единственной причиной, по которой Таван всё ещё дышал. Она также была самым тяжёлым бременем, которое ему когда-либо приходилось нести.       —Ты не должен, —прошептал Таван, и в его словах слышалась явная ненависть к себе, —Ты должен меня ненавидеть. Ты должен выгнать меня и никогда больше не подпускать к себе. Я это заслужил, —он склонил голову, его плечи дрожали от попытки сдержать прилив горя и стыда, —Но я так... так жалко благодарен, что ты этого не делаешь.       Он поднял взгляд, его глаза были красными и отчаянными.       —И я так, так сожалею. Не только о том, что я сказал сегодня вечером. О каждой секунде последних четырёх недель, последних двенадцати недель, когда ты чувствовал себя одиноким. О каждом моменте, когда я заставлял тебя чувствовать себя одиноким. О том, что ты боялся. О том, что ты носил это... это чудо, —его голос дрогнул на этом слове, —А я не был рядом, чтобы поддержать тебя. Я был слишком занят тем, что был монстром.       Тогда он осмелился пошевелиться, всего лишь слегка. Он поднял руки, ладонями вниз, и положил их на пол между ними. Это было похоже на жертву, на сдачу.       —Я обращусь за помощью. Не завтра. Сегодня ночью. Я найду кого-нибудь, позвоню кому-нибудь, мне всё равно, сколько сейчас времени. Я избавлюсь от этой болезни в себе. Я вырежу её своими руками, если понадобится.       Его глаза не отрывались от Арана.       —Но я должен знать... что тебе от меня нужно прямо сейчас? Не навсегда. Только в этот момент. Тебе нужно, чтобы я сходил в аптеку? Приготовил тебе еду? Тебе нужно, чтобы я ушёл из квартиры, чтобы ты мог дышать? Тебе нужно, чтобы я позвонил П'Пичу? —он с трудом сглотнул, выдавливая из себя следующие слова, самые трудные из всех, —Тебе нужно, чтобы я... полностью ушёл? Чтобы просто обеспечивал, на расстоянии, всё, что нужно тебе и ребёнку, не находясь в твоём пространстве?       Он положил все варианты к ногам Арана, впервые в жизни отказавшись от всякого контроля, от всяких притязаний. Его судьба, его шанс на искупление, всё его будущее счастье теперь были хрупкой, дрожащей вещью, которую держали бледные, уставшие руки Арана.       —Скажи мне, что сделать, —взмолился Таван, и его голос превратился в шёпот, —И я сделаю это. Без вопросов. Просто скажи мне, как начать исправлять ситуацию.       Всё это время Аран только терпел. Он наблюдал, как его жизнь разрушается в буре, и наблюдал за этим со стороны. Но сейчас контроль был в его руках. Он мог попросить Тавана уйти, чтобы тот больше никогда не беспокоил его. Он мог использовать слова самого Тавана против него и избавиться от него навсегда. Это было просто.       Но это не так. Для Арана это никогда не было так, когда дело касалось Тавана. Старший был для него наркотиком, от которого он не мог отделаться, как наркоман, нуждающийся в дозе. И всё же, несмотря на страдания, это было чем-то священным. Никто не любил Арана так, как Таван, и он знал, что Таван уничтожит себя, если Аран только скажет об этом.       Аран просто смотрел на сгорбленные плечи Тавана и его красные глаза, которые, он был уверен, отражали его собственные. Он видел кусочки человека, которого любил, разбросанные по полу вокруг них, смешанные с его разбитыми осколками.       Возможно, это было худшее решение в его жизни. Возможно, это было самым разочаровывающим для всех остальных. Возможно, он был слишком мягок, и, возможно, это делало его самым глупым человеком на земле. Но когда дело касалось Тавана, он не был мудрее.       П'Пич, возможно, был бы очень разочарован в нём. Но, с другой стороны, он, вероятно, будет единственным, кто поймёт, когда узнает. Это был мост, который нужно было перейти позже. Сейчас Аран был измотан: измотан борьбой с Таваном, борьбой со своими чувствами, борьбой со своими меняющимися гормонами и уставшим телом.       Он принял решение.       —Ты можешь остаться?       Эти два слова были шёпотом, настолько тихим, что почти затерялись в пространстве между ними. Но Таван их услышал. Он их почувствовал. Они не звучали как приглашение; они звучали как капитуляция. Белый флаг, поднятый на поле битвы в самом сердце Арана.       Это было последнее, чего ожидал Таван. Единственное, на что он не смел надеяться. На секунду он не мог пошевелиться. Не мог дышать. Он просто смотрел, пытаясь осознать, проанализировать всю эту потрясающую грацию.       Останься.       Не «уходи».       Не «оставь меня одного».       Останься.       Тишина как-то ранила Арана, и он резко вдохнул, почувствовав острую боль в груди, которая заставила его осознать, что он задерживал дыхание.       —Это жалко, да? Я всё ещё прошу тебя остаться после всего, что произошло? —он издал звук, похожий на смешок, но он был слишком хриплым, чтобы его разобрать, —Я такой дурак, знаешь, Таван? Мы даже не... мы даже не встречаемся, —он горько рассмеялся, —Ты никогда не спрашивал, я никогда ничего не говорил. Я просто предложил тебе себя... своё сердце, и... и своё тело, и... Я был так напуган, когда узнал, но я был так счастлив, и я уже полюбил это маленькое чудо... —Аран теперь плакал, рыдая, —Я люблю нашего ребёнка... это кажется единственным знаком любви, который мне было позволено сохранить от тебя, не разбивая себе сердце, Таван... и я так хочу любить его вместе с тобой... Я не хочу делать это в одиночку. Но я чувствую, что у меня нет права даже просить тебя об этом, потому что мы никогда не выясняли, кто мы друг для друга...       Каждый вздох Арана был физическим ударом по сердцу Тавана, который вырезал всё более глубокие ямы стыда. Он слушал, тихо проливая слёзы, пока Аран обнажал трагическую, прекрасную абсурдность их ситуации. Невысказанный договор, невостребованные титулы, безграничная любовь, данная без простого, основополагающего вопроса.       Мы даже не встречаемся.       Правда была безжалостным прожектором, обнажающим хрупкую, эгоистичную архитектуру того, что построил Таван. Он завладел сердцем Арана, никогда официально не принимая на себя ответственность за него. Он завладел его телом, не завладев его будущим. Он заставил Арана почувствовать, что у него нет прав на отца своего собственного ребёнка.       Несправедливость этого, созданная им самим, была ядом, который Таван мог почувствовать на вкус.       Слова Арана, поток горя и тоски, ударили Тавана как настоящий удар. Он слушал, и его собственное сердце раскрывалось всё шире с каждым разбивающим признанием. Когда Аран начал всерьёз рыдать, издавая звуки чистого, отчаянного горя, что-то в Таване сломалось, но не в гнев, а в яростную, защитную боль.       —Тише, тише, нет, нет, дорогой, не надо, —прошептал Таван, его голос дрожал от силы эмоций.       Его руки, сжатые по бокам, судорожно дёргались от желания протянуть их, прижать Арана к себе и поглотить каждую его дрожь. Но он держал все мышцы в напряжении. Он не заслужил этого. Пока нет. Он не мог — не хотел — брать то, на что у него не было явного разрешения.       Итак, он сидел там, как статуя мучительного самообладания, с глазами, полными слёз, наблюдая, как Аран разваливается на части.       —Ты не дурак, —сказал он дрожащим голосом, —Ты самый смелый и любящий человек, которого я когда-либо знал. Дурак — это я. Трус — это я.       Он вздохнул, заставив себя встретить полный слёз взгляд Арана.       —Я никогда не спрашивал... потому что был напуган. Напуган тем, что, если я дам тебе выбор, ты увидишь меня таким, какой я есть, и уйдёшь. Поэтому я просто... брал. Я заявлял о своих правах на тебя всеми возможными способами, не произнося ни слова, потому что думал, что, если я не скажу, то не смогу получить отказ. И это жалко, я знаю, и мне так жаль, Аран, —признание было унизительным, но это была правда, —Но у тебя есть на это полное право. У тебя больше прав на меня, чем у меня когда-либо было на тебя. Я принадлежу тебе, Аран. Каждая сломанная, испорченная часть меня. Ты владеешь мной с самого начала.       Он увидел мерцание в глазах Арана, смягчение среди боли, и это дало ему смелость продолжить, его голос понизился до грубого, прерывистого шёпота.       —Я знаю, что сейчас не заслуживаю просить о чём-либо. У меня нет права. Но... я прошу о шансе. Шансе доказать, что я могу быть мужчиной, которого ты заслуживаешь. Шанс заслужить, заслужить право... однажды попросить тебя, как положено, на коленях, стать моим. Официально. Во всех смыслах.       Он с трудом сглотнул, и новая слеза скатилась по щеке.       —Пожалуйста... просто подожди меня. Хотя я не имею права просить тебя ждать. Пожалуйста.       Это была самая уязвимая просьба в его жизни. Это не было требованием и не было самонадеянностью. Это была скромная, разбитая просьба о возможности стать достойным.       Аран посмотрел на него, на борьбу за контроль, разворачивающуюся в напряжённом теле Тавана, на искреннюю серьёзность в его глазах. Его собственное сердце, такое тяжёлое от горя, немного согрелось. Как он мог отказать этому человеку, когда тот смотрел на него таким взглядом? Когда он так раскрылся перед ним?       —Я верю тебе, —прошептал Аран, слова были тихими, но чёткими, —Я верю тебе.       Таван выдохнул дрожащим дыханием, как будто ему дали отсрочку казни.       —А ребёнок... —начал он, и его голос дрогнул, —Знак нашей любви... Боже, Аран, спасибо, что ты так это видишь. Спасибо, что не считаешь это цепью или ошибкой. Но ты должен знать... ты не просто хранитель знака. Ты — его источник. Ты — моя любовь. Вся моя любовь. Это не... Я делаю это, говорю это не потому, что ты беременный. Я говорю это, потому что это правда, и я был слишком труслив, чтобы сказать это прямо. Ты — всё для меня. И это никогда не изменится.       —Я знаю, —тихо сказал Аран, в его голосе звучала хрупкая уверенность, —Я в это тоже верю.       Наступила тяжёлая, но более мягкая тишина. Буря признаний прошла, оставив их обоих разбитыми, но связанными новым, хрупким взаимопониманием.       Через несколько мгновений Аран пошевелился, и усталость, казалось, проникла в его кости.       —Таван? —прошептал он, и слова были почти неслышны.       Таван сразу же насторожился:       —Да, любовь моя?       Аран на секунду замялся, немного ошеломлённый хриплым ответом, но затем усталость взяла верх:       —Я устал.       —Конечно, —сразу же ответил Таван, перейдя на осторожный, деловой тон, —Что тебе нужно? Я принесу тебе воды, одеяло...       —Можешь ли ты... —мягко прервал его Аран, уставившись на свои руки. Он снова замялся, затем поднял глаза и встретил взгляд Тавана с такой уязвимостью, что у того перехватило дыхание, —Можешь меня обнять? Просто... пока я не засну?       На мгновение Таван был уверен, что он ослышался. Затем смысл слов дошёл до него, и его накрыла волна эмоций, настолько сильная, что у него закружилась голова. Его зрение мгновенно помутилось, слёзы потекли по щекам, и ему было совершенно всё равно, что он не может их вытереть, из его горла вырвался сдавленный звук. Это было единственное, чего он хотел больше всего на свете, единственное, что, как он думал, он больше никогда не сможет сделать.       Он не мог говорить. Он только кивнул, быстрым, резким движением, слёзы свободно текли по его щекам. Двигаясь с бесконечной осторожностью, как будто приближаясь к испуганной птице, он подсел ближе. Он раскрыл объятия, в тихом, дрожащем вопросе.       На этот раз Аран не колебался. Он прислонился к предложенному пространству, перенеся свой вес на грудь Тавана. В тот момент, когда руки Тавана обхватили его — нежно, так нежно, с почтением, обычно проявляемым к чему-то святому, — Аран выдохнул дрожащий вздох, и его тело наконец-то расслабилось, избавившись от части своего ужасного напряжения.       Таван держал его, одной рукой обнимая голову Арана, а другой защищающе обнимая его спину. Он прижался губами к волосам Арана, как будто запечатывая клятву. Он держал его, чувствуя ровный ритм сердца Арана и новое, глубокое ощущение второго, крошечного сердцебиения, которое он теперь поклялся защищать.       —Я не хочу... проходить через это в одиночку, Таван, —пробормотал Аран, прижавшись к его груди, нарушив тишину.       Таван слегка усилил объятие, стараясь не причинить ему боль. Его сердце снова сжалось от боли, затрудняя дыхание. Он ещё не заслуживал этого, не заслуживал держать в руках нечто столь драгоценное, столь хрупкое, когда одним неверным движением мог разрушить это, когда он был так близок к тому, чтобы всё испортить. Но Аран был здесь, добровольно, позволяя ему остаться. Это была привилегия, которую Таван поклялся доказать, что заслуживает.       —Тебе не придётся, Ран. Мне так жаль, мне так жаль.       Затем Аран немного приподнял голову, глаза его были влажными, щёки мокрыми, и это скрутило Тавану сердце. Он поднял дрожащую руку, чтобы нежно обхватить лицо Тавана, вытирая бесконечные слёзы старшего.       —Пожалуйста, исцелись, Таван.       Таван слышал, как его сердце разбивается на куски, этот звук звенел в ушах, заглушая все остальные шумы, и он задыхался от рыданий, уткнувшись лицом в волосы младшего. Аран запутался пальцами в его волосах, и это прикосновение успокоило его измученные нервы.       То, как Аран произнёс эти слова... с такой убеждённостью, с такой верой, которой Таван знал, что ещё не заслуживает... Он постарается стать лучше, даже если умрёт, пытаясь это сделать.       Они долго оставались в таком положении, спутавшись в клубок на полу. Таван держал Арана, как спасательный круг, пока дрожащее дыхание младшего не успокоилось. Они оставались в таком положении, пока слёзы Тавана не высохли, оставив солёные следы на его щеках. Первым отстранился Таван, осознав неудобство их положения. Для Арана это, конечно, не могло быть более удобным, чем для него, поэтому он осторожно отодвинулся.       Аран вздрогнул от этого движения, и в его выражении лица мелькнула паника, когда Таван отстранился от объятий. Но Таван, увидев это, сразу же заставил его замолчать:       —Хэй, давай перенесём тебя на кровать, ладно? Можно я тебя подниму?       Аран медленно кивнул, всё ещё немного ошеломлённый и совершенно измотанный. Он ожидал, что Таван поможет ему встать или дойти до кровати. Но он слегка ахнул от удивления, когда старший просунул руку под его колени и поднял его, как невесту. Он ничего не сказал, просто остался под опекой старшего. Таван очень осторожно уложил его на матрас, затем на минуту исчез в коридоре и вернулся с бутылкой воды. Он налил ему стакан и поставил бутылку на прикроватный столик. Аран с благодарностью выпил воду, и его пересохшее горло обрело некоторое облегчение от настойчивого тупого жжения.       Когда Таван поставил стакан обратно, после того как Аран закончил, младший удержал его за запястье. Таван замер, всё его существо сосредоточилось на месте соприкосновения. Пальцы Арана были прохладными на его коже, хватка не сильная, но решительная.       —Не... не уходи, —прошептал Аран, его глаза были тяжёлыми, но в них читалась тихая тревога, —Пожалуйста?       Сердце Тавана, которое было сжато в кулак раскаяния, смягчилось, превратившись в нечто болезненное и нежное. Он медленно повернул руку, чтобы их ладони соприкоснулись, и переплёл свои пальцы с пальцами Арана.       —Я никуда не уйду, —пообещал он тихим и ровным голосом, —Я останусь здесь.       Таван приготовился скользнуть на пол рядом с кроватью, уже настроившись на роль покаявшегося стража. Но мягкое потягивание за руку остановило его.       Аран покачал головой, его тяжёлые сонные глаза были настойчивы. Тихонько перебирая ногами, он сдвинулся на матрасе, освобождая для него место. Приглашение было молчаливым, но неоспоримым.       Иди сюда.       Таван затаил дыхание. Он замер на секунду, разрываясь между желанием подчиниться невысказанному желанию Арана и страхом переступить эту хрупкую новую границу. Аран посмотрел на него усталыми, но ясными глазами и снова слегка потянул его за руку, ободряя.       Медленно, как будто ступая на священную землю, Таван сел на край кровати. Аран сразу же прижался к нему, положив голову на привычное место у Тавана на бедре, а телом ища тепло, которого он был лишён в гневе и горе. Он выдохнул дрожащим вздохом чистого облегчения.       Таван мог бы заплакать. Это — простой, доверчивый вес Арана на нём — было бесценным подарком. Осторожно, как будто обращаясь с чем-то, сделанным из лунного света и стекла, он поднял руку и обнял Арана, положив руку на изгиб его талии. Другая рука поднялась, пальцы слегка дрожали, когда они прочёсывали мягкие волосы Арана, его прикосновение было бесконечно нежным.       Долгое время они просто дышали вместе в тихой темноте. Затем Аран снова пошевелился. Он нашёл руку Тавана, лежавшую на его талии, и осторожно, намеренно поднял её. Он опустил её, прижав ладонь Тавана к своему животу.       Ткань рубашки Арана была мягкой, кожа под ней по-прежнему идеально гладкой, хранящей в себе чудесную тайну. Пока ничего не было ощутимо. Пока.       Но Таван замер, поражённый. Воздух вырвался из его лёгких дрожащим, бесшумным потоком. Весь его мир сузился до точки соприкосновения под его ладонью. Здесь. Наш ребёнок здесь. Жизнь, которую они создали, будущее, которое они едва не разрушили, любовь, ставшая осязаемой.       Слёзы снова наполнили его глаза, горячие и неудержимые, затуманивая зрение. Он не сдвинул руку. Не смел. Просто оставил её там, как клятву, как щит, как безмолвное приветствие.       Аран, почувствовав лёгкое дрожание руки Тавана, обнимавшей его, прижался ближе. Он накрыл руку Тавана своей, прижав её крепче к себе, как молчаливое послание о совместной заботе. Затем, с последним довольным вздохом, он полностью расслабился, и сон наконец погрузил его в безмятежный покой.       Таван не спал ещё долго после того, как Аран уснул, запечатлевая эту картину любви в своём сердце на все времена. Он исправится, он должен. Ради этого, ради потенциального будущего, которое им обещано, и ради возможности любить Арана как своего.       Ради Арана. Ради их будущего ребёнка. Ради себя.       Чтобы загладить прошлое, удержать настоящее и защитить будущее.       Он найдёт психотерапевта. Он примет любую помощь. Это будущее было его святым Граалем, ради которого он был готов работать. Он сделает всё, что нужно.       Он будет любить их искренне и правильно.